Стивен Эриксон 
Буря Жнеца. Том 2

Малазанская империя – 

Черная Фэнтези – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41613957
«Буря Жнеца. Том 2»: Эксмо; Москва; 2019
ISBN 978-5-04-099680-3
Аннотация

Неспокойно в Летерийской империи. Рулад Сэнгар, Император Тысячи Смертей, попал под демоническую власть своего колдовского меча, который дарит ему бессмертие. Тайная полиция Патриотистов начинает чистки среди подданных. Пророки больше не могут видеть грядущее. Дворец полон заговорщиков, чиновники коррумпированы, и ими движут только личные интересы. Старая Империя на грани войны с окружающими королевствами, которые не забыли давние обиды.
Великий флот эдур приближается к берегам древнего государства. Он несет бесчисленную армию со всех концов света. Среди них – два легендарных падших бойца, жаждущих скрестить мечи с проклятым Императором лично.
Кровопролитие в таких масштабах не останется без ответа и может изменить судьбу мира. Брутальный роман о войне, интригах и темной, неконтролируемой магии. Самая захватывающая эпическая фэнтези, которую можно себе вообразить.

Стивен Эриксон
Буря Жнеца. Том 2

© А. Андреев, М. Молчанов, П. Кодряной, перевод на русский язык, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Глену Куку 

Список персонажей

Летери

Тегол Беддикт, нищий горожанин
Бугг, слуга Тегола
Шурк Элаль, вольная пиратка
Скорген Кабан, первый помощник Шурк
Ублала Панг, безработный тартенал-полукровка
Ормли, член гильдии крысоловов
Рукет, главный следователь гильдии крысоловов
Карос Инвиктад, куратор Патриотистов
Танал Йатванар, личный помощник Кароса
Раутос Хиванар, магистр Свободного попечительства торговцев
Венитт Сатад, главный полевой агент Раутоса
Трибан Гнол, канцлер Новой империи
Нисалл, первая наложница старого императора
Джаналл, свергнутая императрица
Турудал Бризад, бывший консорт
Джанат Анар, политзаключенная
Сиррин Канар, дворцовый стражник
Бруллиг (шайх), номинальный правитель Второго девичьего форта
Йедан Дерриг (Дозорный)
Орбин «Правдолов», командир секции Патриотистов
Летур Аникт, управитель Дрена
Биватт, атри-преда Восточной армии
Пернатая ведьма, летерийка, рабыня Урут

Тисте эдур

Рулад, правитель Новой империи
Ханнан Мосаг, седа империи
Урут, мать императора и жена Томада Сэнгара
К’риснан, колдуны императора
Брутен Трана, эдур, придворный
Брол Хандар, наместник востока в Дрене

Появляются с флотом эдур

Йан Товис (Сумрак), атри-преда летерийской армии
Варат Тон, ее лейтенант
Таралак Вид, грал, агент Безымянных
Икарий, оружие Таралака
Хандари Кхалаг, военачальник тисте эдур
Томад Сэнгар, отец императора
Самар Дэв, ученая и ведьма из Семи городов
Карса Орлонг, воин тоблакаи
Таксилиец, переводчик

Оул’даны

Красная Маска, вернувшийся изгнанник
Масарк, воин из клана ренфайяров
Хадральт, вождь клана гейнтоков
Саг’Чурок, телохранитель Красной Маски
Гунт Мах, телохранительница Красной Маски
Торант, меднолицый
Натаркас, меднолицый

Беглецы

Сэрен Педак, летерийка, аквитор
Фир Сэнгар, тисте эдур
Кубышка, летерийка, сирота
Удинаас, летериец, беглый раб
Сушеный, дух-призрак
Силкас Руин, Взошедший тисте анди

Убежище

Улшун Прал, имасс
Руд Элаль, приемный найденыш
Хостиль Ратор, т’лан имасс
Тил’арас Бенок, т’лан имасс
Гр’истанас Иш’илм, т’лан имасс

Малазанцы

Охотники за костями
Тавор Паран, командующая Охотниками за костями
Лостара Йил, помощница Тавор
Кенеб, Кулак Охотников за костями
Блистиг, Кулак Охотников за костями
Фарадан Сорт, капитан
Мадан’тул Рада, лейтенант Фарадан Сорт
Свищ, приемный сын Кенеба
Клюв, маг, подчиненный капитана Фарадан Сорт

8 легион, 9 рота
4 взвод 
Скрипач, сержант
Битум, капрал
Корик, сэтиец-полукровка, морпех
Улыбка, морпех
Спрут, сапер
Флакон, взводный маг
Корабб Бхилан Тэну’алас, солдат
5 взвод 
Геслер, сержант
Ураган, капрал
Песок, морпех
Курнос, тяжелый пехотинец
Смекалка, тяжелый пехотинец
Уру Хэла, тяжелый пехотинец
Поденка, тяжелый пехотинец
7 взвод 
Шнур, сержант
Осколок, капрал
Хромой, морпех
Эброн, взводный маг
Хруст (Джамбер Валун), сапер
Синн, маг
8 взвод 
Хеллиан, сержант
Неженка, капрал 1
Дохляк, капрал 2
Бальгрид, взводный маг
Тавос Понд, морпех
Может, сапер
Мазок, взводный целитель
9 взвод 
Бальзам, сержант
Смрад, капрал
Горлорез, морпех
Гальт, морпех
Лоуб, морпех
Непоседа, взводный маг
12 взвод 
Том Тисси, сержант
Тульпан, капрал
Скат, тяжелый пехотинец
Джибб, средний пехотинец
Гнойник, средний пехотинец
Врун, средний пехотинец
Беллиг Харн, тяжелый пехотинец
13 взвод 
Урб, сержант
Рим, капрал
Масан Гилани, морпех
Таз, тяжелый пехотинец
Ханно, тяжелый пехотинец
Лизунец, тяжелый пехотинец
Воришка, тяжелый пехотинец
8 легион, 3 рота
4 взвод 
Правалак Римм, капрал
Милый, сапер
Шелковый Шнурок, сапер
Мелкий, тяжелый пехотинец
Затылок, тяжелый пехотинец
5 отделение 
Бадан Грук, сержант
Драчунья, морпех
Худышка, моряк
Неп Хмурый, маг
Релико, тяжелый пехотинец
Большой Простак, тяжелый пехотинец
10 отделение 
Примли, сержант
Охотник, капрал
Малван Трус, маг
Неллер, сапер
Мертвоголов, моряк
Молния, тяжелый пехотинец

Другие

Банашар, последний жрец Д’рек
Вифал, оружейник мекросов
Сандалат Друкорлат, тисте анди, жена Вифала
Нимандр Голит, тисте анди, потомок Аномандра Рейка
Фейд, тисте анди, потомок Аномандра Рейка
Кердла, дух в теле тощей рептилии
Телораст, дух в теле тощей рептилии
Онрак, т’лан имасс, развязанный
Трулл Сэнгар, тисте эдур, отступник
Бен Адаэфон Делат, маг
Менандор, одиночница (сестра Рассвет)
Шелтана Лор, одиночница (сестра Сумерки)
Сукул Анхаду, одиночница (сестра Пятнистая)
Кильмандарос, Старшая богиня
Чик, тисте анди
Котильон, Узел, бог-покровитель убийц
Эмрот, разбитая т’лан имасс
Вал, привидение
Старый дед Эрбат, тартенал
Умница, бывшая заключенная
Коротышка, бывшая заключенная
Пулли, ведьма шайхов
Сквиш, ведьма шайхов

Книга третья. Костяшки души

Осквернив
зверя, что в глубине
наших душ,
мы его кроткий взгляд,
столь невинный,
приучаем ко злу –
пусть сидит
в клетке наших грехов.

Я возьму
в свои руки судьбу,
чтоб вернуть
зверю веру в людей.
Разобью
цепи, что не дают
прочь бежать.
Зверь убьет, защищаясь,

мы убьем,
потому что хотим.
С наших рук
нам не смыть эту кровь,
чистоту
помыслов не вернуть.
Мрачный взгляд
волчьих глаз на лице

у тебя.
Этим ра́знимся мы,
и в душе
вместе зверь мой и я.
Не понять,
кто – ведет, кто – ведом.
Спроса нет
с невинно заблудших.

«Пес в переулке» 
«Признания» 
Тибал Фередикт 

Глава тринадцатая

Мы, потерпевшие кораблекрушение, собрались на остатках палубы и киля, затем спустились в изломанный остов. Ночной шторм развеялся по ветру.
Вокруг меня шептали молитвы, жестами отгоняли всякие беды, как тому приучили всех с детства, надо полагать. Сумей я вспомнить свои младые лета, мне бы тоже пришло в голову изображать что-то подобное.
Так что мне оставалось лишь смотреть, как крабы сгребают в кучу крошечные скелетики. То были хвостатые бесы с человеческими лицами, ястребиными когтями и множеством непонятных украшений, подчеркивавших залитое солнцем уродство.
Неудивительно, что в тот день я зарекся ходить в море. Шторм и разбитый корабль подняли нечестивое воинство и, вне всякого сомнения, еще больше были готовы обрушиться на этот проклятый остров.
И самое неприятное наблюдение из всех принадлежало все-таки мне: «Видимо, не всем бесам дано летать».
Вот только было ли все это поводом лишить себя глаз?

– Тобор-Слепец из Предела.

– Вот, друзья, наконец-то хоть одна красотка.
– Странные у вас вкусы.
– Это почему еще, а, грязный гробокопатель? Одного в толк не возьму: почему такие всегда ошиваются в компании безнадежных уродов? Достаточно поманить, и за ней любой бы пошел. Даже я. Так нет ведь, уселась с этим хромым, одноруким, одноухим, одноглазым, безносым… И как его земля только носит?
Третий их товарищ, еще не сказавший ни слова, незаметно покосился на старшего: спутанные волосы, торчащие веслами уши, выпученные глаза, пегие пятна – следы от огня – и лицо, напоминающее раздавленную тыкву. Горлорез быстро отвел взгляд. Не хватало еще расхохотаться, а смех у него в последнее время был визгливый и жутковатый, вгонявший окружающих в оцепенение.
Не припомню, чтобы когда-либо издавал подобные звуки. Аж самому не по себе.  Впрочем, пришлось же ему хлебнуть масляного пламени, вот горло и не выдержало. К счастью, проявлялось это, только когда Горлорез смеялся, а в последние месяцы – после тех… событий  – поводов для веселья почти не было.
– А вот и тавернщик, – заметил Смрад.
По-малазански здесь никто не говорил, так что они втроем могли сколько угодно обсуждать всех и вся.
– Ага, еще один слюни пускает, – осклабился сержант Бальзам. – А она с кем сидит? Худ меня побери, ничего не понимаю.
Смрад навалился на стол и медленно наполнил себе кружку.
– Они – доставка. Видите тот бочонок? Это для Бруллига. Похоже, кроме красавчика и мертвой девки, других добровольцев не нашлось.
Глаза Бальзама выпучились еще сильнее, чем были от природы.
– Мертвая! Чего ты городишь, Смрад? Знаешь, кто мертвый? Гнилой червяк у тебя в штанах, вот кто!
Горлорез посмотрел на капрала.
– Странные у вас вкусы. 
Он сдавленно булькнул, отчего оба спутника поморщились.
– А ты-то какого Худа ржешь? – строго спросил Бальзам. – Не сметь. Это приказ.
Горлорез больно прикусил язык. В мозгу кольнуло, глаза заволокли слезы. Он молча замотал головой. Я? Ржу? 
Сержант снова буравил взором Смрада.
– Мертвая, говоришь? А по виду и не скажешь.
Капрал отхлебнул эля. Рыгнул.
– Зуб даю. Эта девка уже порядочно мертва, пусть и умело скрывает.
Бальзам склонился над столом и стал расчесывать пальцами колтун на голове. На темное дерево посыпались белые хлопья.
– Нижние боги, – прошептал он. – Может, ей того… это… ну, сказать?
Смрад вскинул выгоревшие брови.
– Ага… Кхм, прошу простить, госпожа, но ради такой внешности и умереть не жалко. Вот вы, кажется, уже?
Горлорез снова булькнул.
– Госпожа, а что, красивый парик и дорогой грим вправду всё скрывают? – продолжал капрал.
Горлорез издал хлюпающий звук.
Посетители стали оглядываться.
Смрад глотнул еще эля. Он входил во вкус.
– Просто, знаете, вы никак не похожи на мертвеца.
Раздался визгливый, с присвистом смех.
Когда он смолк, в общем зале таверны повисла тишина, только громыхнула упавшая на пол кружка.
Бальзам уставился на Смрада.
– Доигрался. Всё неймется. Еще одно слово, капрал, и, клянусь, ты будешь мертвее, чем она.
– Чем это пахнет? – спросил Смрад. – Ну да, верно. Разложение вызывает возбуждение.
Щеки Бальзама надулись, лицо приобрело какой-то лиловатый оттенок. Пожелтевшие глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит.
Горлорез зажмурился, но глаза слишком хорошо запечатлели сержантскую рожу. Он прыснул, зажал рот руками и беспомощно огляделся.
Никто из посетителей так не произнес ни слова, все уставились на троицу. Даже красотка, которую сопровождал калечный олух, и сам олух, сверкавший единственным глазом из-под насупленных бровей, так и замерли рядом с бочонком эля. Тавернщик, который его принес, тоже разинув рот смотрел на Горлореза.
– Ну, теперь нас точно перестанут бояться, – подытожил Смрад. – Надеюсь, индейки тут не водятся, а то Горлица пошел исполнять брачные песни. А вам, сержант, будто голову «руганью» начинили – вот-вот взорвется.
– Это всё из-за тебя, скотина! – прошипел Бальзам.
– А вот и нет. Я, как видите, спокоен. Хоть, увы, компания у меня подобралась так себе.
– Хорошо, катись отсюда. Худом клянусь, Гилани даст фору этой…
– Вот только она живая, сержант. А значит, не в вашем вкусе.
– Я же не знал!
– Весьма жалкое оправдание, не находите?
– Погоди, Смрад, – вмешался Горлорез, тыкая пальцем в капрала. – Я-то ее тоже не раскусил. Еще одно доказательство, что ты треклятый некромант. И не надо тут изображать удивление, нас больше не проведешь! Ты всё знал, потому что чуешь мертвецов, их трупный смрад. И имечко какое подходящее. Бьюсь об заклад, Смелый Зуб не зря тебе его дал – уж он-то людей насквозь видит!
В таверну понемногу возвращалась жизнь, но теперь разговоры сопровождались суеверными жестами. По грязному полу заскрипели стулья, и группка местных незаметно просочилась на улицу.
Смрад пил эль и молчал.
Мертвая девка и ее спутник, с трудом удерживающий равновесие с бочонком на плече, направились к выходу.
– Уходят, – буркнул Бальзам. – А мы, как всегда, в меньшинстве.
– Не бойтесь, сержант, всё под контролем, – сказал Смрад. – Если, конечно, хозяин не решит составить им компанию…
– И пожалеет, – отозвался Горлорез.
Он встал и застегнул армейский дождевик.
– Везет вам, будете насиживать тут задницы в тепле. А снаружи, между прочим, мерзко и холодно.
– Заношу выговор за нарушение субординации, – проворчал Бальзам и постучал себе по лбу. – Вот сюда.
– Ну, тогда не страшно, – сказал Горлорез и вышел из таверны.

Шайх Бруллиг, тиран Второго Девичьего форта и будущий король Острова, развалилился в высоком кресле, которое раньше принадлежало тюремному надзирателю, и исподлобья глядел на двоих чужеземцев, что сидели за столом у входа в покои. Они играли в очередную дурацкую игру: костяшки, какая-то продолговатая деревянная миска и выщипанные вороньи перья.
– Два отскока, и выигрыш мой, – сказал один солдат.
Наверное. Учить язык исподтишка, по обрывкам фраз, – тот еще труд, впрочем, Бруллигу языки давались легко. Сначала шайхский, затем летерийский, фентский, наречия тисте эдур, мекросов, торговое, а теперь еще и это… малазанское .
Одно к одному. У шайха отняли инициативу с той же легкостью, что и кинжал, и боевой топор. Он вспомнил, как чужеземцы вошли в гавань: всего лишь горстка – неприятность, не более, как тогда казалось. К тому же были проблемы посущественнее. С моря на Остров надвигались огромные ледяные глыбы, и это куда страшнее любого флота или воска. Чужеземцы пообещали, что разберутся, а утопающий, как известно, и за соломинку ухватится.
Какое зрелище: будущий король Острова, смятый и размазанный бесчувственной глыбой. От одной мысли его парус сдулся, словно разодранный драконьими когтями. После всех трудов?..
Одно к одному. А не сами ли малазанцы притащили этот лед? С них станется: направили его по гуляющему течению, каких немало в это время года, а сами тут как тут, мол, давайте мы прогоним лед прочь. Бруллиг ведь не поверил ни единому слову, но вместо него тогда говорило отчаяние: «Спасите, и обещаю вам королевский прием на сколько пожелаете ». Те лишь улыбнулись.
Какой же я дурак. А то и хуже. 
И вот пожалуйста: два каких-то жалких взвода подмяли под себя Остров со всеми его жителями, а он – шайх – бессилен что-либо с этим поделать. Выход один – держать происходящее в тайне. Но с каждым днем это всё труднее и труднее. 
– Выигрыш в корытце. Вытащи костяшку, и он почти у тебя в кармане, – сказал второй солдат.
Наверное.
– Ты дыхнул, она скатилась! Шулер! Я всё видел.
– Я не дышал.
– Рассказывай! Тоже мне, Худов труп нашелся!
– Говорю тебе, в тот раз я не дышал. Вот, гляди: она в корытце. Не веришь?
– Дай взгляну… Ага! А вот и не в корытце!
– Чтоб тебя! Это ты вздохнул, вот она и сдвинулась!
– Я не вздыхал.
– Ну да, а теперь еще скажи, что не проигрываешь.
– Даже если и проигрываю, это не значит, что я вздохнул. Не в корытце она, посмотри сам.
– Погоди, вот сейчас я дыхну…
– Тогда я вздохну!
– Дышат победители, вздыхают проигравшие. Значит, я выиграл.
– Стало быть, ты жульничаешь, как дышишь?
Бруллиг медленно перевел взгляд на еще одного солдата, находившегося здесь с ним. Шабаш и все ведьмы его, ну что за красавица! Кожа темная, чарующая, а в раскосых глазах так и горит огонь влечения – о боги, да в их глубинах скрыты все тайны мироздания. А какой рот! Какие губы! Избавиться бы от тех двоих да, пожалуй, от ее жутких кинжалов, вот он бы тогда всласть поразгадывал эти тайны.
Я – король Острова. Почти. Еще неделя, и если никто из дочерей умершей королевы – чтоб им провалиться – не объявится, всё достанется мне. Почти король Острова. Значит, имею полное право так себя называть. И какая женщина не предпочтет мягкую и теплую постель первой королевской наложницы жалкому солдатскому существованию? Летерийская мода, знаю, но раз я – король, то и правила мои. А если шабаш будет против, что ж, утесы здесь высокие. 
– Снова этот взгляд. Берегись, Масан, – заметил один из сидевших за столом.
Женщина, которую звали Масан Гилани, выпрямилась и, вскинув гладкие сильные руки, по-кошачьи выгнула спину. Потертая туника обтянула ее полные груди, превратившиеся в два полушария.
– Всё в порядке, Лоуб. Пока он думает не головой, а тем, что ниже, его можно не опасаться.
Закончив потягиваться, она расслабилась и выпрямила безупречные ноги.
– Надо привести ему еще одну шлюху, – предложил солдат по имени Лоуб, сгребая костяшки в кожаный мешочек.
– Не надо, – возразила Масан Гилани. – Смрад чудом оживил предыдущую.
Но дело не в этом, ведь так?  Бруллиг усмехнулся. Ты сама меня хочешь. Обычно я куда нежнее, уверяю тебя. Просто надо было… злость сорвать. И всё.  Улыбка поблекла. Зачем же они так руками размахивают? Что ни слово, то жест. Странные они, эти малазанцы.  Он привлек внимание гостей и заговорил на летерийском – медленно и отчетливо, специально для них:
– Мне нужна прогулка. Ногам не хватает движения. – Подмигнул Гилани, та понимающе ухмыльнулась в ответ, отчего между ног возникло нарастающее напряжение. – Люди должны меня видеть, понимаете? Иначе пойдут слухи. Поверьте, жители Второго Девичьего форта прекрасно знают, что такое домашний арест.
– Твой эль тебе приносят сегодня, так оно? – спросил Лоуб, страшно коверкая язык. – Лучше ты будешь ждать оно тут пока. Мы гуляем тебя сегодня ночью.
Будто Госпожа свободы своей собачонке. Какая прелесть! А если я задеру ногу и помочусь на тебя, Лоуб, как тебе оно понравится? 
Эта троица Бруллига не пугала, в отличие от еще одного взвода в другой части острова. В нем состояла та тощая немая девчонка, которая умела появляться из ниоткуда. Интересно, как объяснили бы такой фокус шайхские ведьмы? Вспышка света – и вот она. Лоубу, Масан Гилани, Гальту – любому из троих – стоило лишь позвать ее по имени.
Синн. 
Вот подлинный кошмар, причем даже без клыков и когтей. Против нее придется выставить весь шабаш. Многие полягут. И к лучшему: эти ведьмы вечно путаются под ногами у избранных шайхских правителей. Скоро они явятся, будут вопить и ругаться, словно воронье над падалью. Только вот летать они не умеют. И даже плавать. Так что пересекать им пролив на лодках. А ну как Предел тоже весь во льду? Если смотреть отсюда, очень на то похоже. 
Солдат по имени Гальт встал со стула, поморщившись, потер поясницу и подошел к шпалере, занимающей всю стену. Краски выцвели от времени, а нижний левый угол был замаран кровью бедняги надзирателя, но все равно это был самый ценный предмет в доме. Вышивка изображала Первую Высадку поселенцев-летери, хотя на самом деле – далеко не первую. Корабли стояли на рейде где-то у берегов Предела. Навстречу пришельцам выплыли лодчонки фентов. Они везли приветственные дары, но знакомство не удалось: всех фентских мужчин перебили, а женщин и детей увели в рабство. Так поступили с первым поселением, затем с тремя следующими. Жители еще четырех, что южнее, поспешно оставили свои дома.
В конце концов летери обогнули полуостров Садон на севере моря Изгнания и прошли мимо мыса Лент в залив Гедри. Как раз там, в устье реки Летер, и был основан город Гедри – точно на месте Первой Высадки. Доказательством тому и служила шпалера, которой насчитывалось без малого тысяча лет. Нынче, однако, царило убеждение, что высадка произошла там, где находится столица, то есть гораздо выше по реке. Поразительно, как прошлое перекраивают в угоду настоящему. Будущий король, без сомнения, сделает из этого выводы. Шайхи привыкли к неудачам, считая себя народом, обреченным на жалкое существование. Стражи Берега, не сумевшие защититься от прожорливого моря. Всё это надлежит… исправить.
У летери тоже бывали поражения. И немало. Их история в здешних краях полна крови, предательств, лжи, бессердечия и жестокости, зато превозносится как подвиг.
Верно, так и до́лжно народу относиться к своей истории. И нам, шайхам, тоже. Ослепительный маяк на темном берегу. Как только стану королем… 
– Посмотри-ка сюда, – позвал Гальт. – Вот тут, по краю, надпись. Похоже на эрлинский.
– Похоже, но не он, – пробурчал Лоуб.
Перед ним на столе лежал разобранный кинжал: яблоко, пара заклепок со штифтами, деревянная рукоять в кожаной обмотке, крестовина с прорезью для клинка с хвостовиком. Солдат растерянно глядел на детали, как будто его сбили с мысли.
– Но тут буквы…
– У эрлинского и летерийского общий язык-предок, – пояснил Лоуб.
Гальт уставился на напарника с подозрением.
– А ты откуда это знаешь?
– Да ниоткуда, дубина. Просто услышал от кого-то.
– От кого?
– От Эброна, наверное. Или от Осколка. В общем, от кого-то умного – не важно… Худ побери, у меня от тебя голова разболелась. Как теперь его обратно собирать?
– Это что, мой кинжал?
– Сейчас – нет.
Он вдруг наклонил голову и сказал:
– Снизу на лестнице. Шаги.
В то же мгновение Гальт двинулся к двери, а руки Лоуба замелькали над столом. С невероятной быстротой он прикрутил яблоко на место и швырнул кинжал Гальту наперерез. Тот, не глядя, поймал, даже с шага не сбился.
Бруллиг вжался в кресло.
Масан Гилани поднялась, высвобождая из набедренных ножен жуткого вида длинные ножи.
– И почему я не со своим взводом, – сказала она и, сделав шаг к Бруллигу, добавила вполголоса: – Не двигайся.

Тот, судорожно сглотнув, кивнул.
– Эль несут, скорее всего, – предположил Лоуб, занимая позицию сбоку от двери.
Отомкнув замок, Гальт приоткрыл ее и выглянул.
– Похоже на то. Только шаги незнакомые.
– Что, не тот похотливый старикашка с сынком?
– Совсем нет.
– Понял.
Лоуб извлек из-под стола арбалет. Сразу видно, оружие из других краев: целиком железное или из металла наподобие летерийской стали. Тетива толщиной с мужской палец, наконечник заряженного болта в форме перекрестья – такой пробьет летерийский щит, словно тот из березовой коры. Солдат покрутил ручку, натягивая тетиву, и закрепил ее. Потом затаился в углу со стороны двери.
Пришельцы уже поднялись по лестнице. Гальт обернулся и о чем-то просигналил руками. Масан Гилани хмыкнула, послышался треск ткани, и Бруллиг ощутил между лопатками лезвие кинжала – оно прошло прямо сквозь спинку кресла.
– Веди себя как ни в чем не бывало, – велела Гилани, наклонившись. – Мы знаем, кто это, и догадываемся, зачем они здесь.
Гальт посмотрел на нее, кивнул и, распахнув дверь, вышел в коридор.
– Так-так, – протянул он по-летерийски с жутким акцентом, – это у нас капитан и ее первый помощник. Деньги кончаются так быстро? Зачем это вы приносят сюда эль?
– Чего-то он там сказал, капитан? – пророкотало из-за двери.
– Не важно, все равно неправильно.
Женщина. И голос… Бруллиг нахмурился. Он уже его слышал. Кончик кинжала впился больнее.
– Мы принесли эль для шайха Бруллига, – продолжала женщина.
– Хорошо очень, – ответил Гальт. – Вы оставляете, мы делаем, что он его получает.
– Мы с шайхом Бруллигом старые друзья. Я хочу с ним поговорить.
– Он занятый.
– Чем?
– Думает.
– Это Бруллиг-то? Что-то не верится. Да и ты еще кто такой, Странник тебя побери? Не летериец и не из местных заключенных, насколько можно судить по твоим приятелям, что рассиживают в таверне. Я поспрашивала: ты с того корабля, который бросил якорь в бухте.
– Это очень просто, капитан. Мы приходим, весь лед уходит. И Бруллиг – он нас платит. Гости. Королевский прием. Теперь мы вместе. Он всегда нас улыбается, добрый. Мы добрые тоже.
– Дураки, один другого добротнее, – прорычал мужской голос за дверью, принадлежавший, по всей видимости, старшему помощнику. – Уйди с дороги, дай бочонок поставить. У меня уже рука затекла.
Гальт оглянулся на Масан Гилани.
– Чего тебе? – спросила она по-малазански. – Мое дело маленькое – следить, чтобы у нашего приятеля все мысли были ниже пояса.
Бруллиг облизнул влажные губы. Я это знаю, она это знает – так почему я все еще поддаюсь? Неужели я настолько туп? 
– Пропустите, – тихо сказал он. – Я их успокою, а потом выпровожу.
Гальт опять посмотрел на Масан Гилани. Та ничего не ответила, но они явно о чем-то договорились. Солдат пожал плечами и сделал шаг в сторону.
– Заносят эль.
Вошли двое: Скорген Кабан по прозвищу Красавчик и следом за ним… верно, она.
– Шурк Элаль, какая встреча. – Будущий король улыбнулся. – Не постарела ни на день. Скорген, опускай бочонок, а то вывихнешь плечо, и к твоим болячкам добавится еще кособокость. Вбей краник и налей всем по кружке. Кстати, – добавил он, когда пираты увидели остальных военных (Скорген чуть не подскочил, заметив в углу Лоуба с арбалетом), – разрешите представить моих почетных гостей. Тот, что у двери, – Гальт, в углу – Лоуб, а красавицу у меня за спиной зовут Масан Гилани.
Шурк Элаль взяла стул, стоявший у двери, и поставила напротив кресла, в котором расположился Бруллиг. Села, закинула ногу на ногу и сцепила пальцы.
– Подлый обманщик и прижимистая сволочь, чтоб тебя. Будь ты один, я бы без промедления свернула твою жирную шею.
– Меня не удивляет твоя враждебность, – ответил Бруллиг, испытывая внезапную радость от того, что его стерегут малазанцы. – Однако твои обвинения ошибочны. Всё не так, как ты думаешь. Если бы ты дала мне возможность объяснить…
Шурк улыбнулась очаровательно и мрачно одновременно.
– Ты бы – и объяснил? Бруллиг, на тебя это не похоже.
– Люди меняются.
– Впервые слышу, чтобы это касалось мужчин.
Бруллиг хотел пожать плечами, но тогда острие кинжала распороло бы ему спину. Поэтому он лишь всплеснул ладонями.
– Давай просто забудем обо всем. Твоя «Бессмертная благодарность» здесь, в гавани, целая и невредимая. Товар разгружен, ты в немалом барыше. Уверен, тебе не терпится поскорее оставить наш славный остров за кормой.
– В этом ты прав, – подтвердила Шурк. – Но вот беда: нас, как бы сказать, не пускают. Выход из бухты перегородил какой-то гигантский корабль – я таких никогда не видела, – а у главной пристани пришвартовалась необычной формы боевая галера. Такое впечатление, что остров… – она мимолетно ухмыльнулась, – берут в блокаду.
Бруллиг вдруг перестал чувствовать кинжал. Масан Гилани, убирая оружие в ножны, отошла в сторону, затем заговорила, но на каком-то совершенно незнакомом языке.
Лоуб снова вскинул арбалет, навел его на шайха и ответил Гилани на том же наречии.
Скорген стоял на коленях у бочонка и вбивал в него краник.
– Во имя Странника, Бруллиг, что тут творится? – спросил он, поднимаясь.
– Ничего особенного, – ответили ему из дверей. – Твой капитан прав. Мы дождались.
У косяка, сложив руки на груди, стоял солдат по имени Горлорез.
– Отличная новость, а? – улыбаясь, обратился он к Масан Гилани. – Так что ты со своими прелестями и округлостями можешь отправляться на пристань. Уверен, Урб и прочие смертельно по ним истосковались.
Шурк Элаль осталась сидеть и, громко вздохнув, произнесла:
– Что ж, Красавчик, похоже, мы тут задержимся на какое-то время. Будь добр, разыщи кружки и налей всем эля.
– Мы теперь пленники?
– Нет, что ты, – ответила капитан. – Гости.
Масан Гилани, преувеличенно виляя отменными бедрами, освободила покои.
Бруллиг еле слышно застонал.
– Как я и говорила, – сказала Шурк вполголоса, – мужчины не меняются. – Гальт тем временем пододвинул еще один стул. – А ты здесь, я так понимаю, чтобы не дать мне придушить этого богомерзкого червяка?
– Увы. – Солдат мимолетно улыбнулся. – По крайней мере, пока.
– Так что за «друзья» там в гавани?
– Скажу по секрету, капитан, – Гальт подмигнул, – мы тут по делу, а этот остров – прекрасное место для штаба.
– Твой летерийский стал заметно лучше, я погляжу.
– Вы благотворно на меня влияете, капитан.
Горлорез всё еще стоял в дверях.
– Не распинайся, – сказал он. – Глаза тебя обманывают. Смрад говорит, она уже давно по ту сторону Худовых врат.
Кровь отхлынула от лица Гальта.
– Не понимаю, о чем он, – проговорила Шурк Элаль, обращая на солдата полный страсти взор. – Моих аппетитов это нисколько не умерило.
– Фу… как мерзко.
– И ты поэтому так напрягся, да?
Гальт поспешно утер пот со лба.
– А я еще на Гилани жаловался, – проворчал он.
Бруллиг заерзал в кресле. Одно к одному. Как у этих треклятых малазанцев всё ладится! Свободы страшно не хватает. 
– Эй, Красавчик, нельзя ли поживее с бочонком?

Один, оторванный от дома, среди своры недовольных солдат – худшего кошмара для командира не придумаешь. А когда ты посреди океана и гонишь всех вперед незнамо куда, добром это не кончится. 
Какое-то время армия держалась на злости. А потом, будто личинки оводов под кожей, зашевелилось осознание: родина желает своим воинам смерти. Близких – мать с отцом, жену или мужа – больше не увидеть. Сына или дочку не понянчить, гадая, от кого из соседей им достались глаза. Ни с кем не помириться, ни перед кем не загладить вину. Все, кого ты знаешь и любишь, всё равно что мертвы.
Это даже хуже, чем лишить армию добычи и жалованья. Так и до бунта недолго.
Мы служили империи. Взамен наших родных освобождали от налогов, они жили на наше жалованье, компенсации и пенсии. Многие из нас еще молоды, им не поздно уволиться и начать новую жизнь: без воплей, мечей и головорезов, жаждущих разрубить тебя пополам. Другим же всё равно, они просто страшно устали. 
Так почему мы до сих пор не разбежались? 
Видно, корабли не плавают в одиночку. 
Впрочем, Кулак Блистиг знал, что дело не только в этом. Запекшаяся кровь скрепляет надежнее клея. Прибавьте к тому ожоги от предательства, боль ярости. И командующего, который ради спасения армии пожертвовал своей любовью.
Блистиг денно и нощно стоял на палубе «Пенного волка», буквально в пяти шагах от адъюнкта, пока та всматривалась в суровые волны. Она ничем не выказывала, что у нее на душе, но есть чувства, которые человеку скрыть не под силу: например, горе. Глядя на напряженную спину адъюнкта, Блистиг задавался вопросом: сдюжит или нет?
И тогда кто-то – скорее всего, Кенеб, который понимал Тавор лучше кого бы то ни было, а порой и лучше ее самой, – принял судьбоносное решение. В Малазе адъюнкт потеряла помощницу. Причем не просто помощницу, а возлюбленную. Возлюбленную, конечно, заменить некем, но личный помощник командующему положен по уставу. Точнее, помощница, поскольку это непременно должна быть женщина.
Блистиг помнил ту ночь: потрепанный флот, зажатый между изморскими Престолами войны, в трех днях пути к востоку от Картула, начинал плавный разворот на север, чтобы обойти бурные и опасные проливы между островом Малаз и корельским побережьем. Склянки отбили одиннадцать, и адъюнкт в полном одиночестве стояла на баке, прямо за фок-мачтой. Ветер трепал дождевик, придавая адъюнкту сходство с раненой вороной. За левым плечом Тавор кто-то возник. Это место личного помощника командующего, место Ян’тарь. 
Тавор испуганно оглянулась и что-то сказала – слишком тихо, Блистиг не расслышал. Новая помощница отдала честь.
Адъюнкт одинока. Эта женщина тоже, и горе ее не менее глубоко, чем у Тавор, вот только в ней есть стержень – злоба, закаленная, как арэнская сталь. А еще – нетерпение, что сейчас весьма к месту. 
Твоя задумка, Кенеб? 
Конечно, Лостара Йил – в прошлом капитан Красных клинков, теперь такой же изгой, как и все, – едва ли захотела бы лечь в постель с женщиной. Да и вообще с кем-либо. Внешностью она, впрочем, не отталкивала, найдись среди окружающих ценители битого стекла. И пардийских татуировок. С другой стороны, адъюнкт тоже не стремилась к близости. Не та женщина. Слишком свежа утрата.
Со всего флота приходили донесения: офицеры сообщали, что среди солдат назревает бунт. Исключение, как ни странно, составляли морпехи; их, казалось, заботила только ближайшая кормежка да партия в «корытца». А донесения продолжали поступать, становясь всё тревожнее, однако адъюнкт не могла – либо не желала – обращать на них внимание.
Душевные раны убивают так же верно, как раны плоти, а залечить их нельзя. 
Так вот, Лостара Йил впилась в отрешенную Тавор как клещ. Личная помощница? Значит, будет помогать. Раз командующий не в состоянии отдавать приказы, руководство почти восьмитысячным подавленным войском возьмет на себя Лостара. Первым делом – жалованье. Флот идет на Клепт, крошечное королевство, истерзанное вторжениями малазанцев и гражданской войной. Нужно закупить припасы, но еще нужнее дать солдатам отпуск, причем не просто заплатив, но и посулив прибавку. В противном случае армия растворится при первом же заходе в порт.
Обеспечить всех армейская казна не могла.
Тогда Лостара выследила Банашара, бывшего жреца богини Д’рек, – выследила и взяла за горло. После этого деньги в армии не переводились.
Почему именно Банашар? Откуда у Лостары такие сведения? 
От Свища – от кого же еще? Вон он, заморыш, лазит по канатам с этими странными родичами бхок’аралов. Совсем оттуда не спускается, даже в самую непогоду. Как же он прознал про потайную мошну Банашара, да еще Лостаре рассказал? 
Так или иначе, Четырнадцатая армия вдруг разбогатела. Раздать всё и сразу – безумство, и Лостара это понимала. Достаточно, чтобы кто-то увидел деньги и пустил слух, а дальше пускай он сам разбегается по кораблям, как стая хорьков.
Солдат, впрочем, хлебом не корми, дай пожаловаться. Новый повод нашелся весьма скоро, и на сей раз помощница адъюнкта не знала, как ответить.
Во имя Худа, куда мы направляемся? 
Мы всё еще армия? Если да, то за кого воюем?  Оказалось, что никто не горел желанием становиться наемником.
Поговаривали, что как-то ночью Лостара Йил повздорила с адъюнктом. Из каюты Тавор доносились крики, ругань и даже, кажется, плач. А может, всё было не так. Может, Лостара брала командующего измором, как черви на службе у Д’рек, которые вгрызаются в корни земли и проедают себе дорогу. Так или иначе, адъюнкт словно… очнулась. А ведь всего несколько дней промедления, и Четырнадцатая распалась бы на части.
По армии прошел приказ: Кулакам и офицерам в звании капитана и старше собраться на «Пенном волке». Ко всеобщему изумлению, на палубу вышла сама Тавор Паран и выступила с речью. Специально вызванные чародеи Синн и Банашар сделали так, чтобы ее слова слышал каждый, до самого последнего матроса на мачтах и дозорного в «вороньих гнездах».
Худова, чтоб ее, речь.
И от кого – от Тавор. Молчаливее щенка у Тогговых сосцов, а ведь заговорила! Недолго, просто. Без изысков и красот. Каждое слово подобрано из пыли и нанизано одно за другим на жеваный шнурок. Их даже не пытались оттереть, чтобы придать лоск. Да и не было среди них самоцветов: ни жемчужин, ни опалов, ни сапфиров.
Необработанные гранаты – в лучшем случае. 
В лучшем случае. 
На поясных ножнах Тавор висела фаланга пальца, пожелтевшая и обугленная. Адъюнкт молчала, лицо у нее было усталое и постаревшее, а глаза – тусклые, как осколки сланца. Потом она заговорила – тихо, блекло и странно монотонно.
Однако ее слова глубоко врезались в память Блистигу.
– До нас были армии. Их преследовали названия, напоминая о встречах, о битвах, о предательствах. Всё это – тайный язык, который другим ни за что не понять и не постичь. Для Дассема Ультора, Первого Меча Империи, это Унтские равнины, Грисские холмы, И’гхатан и Ли-Хэн. Для «Мостожогов» – пустыня Рараку, Чернопесий и Моттский леса, Крепь, Черный Коралл. Для Седьмой армии Колтейна – Гэлорова гряда, Ватарский брод и день Чистой крови, Санимон и Падение.
Для кого-то из вас эти названия тоже что-то значат – там пали ваши товарищи, там развеян их прах. Они – треснувшие сосуды, в которых закупорена ваша скорбь и ваша гордость. И стоит вам где-то надолго задержаться, земля под ногами превращается в бездонную трясину.
Тавор опустила глаза – мгновение, еще – и снова вгляделась в мрачные лица выстроившихся перед ней солдат.
– Теперь такой язык есть и у нас, «Охотники за костями». Он зародился в Арэне, омытый в реке старой крови. Крови Колтейна. Не мне вам рассказывать. Вам это известно. У нас была и своя Рараку, и свой И’гхатан. Теперь есть и Малаз.
В ходе гражданской войны в Клепте побежденные армии было принято уничтожать. Не умерщвлять, нет, – каждому пленнику отрубали указательный палец на руке, которой он держит оружие. А потом искалеченных воинов отправляли восвояси. Двенадцать тысяч мужчин и женщин, чей удел отныне – сидеть дома, на шее у родных, и переваривать горечь поражения. Я позабыла про эту историю… пока мне не напомнили.
«Да,  – подумал тогда Блистиг, – и я даже знаю кто. Боги, да все знают». 
– Мы тоже искалечены. Искалечены сердцем. Вам это известно.
Именно поэтому мы носим на поясе кусок кости – в память об отрубленных пальцах. И да, от горечи нам тоже не уйти.
Тавор замолчала, погруженная в думы. Тишина грозилась разорвать череп изнутри.
– Отныне «охотника за костями» сможет понять только другой такой же «охотник», – продолжала адъюнкт. – Мы с вами плывем за очередным названием. Может статься, на этом наша летопись завершится. Сама я в это не верю, но будущее укрыто завесой туч, непроницаемой и непроглядной.
Остров Сепик находился под защитой Малазанской империи. Всех его жителей – мужчин, женщин и детей – перебили, зверски вырезали. Нам известно лицо врага. Мы видели черные корабли. Видели смертоносное колдовство.
Мы с вами – малазанцы. И останемся ими, как бы ни повелела императрица. Стоит ли ради этого идти на войну?
Нет, не стоит. Сострадание не повод, как и жажда мести. Но пока что ничего иного у нас нет. Мы с вами – «охотники за костями» и плывем на другой край света за очередным названием. Не Арэн, не Рараку, не И’гхатан, а оно станет для нас первым. Только нашим и больше ничьим. Ради этого стоит пойти на войну.
И это не всё. Однако я скажу вам лишь: «То, что ожидает вас в сумерках гибнущего мира, пройдет… без свидетелей».  Так говорила Ян’тарь.
И снова долгое, тяжелое молчание.
– Жестокие слова, даже обидные, коль скоро мы позволим себе подобное малодушие. А как ваш командир, я добавлю: мы сами себе свидетели, и этого хватит. Должно хватить. Ничего другого нам и не надо. 
Даже теперь, больше года спустя, Блистиг терялся в догадках, об этом говорила Тавор или нет. Да что там, он затруднялся даже сказать, о чем именно она говорила. О чем и зачем. Есть свидетели, нет свидетелей – какая кому разница?  Впрочем, ответ на этот вопрос был ему известен, хоть он и не смог бы внятно его выразить. Что-то в глубине души забурлило, словно под мутными водами сознания скрывались рифы, которые создавали течения, даже будучи невидимыми.
Боги, да есть ли в этом хоть какой-то смысл? У меня даже слов нет. 
А вот она нашла, чтоб мне пусто было. Нужные слова. В нужную минуту. 
«Без свидетелей». От этих слов веяло несправедливостью, против которой протестовало всё его существо. Молчаливый протест. Как и у всех других «охотников». Наверное. Нет, так и есть: я вижу по глазам. Вижу, как всем противна эта несправедливость. Наши поступки должен увидеть хоть кто-то. Хоть кто-то должен дать им оценку. 
Худ тебя дери, Тавор, до каких глубин тебе удалось достучаться? С чего ты взяла, что мы сдюжим? 
И никто ведь не дезертировал – непостижимо. Разум Блистига отказывался это принять. Странная ночь, странная речь.
По сути, она сказала, что нам не суждено увидеть родных и близких. Да, именно так. Или нет? 
Что же тогда нам остается? 
Видимо, держаться друг друга. 
«Мы сами себе свидетели».
Но хватит ли этого?
Наверное. До сих пор хватало. 
И вот мы здесь. На чужой земле. Флот объят пламенем. Боги, что на нее нашло? Не уцелело ни единого судна. Все сгорели и ушли на дно у этих проклятых берегов. Пути назад… нет. 
Ну что, «Охотники за костями», добро пожаловать в Летерийскую империю. 
Вот только радоваться тут, увы, нечему. 

Они прошли через предательские льды, зазубренной грядой заполонившие море и напиравшие на Предел Фентов, круша все на своем пути. Не осталось даже развалин, которых далекие потомки могли бы изучать, равно как и всякого намека на то, что среди этих скал когда-то жили люди. Лед не оставил ничего. Тем он и отличался от песка, который только заметал следы. Таков замысел яггутов: стереть все лишнее, оставив лишь голые камни.
Лостар поплотнее запахнулась в плащ с меховой оторочкой и последовала за адъюнктом на бак «Пенного волка». Корабль входил в узкую бухту, где стояли на якоре с полдюжины судов, в их числе и «Силанда». Головы гребцов-тисте анди укрыли плотной парусиной. Помнится, забрать костяной свисток у Геслера было непросто, а пользоваться им согласился только один солдат из двух взводов, которым доверили корабль с мертвецами, – тот капрал, Смрад. Синн к свистку даже прикасаться не стала.
Перед тем как разделить флот, солдат оперативно раскидали по разным ротам, а взводы перетасовали. Грядущая война требовала определенной подготовки, но, как и ожидалось, перемены мало кого воодушевили. До чего ж они упертые в своих привязанностях… 
Хоть бы нам удалось отстранить Блистига от полноценного командования, не то совсем сдал, хуже старого больного пса. 
Ожидая, пока Тавор заговорит, Лостар оглянулась и посмотрела на Престол войны, перегородивший выход из гавани. Единственный изморский корабль в этих водах. Оставалось надеяться, что его хватит.
– Где сейчас взвод сержанта Шнура? – спросила адъюнкт.
– На северной оконечности острова. Пока Синн сдерживает лед…
– Как она это делает? – в который раз допытывалась Тавор.
– Не могу знать, адъюнкт, – в который раз ответила Лостара и, помолчав, добавила: – Как полагает Эброн, эти льды умирают. Ритуал яггутов исчерпал свою силу. Судя по здешним скалам, уровень воды еще никогда не поднимался так высоко.
Адъюнкт ничего не сказала. Если не видеть ее бледное, как будто обескровленное лицо, такое впечатление, что ни холод, ни пронизывающий ветер ей нипочем. Волосы, подстриженные короче некуда, лишили ее последнего намека на женственность.
– Свищ утверждает, что мир уходит под воду, – заметила Лостара.
Тавор слегка повернула голову и посмотрела на темную завесу в вышине.
– А, Свищ… Та еще загадка.
– Он, похоже, умеет общаться с нахтами. Удивительный талант, надо сказать.
– «Общаться»? Да он как будто стал одним из них!
Лавируя между судами, «Пенный волк» приближался к каменному причалу. На нем стояли двое: судя по всему, сержант Бальзам и капрал Смрад.
– Спускайтесь, капитан, – приказала Тавор, – и сообщите всем, что мы сходим на берег.
– Слушаюсь.
«Твое дело солдатское , – напомнила себе Лостара Йил. Эта мысль исподволь преследовала ее, всплывая по сто раз на дню. – Все остальное не в счет». 

Небо на востоке только-только зарозовело. Отряд летерийских всадников проскакал по узкой прибрежной тропе, по левую руку – старая песчаная насыпь, по правую – непролазная чаща. Дождь закончился, оставив после себя липкий туман, которым ночь из последних сил цеплялась за день и в котором утопал стук копыт. Стоило последнему всаднику скрыться, так он и вовсе стих.
Вода в лужицах, мутная от грязи, перестала дрожать. Клубы тумана ускользнули за деревья.
За скачущим отрядом с высокого засохшего дерева наблюдала сова. Люди давно уже проехали, а она не улетала, сидела неподвижно, уставившись огромными немигающими глазами на кустарник вперемешку с колючками, буйно разросшийся среди чахлых тополей. Птица беспокоилась. Хищнический инстинкт подсказывал ей: тут что-то не так.
Вдруг подлесок подернулся рябью, будто под мощной бурей – хотя не было ни ветерка, – и на его месте из ниоткуда возникли люди.
Сова решила подождать еще. Несмотря на голод, ее мозг испытал странное удовлетворение и тут же – пустоту, словно что-то… покинуло его.

Флакон перекатился на спину.
– Всадники, три с лишним десятка. Броня легкая, вооружены пиками. Стремена необычные. Худов дух, голова прямо раскалывается. Терпеть не могу Моккру…
– Хватит скулить, – отрезал Скрипач.
Он ждал, пока подойдет остальной взвод, за исключением разлегшегося на земле мага. В нескольких шагах своих собирал Геслер.
– Они точно ничего не почуяли?
– Головные разведчики едва по нам не проехались. Было что-то… в одном из них особенно. Как будто он… как будто его, не знаю, натаскали. Либо так, либо дело в этом хре́новом побережье, где нам не рады…
– Мне нужно только «да» или «нет», – снова перебил его Скрипач.
– Нужно было подстеречь их и перерезать, – проворчал Корик, проверил, надежно ли привязаны талисманы, а затем принялся за ремни на своем необъятном рюкзаке.
Скрипач мотнул головой.
– Никакой резни. Терпеть не могу драться в сырых сапогах.
– Какого ж рожна вас занесло в морпехи, сержант?
– Так совпало. Кроме того, с летерийцами нам приказано пока не пересекаться.
– Хочу есть, – сказал вдруг Флакон. – То есть нет. Это мысли совы. Проехали. Короче, вы не поверите, каково смотреть ночью глазами совы. Светло, как ясным днем в пустыне.
– Пустыня, – отозвался Битум. – Скучаю по пустыне.
– Достань тебя кто-нибудь из выгребной ямы, ты и по ней бы скучал, – гоготнула Улыбка. – Кстати, сержант, а вот Корик держал всадников на прицеле.
– Я тебе что, старший брат? – взревел Корик и, передразнивая Улыбку, пожаловался: – Сержант, а вот он пописал и не встряхнул хозяйство! Я видела, видела!
Улыбка засмеялась.
– Видела? Да для этого мне бы пришлось подойти вплотную! Не дождешься, полукровка.
– А девка растет, – оценил Спрут.
Корик лишь пропыхтел что-то неразборчивое.
– Так, умолкли, – приказал Скрипач. – Мы не знаем, кто еще скрывается в этой чаще или пользуется этой дорогой.
– Нет тут никого, – выговорил Флакон, медленно привстал и схватился за голову. – Ух, спрятать четырнадцать пыхтящих и пердящих солдат – та еще задачка. Что же будет, когда мы окажемся рядом с поселениями.
– Поверь, заткнуть одного вечно ноющего мага куда труднее, – сказал Скрипач. – Ладно, всем проверить снаряжение, и выдвигаемся. Как заберемся поглубже в лес, встанем на дневку.
На пути к этим берегам «охотники за костями» целый месяц приучали себя спать днем, а бодрствовать ночью. Выяснилось, что это ох как непросто. Впрочем, теперь уже перестроились почти все.
Хотя бы загар сошел. Если не считать золотокожего сержанта с его щетинистым капралом. 
Скрипач присел рядом с Геслером.
– Твои готовы?
Геслер кивнул.
– Пехотинцы жалуются. Говорят, доспехи могут заржаветь.
– Главное, чтобы не сильно скрипели.
Скрипач взглянул на продрогших солдат Геслера, потом на своих.
– Тоже мне, войско, – пробормотал он.
– Тоже мне, вторжение, – поддакнул Геслер. – Не знаешь, подобное кому-нибудь прежде в голову приходило?
Скрипач пожал плечами.
– Если вдуматься, в плане есть резон. Странный, но все же. Разведчики в один голос доносят, что силы эдур сильно растянуты. Зато всяких угнетенных не счесть – взять хоть тех же летерийцев.
– Знаешь, те всадники не очень-то походили на угнетенных.
– Нет смысла спорить, сами в конце концов все увидим. Ладно, поднимай своих, продолжим вторжение.
– Секунду. – Геслер положил покрытую шрамами ладонь Скрипачу на плечо. – Скрип, она сожгла все корабли к Худовой матери.
Сержант поморщился.
– Заставляет задуматься, не так ли?
– О чем? Хочешь сказать, что здешние дозорные заметили пламя? Или что отступать нам теперь некуда?
– Худов дух, полегче, я за тобой не поспеваю! Что до первой мысли, то на месте этой треклятой империи я бы еще до заката выслал все войска к побережью. Неважно, насколько наши взводные маги успели поднатореть в Моккре, в конце концов мы облажаемся. Рано или поздно.
– До или после того, как начнем проливать кровь?
– Скажи еще, когда начнем убивать тисте эдур, Худ их дери. Я так далеко не загадываю.
– Если на нас кто-то наткнется, наша задача хорошенько их вымотать, а затем удрать.
– Ага, и при этом умудриться выжить. Лучше некуда. А если летерийцы нам не обрадуются?
– Придется воровать. В остальном план не меняется.
– Нужно было высадиться всем скопом, а не посылать одних морпехов. И что бы делали эдур, увидев перед собой стену щитов?
Скрипач потер загривок. Вздохнул.
– Геслер, ты прекрасно знаешь, что они могут сделать. Только в этот раз Быстрый Бен и его пляски в воздухе не спасут. Нас ждет ночная война. Засады. Вылазки. Ударили и скрылись.
– Без путей к отступлению.
– Именно. Потому и спрашиваю: зачем сжигать корабли? Чтобы показать им, что мы здесь, или показать нам, что бежать некуда? Или за тем и за другим.
– «Мы сами себе свидетели», – проворчал Геслер, повторяя слова адъюнкта. – Всё, уже пора?
Скрипач, пожав плечами, привстал.
– Похоже на то. Ладно, двигаем, а то уже громче птиц шумим.
Солдаты углублялись в прелый, гниющий лес, а сержанта не покидал последний вопрос Геслера. Всё так, адъюнкт? Уже пора?  Всего два взвода против целой империи. Помощи и поддержки ждать неоткуда, а жизни солдат зависят от одного-единственного взводного мага. А если Флакона убьют в первой же стычке? Тогда всё, конец. Надо приставить к нему Корабба и молиться, чтобы удача продолжала вести старого мятежника. 
Что ж, они хотя бы снова при деле. И под ногами твердая почва. Сойдя на берег, они шатались как пьяные – при иных обстоятельствах это было бы даже смешно. Вот только, попадись мы в таком виде какому-нибудь патрулю, было бы не до смеха.  Хвала Худу, сейчас все твердо стоят на ногах. Ну, насколько возможно, когда продираешься через заросли, ямы, укрытые мхом и спутанные корни. М-да, как будто я снова в Чернопесьем лесу… Нет, Скрип, гони прочь эти мысли. Смотри вперед. Смотри только вперед. 
Над головой, между переплетенными, будто по воле безумной ведьмы, ветвями, проступало светлеющее небо.

– Еще хоть одна жалоба, и я отсеку себе левую сиську.
Солдаты во все глаза уставились на нее. Отлично, значит, угроза, как всегда, сработала.
– Повезло, что рядом была вода и вы протухли, – сказал Таз.
Сержант Хеллиан сурово взглянула на верзилу. Это кто тут протух? Я? 
– Пехотинцы – кретины. Вот так-то.
Прищурившись, она попыталась сосчитать, сколько бочонков с ромом ей удалось спасти из трюма, пока пламя не поглотило его. Шесть. Или нет, десять… Девять. Она обвела рукой двоящуюся добычу:
– Расчехляйте рюкзаки, и каждый берет по бочонку.
– Сержант, а нам разве не следует встретиться с Урбом и его взводом? Они должны быть где-то рядом, – сказал капрал Нежняк Дыхалка, потом добавил другим голосом: – Согласен. Таз, припомни, как ты на нас вышел.
– Да не помню я. Темно было.
– Погоди-ка. – Палубу – тьфу ты, землю – под ногами вдруг качнуло, и Хеллиан шатнулась в сторону. – Ты ж не из моего взвода, Таз. А ну проваливай.
– С радостью, – ответил пехотинец, вглядываясь в окружающую их гряду деревьев. – И вот еще: выпивку тащить я не собираюсь. Сержант, да на вас живого места от ожогов нет.
Хеллиан выровнялась.
– Разговорчики! Это жизненно важный груз, и точка… Но должна предостеречь. То пожарище по-любому кто-то видел. Надеюсь, что недоумок, который его устроил, сам превратился в кучку пепла. Очень надеюсь. В общем, пламя наверняка увидели.
– Сержант, сгорели вообще все корабли, – подал голос другой солдат: бородатый, широкогрудый, кряжистый, как дуб, и наверняка такой же тупой. Как же его?..
– А ты еще кто?
Тот удивленно заморгал.
– Бальгрид.
– То есть, Бульк, хочешь сказать, какой-то недоумок нарочно запалил каждый корабль? Так, что ль? Ага, рассказывай.
– Кто-то идет, – шепотом оповестил всех взводный сапер.
Имя у него еще такое… глупое. Вечно из головы вылетает. Наверное? Нет. Порой? Возможно? А, Может. Сапера зовут Может. Его приятеля – Мазок. А этого, высоченного, – Тавос Понд. Как он жив-то до сих пор с таким ростом? Просто чудо, что ему еще стрелу промеж глаз не засадили. 
– Лук есть у кого? – спросила Хеллиан.
В кустах зашуршало, и на темную поляну вышли двое.
Сержант вгляделась в первого, чувствуя, как внутри все закипает от гнева. Она задумчиво почесала подбородок, пытаясь вспомнить, чем же ей не угодил этот печального вида воин. Гнев растаял без следа, сменившись глубокой симпатией.
Таз вышел вперед.
– Сержант Урб, хвала Худу, вы нас нашли.
– Урб? – спросила Хеллиан, нетвердой походкой подошла ближе и вгляделась в широкое лицо. – Так это ты, что ль?
– Я смотрю, ты добралась до рома?
– Она погубит себе печень, – заметил у нее из-за спины Мазок.
– Печень у меня будь здоров, солдат. Надо только отжать слегка.
– То есть отжать?
Хеллиан вперилась во взводного целителя.
– Резчик, по-твоему, я печени не видела? Обычная губка, сочащаяся кровью. Вываливается, стоит кого-нибудь раскроить.
– Это скорее легкое, сержант. Печень – она сплющенная такая, грязно-коричневого или лилового…
– Неважно, – отмахнулась Хеллиан и снова обратилась к Урбу: – Одна сдохнет, вторая останется. Выживу. Вот, – шумно выдохнула она, Урб аж отшатнулся. – Друзья, я в самом лучшем – пре-от-лич-ней-шем – расположении духа. И раз все собрались, тогда вперед, выполнять поставленную задачу – ведь какая-то задача у нас есть? – Она улыбнулась капралу. – Что скажешь, Нежняк Дыхалка?
– Полностью поддерживаю, сержант.
– Отличный план, сержант.
– Зачем ты постоянно так делаешь, капрал?
– Как?
– Как?
– Здесь, кроме Булька, все хорошо слышат…
– Я теперь тоже нормально слышу, сержант.
– Да? Тогда кто у нас туг на ухо?
– Никто, сержант.
– И незачем так орать. Бульк все слышит, а если не слышит, то стоило его бросить на корабле вместе с тем, длинным, у него еще стрела из головы торчит, – всё одно толку от них никакого. Слушай меня: нам нужны серокожие душегубцы, которые прячутся в этих деревьях. Ну, то есть за ними. В дереве сидеть небось неудобно. В общем, идем за деревья и ищем. Но сперва каждый берет по бочонку, и можно выступать.
Ну, чего зенки вылупили? Я тут командую, а еще у меня целый новый меч – таким откромсать вот эти сиськи раз плюнуть. Так что пошевеливаемся, враг не дремлет. Вон там, за деревьями.

Вид у Гнойника был вороватый, как у хорька, забравшегося в курятник. Он утер нос рукой, сощурился и сказал:
– Перекличка закончена, командир. Все в сборе.
Кенеб кивнул. За спиной у него кто-то с шумом скатился по склону.
– Тихо там!.. Так, Гнойник, теперь разыщи капитана и отправь ко мне.
– Слушаюсь.
Солдаты чувствовали себя уязвимыми. Оно и неудивительно. Одно дело, когда один-два взвода уходят в дозор, а за ними следует армия: есть куда отступить. Сейчас же, случись что, оставалось только разбегаться. А командовать-то этим затяжным и беспорядочным предприятием Кенебу. Как тут не тревожиться? В его подчинении ударный батальон из шести взводов – спрятать такую ораву почти невозможно. Да и магов ему оставили самых посредственных: просто потому, что батальон двигался в арьергарде с четким приказом не вступать ни в какие столкновения. Остатки легиона – множество небольших подразделений по десятку солдат в каждом – рассеяны по всему побережью на тридцать лиг и готовы начать скрытое вторжение, которое может затянуться на месяцы.
После отхода из Малаза в структуре Четырнадцатой армии произошли существенные изменения. Основным средством связи должна была стать магия, для чего всех колдунов, шаманов, заклинателей и чародеев собрали в единый реестр. У морпехов, среди которых теперь было поровну пехотинцев и саперов, взводных магов обязали овладеть кое-какими ритуалами Моккры, чтобы те умели накладывать маскировку, поглощать звуки, путать запахи.
Все это наводило только на одну мысль. Она знала. С самого начала знала, куда мы направляемся. И готовилась.  Как всегда, ни слова офицерам. Адъюнкт совещалась только с мекросским оружейником да тисте анди с Плавучего Авали. Что они вообще могут знать об этих землях? Никто из них тут даже ни разу не бывал. 
Кенебу хотелось верить, что они наткнулись на два корабля эдур, отбившихся от остального флота в ходе шторма, по чистой случайности. Потрепаны они были так, что еле плыли, дальше дело за морпехами. Но потрудиться пришлось изрядно: понимая, что терять нечего, тисте эдур дрались до последнего, даром что валились с ног от голода и жажды. В плен взяли только офицеров – остальных солдат пришлось убивать.
Пытки тоже были кровавыми. Из пленников вытянули немало, но наиболее ценными для этой странной кампании все же оказались сведения из судовых журналов и карт. Да уж, «странной». Еще мягко сказано. Конечно, тисте эдур насылали эскадры на нашу империю – пока она еще была нашей – и вырезали на корню целые народы, которые мы якобы защищаем. Но это все заботы Ласиин, разве не так? 
Адъюнкт, кстати, от своей должности так и не отказалась. Не странно ли, учитывая, что Императрица сделала все, чтобы избавиться от своей правой руки? Да и что вообще произошло той ночью в Паяцевом замке? Из всех, кто мог хоть что-то рассказать, выжили только Тавор и сама Ласиин. Ян’тарь погибла. Калам Мехар – тоже. Боги, от этой утраты мы еще долго не оправимся.  Кенеб никак не мог отделаться от подозрений: а не спланировала ли Императрица всю эту заварушку в Малазе заранее, на пару со своим драгоценным адъюнктом? Но каждый раз память подсовывала одни и те же доводы в опровержение. Она бы ни за что не согласилась на смерть Ян’тарь. Худов дух, да Тавор сама чуть не погибла там, на пристани. А Калам?  Да что уж там, даже Тавор Паран не настолько жестока, чтобы в угоду лжи оставить виканцев умирать. Или же нет?
Однако Ласиин подобное уже проворачивала. Взять хоть Дюджека Однорукого с его Войском. В тот раз целью было полностью уничтожить «Мостожогов» – по крайней мере, так казалось. Что же мешает… повторить? 
А если бы мы взяли и вошли в город? Если бы перебили всех, кому хватило глупости встать у нас на пути? Что случилось бы, пойди мы за Тавор на Паяцев замок? 
Гражданская война – вот что. Других вариантов нет, сколько Кенеб ни ломал над этим голову последние месяцы.
Нехорошие мысли и предчувствия глодали не только его. Блистиг потерял веру во что бы то ни было, и прежде всего в себя. В его глазах будто залегла тень будущего, которую видел только он. Умом он все давно для себя решил, и только тело отказывалось подчиниться, отчего Блистиг напоминал бродячего мертвеца. «Охотников» покинули и Красные клинки во главе с Тином Баральтом, хоть это, впрочем, не так печально. Да уж, если вдуматься, от близкого окружения Тавор никого-то и не осталось. Вырезали всех. Хвала Худу, я никогда не входил в число приближенных… Потому и торчу здесь, посреди леса, по колено в замшелом болоте. 
– Все собрались и ждут, Кулак.
Кенеб дернул головой: перед ним стоял капитан. И давно она здесь?  Прищурившись, он посмотрел на сереющее небо. Проклятье. 
– Отлично. План такой: двигаться в глубь континента, пока не выйдем из болот.
– Хорошо.
– Ах да, капитан, вы нашли себе подходящего мага?
Глаза Фарадан Сорт на мгновение сузились, она вздохнула. В белесом свете лицо ее казалось еще более угловатым.
– Думаю, да, Кулак. Я возьму Клюва. Из взвода сержанта Ворчуна.
– Клюва? Вы уверены?
Капитан пожала плечами.
– Невелика потеря, его все равно не любят.
– Никто вас, капитан, на верную смерть не посылает. – Кенеб говорил тихо и слегка раздраженно. – Я вообще не уверен, что эта затея с магической связью сработает. Стоит паре взводов потерять магов, все рассыпется, и вы останетесь единственным связующим звеном между нашими частями…
– Если сумеем раздобыть лошадей, – уточнила она.
– Именно.
Фарадан Сорт долго смотрела на него молча, затем сказала:
– У Клюва есть навыки следопыта, Кулак. В определенном роде. Он говорит, что чует магию. Думаю, это поможет нам отыскивать своих.
– Отлично. Тогда пора выдвигаться, капитан.
– Так точно, Кулак.
Вскоре небольшой батальон под командованием Кенеба начал пробираться через зловонную черную трясину. Припекало солнце. Тучами роились голодные насекомые. Разговаривали мало.
Сомневаюсь, чтобы эта затея была кому-то по душе. Отыскать местных угнетателей тисте эдур и перебить. Освободить летерийцев, поднять восстание. Одним словом, разжечь гражданскую войну. А ведь мы бежали из Малазанской империи как раз затем, чтобы подобного не допустить. 
То есть мы несем чужому народу то, чего не пожелали бы самим себе. Подозрительно как-то. 
Отмыться после такого будет потруднее, чем от болотной грязи. Нет, адъюнкт, нам такое не по нраву. Совсем не по нраву. 

Клюв ничего в этом не соображал. И раз уж на то пошло, если бы кто-то сказал, что он вообще ни в чем не соображает (ну, может, разве что в колдовстве), он бы даже не спорил. Одно, впрочем, он знал точно: его никто не любит.
Висеть рядом с ножнами на поясе у этой жутковатой женщины ничего хорошего не сулило. Лицом она напоминала Клюву мать, и одного только этого должно было хватить, чтобы пресечь на корню всякое желание. Должно было – но не хватало. Отвратительно, если задуматься, но он не задумывался. Почти. Впрочем, в отличие от матери, капитан не гнобила Клюва по поводу и без, чем, безусловно, располагала к себе.
Разговор с новыми знакомыми он начинал обычно так: «Я дурачок, сын очень богатых и благородных родителей». Затем он говорил: «Я пошел в армию, чтобы быть среди равных». Дальше разговор почему-то не клеился, и Клюва это расстраивало.
Он бы с радостью водил дружбу с другими взводными магами, но и в беседах с ними не мог вполне передать свою глубокую любовь к магии.
– Тайна, – говорил он, постоянно кивая. – Тайна ведь, да? И поэзия. Вот что такое колдовство. «Тайна и поэзия» – так, по крайней мере, мама говорила моему брату, залезая к нему в постель по ночам, когда отец был в отлучке. – «Жизнь наша, мой милый, – это тайна и поэзия». Я притворялся, что сплю, потому что однажды я встал и она очень сильно меня побила. Обычно она так не делала – ну то есть сама, кулаками. Этим вовсю занимались мои наставники. Но тогда она прямо вышла из себя. Наш домашний целитель сказал, что я едва выжил той ночью. Вот так я и узнал, что такое поэзия.
До сих пор чудо под названием колдовство оставалось его главной, а возможно, и единственной любовью. Впрочем, Клюв почему-то верил, что однажды встретит спутницу жизни: красивую и такую же глупую, как он. Слушая все эти рассказы, – а от волнения Клюв еще имел обыкновение заговариваться, – другие маги лишь не мигая смотрели на него. Кое-кто потом молча обнимал Клюва и уходил. Один маг так и вовсе расплакался. Клюва это напугало.
Собеседование батальонных магов капитан закончила на нем. Он стоял вторым в шеренге.
– Откуда ты родом и кто вбил тебе в голову, что ты дурачок?
Клюв не вполне уловил суть вопроса.
– Я родился в великом городе Квон на континенте Квон-Тали в Малазанской империи, самом просвещенном месте в мире, которым правит маленькая Императрица, – как мог, ответил он. – Дурачком меня называли все наставники, уж им-то виднее. Никто с ними не спорил.
– Кто обучал тебя колдовству?
– За конюшего в загородной усадьбе у нас была ведьма-сэтийка. Она объяснила мне, что для меня чародейство как одинокая свеча во тьме. Одна-единственная свеча. Сказала, все прочие свечи у меня в голове погасли, чтобы эта горела ярче. Потом показала свою, сэтийскую магию, которой владела лучше всего. А еще она постоянно откуда-то приводила других слуг, других людей, которые владели другой магией. Путями , как они их называли. Все они как разноцветные свечи: серая – Моккра, зеленая – Руз, белая – Худ, желтая – Тир, синяя…
– Ты владеешь Моккрой?
– Да. Прикажете показать?
– Потом. Сейчас ты идешь со мной, Клюв. Я забираю тебя у взвода.
– Хорошо.
– Мы с тобой будем путешествовать отдельно ото всех, скакать от отряда к отряду, обеспечивая связь.
– Скакать – то есть верхом?
– Да. Умеешь?
– Моя семья разводила лошадей. Квонская порода лучшая в мире. Так что это почти как еще одна свечка у меня в голове. Ведьма, правда, сказала, что нет, просто я таким родился: верховая езда заложена во мне точно так же, как письмо – в чернилах.
– А сумеешь отыскать другой взвод, если он будет скрываться под волшебной маскировкой?
– Конечно, сумею. Я чую магию. Огонек моей свечи начинает дрожать и склоняется в сторону, откуда идет колдовство.
– Отлично, Клюв. Теперь ты подчиняешься капитану Фарадан Сорт – мне. Я выбрала тебя среди остальных.
– Хорошо.
– Собирай вещи и следуй за мной.
– Как близко?
– Как будто висишь у меня на поясе рядом с ножнами. И да, Клюв, лет-то тебе сколько?
– Я сбился со счета. Было три десятка, но уже прошло шесть лет, так что не знаю.
– А сколько путей… сколько свечей тебе известно?
– Много. Все.
– Прямо все?
– Последние два года у нас служил феннский кузнец-полукровка. Он как-то попросил меня перечислить, а потом сказал, что это все. Так и сказал: «Это все, Клюв».
– И больше ничего?
– Нет, только сделал мне этот ножик. – Клюв похлопал по внушительному тесаку на поясе. – А потом сказал: «Беги из дома, вступи в малазанскую армию, там тебя за глупость бить не будут». Я послушался. Мне тогда было на год меньше трех десятков. С тех пор меня и правда больше не били. Никто меня не любит, но и больно не делает. Хотя я и не думал, что в армии будет так одиноко.
Капитан пристально глядела на Клюва, как это обычно делали его собеседники.
– Тебе приходилось защищаться или давать кому-то отпор с помощью магии? – спросила она наконец.
– Нет, не приходилось.
– А с родителями или с братом ты потом общался?
– Брат наложил на себя руки, а родители умерли – в тот вечер, когда я ушел из дома. Вместе с наставниками.
– Как это случилось?
– Не знаю, – вздохнул Клюв. – Помню только, что показал им свою свечу.
– Кому-нибудь еще ты ее показывал?
– Целиком – нет, больше нет. Кузнец сказал, это только на крайний случай.
– И тем вечером был крайний случай?
– Да, был. Помню, кузнеца высекли и погнали со двора – за то, что дал мне этот ножик. Потом полезли ко мне, хотели отобрать. И вдруг я понял, что вот он – крайний случай.
Капитан ведь сказала, что забирает Клюва с собой, – так почему они по-прежнему идут вместе с остальными, среди насекомых, которые кусают и жалят, особенно в загривок, забиваются в уши и ноздри? Клюв подумал, что опять чего-то недопонял.
Капитан, впрочем, шла рядом и никуда не делась.
Батальон добрался до круглого бугорка, одиноко торчавшего из черной воды, будто остров. Под толщей мха обнаружились какие-то развалины.
– Видать, постройка тут была, – сказал кто-то из солдат.
– Яггуты! – не сдержал возгласа Клюв. – Омтоз Феллак. Но не свечка, а так, огарок. Магия ушла, из нее получилось это болото. Оставаться нельзя: под обломками мертвые тела и голодные призраки.
Увидев, что все уставились на него, Клюв втянул голову в плечи и пробормотал:
– Простите.
Капитан Фарадан Сорт положила руку ему на плечо.
– Не извиняйся. Так что за тела? Яггутские?
– Нет. Форкрул ассейлы и тисте лиосан. Они тут воевали, а называлось все это Войнами справедливости. Здесь была только стычка, все погибли. Последняя воительница пала с пронзенным горлом и истекла кровью ровно на том месте, где стоит Кулак. Она была из форкрул ассейлов и перед смертью думала, что победители правы, а проигравшие – нет.
– Проклятье, это единственный клочок суши в округе, – воскликнул Кулак Кенеб. – Кто-нибудь умеет изгонять призраков? Нет?.. Вот Худов дух. Клюв, а что они с нами могут сделать?
– Вгрызутся нам в мозги, станут внушать ужасные мысли и в итоге заставят перебить друг друга. В этом вся суть Войн справедливости: они бесконечны, потому что бог справедливости слаб и у него слишком много имен. Лиосаны звали его Серканос, ассейлы – Ринтан. Но на каком бы языке он ни обращался к своим поклонникам, его никто не понимал. Речи его слишком запутанны, и потому бог не имеет власти. Каждый толкует его слова по-своему и не соглашается с другими, так что конца войнам не видать. – Клюв замолчал, глядя на бледные лица соратников, потом пожал плечами. – Но, может, я сумею с ними договориться. Давайте я вызову кого-нибудь, и мы побеседуем.
– Не стоит, Клюв, – сказал Кулак. – Так, всем подъем, двигаемся дальше!
Никто даже слова против не сказал.
Фарадан Сорт отвела Клюва в сторону.
– Теперь мы их оставим. В какую сторону надо идти, чтобы поскорее отсюда выбраться?
Клюв указал на север.
– Далеко?
– Тысяча шагов. Там проходит граница старого Омтоз Феллака.
Она проводила взглядом Кенеба с его батальоном. Они сошли с островка и, шлепая по болоту, направились точно на запад, в глубь материка.
– Сколько им еще надо пройти в том направлении? Я имею в виду – на запад.
– Шагов тысяча двести, если не забредут в реку.
– Ладно, от лишней пары сотен шагов не развалятся. Ну что ж, Клюв, на север так на север. Веди.
– Слушаюсь, капитан. Пойдем по старинке, пешком.
Она засмеялась, но над чем – Клюв не понял.

На войне есть особый звук, когда при осаде, за мгновения до штурма, единым залпом выстреливают онагры, баллисты и по́роки. Огромные снаряды врезаются в каменные стены, укрепления и здания, в результате чего рождается нестройный хор падающих камней и кирпичей, крушащихся крыш и колонн. Даже воздух дрожит, словно потрясенный подобной жестокостью.
Именно этот звук вспоминал сержант Шнур, стоя на уступе, наклонившись против порывистого ледяного ветра. В водах пролива, где когда-то находился Предел Фентов, друг с другом схлестывались гигантские айсберги. Огромные пласты льда, словно куски крепостных стен, в тишине отделялись от глыб и обрушались в море. Спустя несколько мгновений ветер доносил грохот, поднятые ударом серебряные облака, брызги и…
– Горный хребет, бьющийся в агонии, – прошептал откуда-то сбоку Эброн.
– Осадные орудия, крушащие городские стены, – возразил Шнур.
– Ледяная буря, – добавил из-за спины Хромой.
– Нет, все не так, – вставил, клацая зубами, Хруст. – Это огромные глыбы льда… обрушивающиеся вниз.
– Как… как возвышенно, Хруст, – заметил капрал Осколок. – Да ты прямо поэт, Худ тебя дери. Поверить не могу, что Моттские ополченцы отпустили такой талант. Нет, правда, Хруст, как такое могло случиться?
– А у них выбора не было, – отозвался долговязый, кривоногий сапер, яростно растирая щеки. – Я просто взял и ушел, по-тихому. Взял рыбий скелетик и взломал наручники. Потому что нельзя арестовать главмаршала. Так я им и сказал. Нельзя. Ничего не выйдет.
– Ну что, удалось поговорить с сестрой? – обратился Шнур к капралу. – Она не устала сдерживать льды? Мы-то не знаем. Непоседа и рад бы помочь, да только не понимает, как она вообще это делает.
– Без понятия, сержант. Она и со мной не разговаривает. Спать она больше не спит, но и вымотавшейся я бы ее не назвал. Худов дух, я ее с трудом узнаю́. После И’гхатана Синн будто подменили.
Шнур помолчал задумчиво, потом кивнул.
– Ладно, тогда Непоседу отошлю. Адъюнкт вот-вот должна высадиться в форте.
– Уже, – сказал Эброн, осторожно ощупывая нос. Вроде не отвалился.
Как и Непоседа, взводный маг понятия не имел, каким образом Синн сдерживает ледяные глыбы. Мало того что это больно било по самолюбию, так еще и скрыть не получалось.
– Бухта перекрыта, местный авторитет под домашним арестом. Все идет как задумано.
– Хорошо, что ты не из суеверных, Эброн, – пробормотал Хромой. – Вы как хотите, а я спускаюсь отсюда. Не то, чего доброго, поскользнусь и ногу сломаю.
– Давно пора! – рассмеялся Осколок.
– Капрал, вы, как всегда, очень заботливы.
– А то! Я пять джакат поставил на то, что ты до конца месяца оправдаешь свое прозвище.
– Сволочь.
Посмеиваясь между собой, они смотрели, как Хромой аккуратно спускается с уступа.
– Осколок, а где сейчас Синн? – поинтересовался Шнур.
– В старом маяке, вон там, – ответил капрал.
– Отлично. Предлагаю и нам перебраться куда-нибудь под крышу, пока не попали под ту ледяную тучу.
– Это ж надо!.. – взревел вдруг Эброн. – Сержант, она тут не просто сдерживает лед. Она его разрушает! Вот отчего вода прибывает так быстро.
– Хм, я думал, он сам по себе разваливается.
– И это тоже. А она еще и подгоняет: берет, знаете, Омтоз Феллак, как корзинку, и расплетает. Вот только прутья не выбрасывает, а складывает из них… что-то новое.
Шнур смерил подчиненного мага недовольным взглядом.
– Уж лучше б ты молчал, как Синн, чем говорил загадками. «Что-то новое» – это что?
– Худова мошонка, да не знаю я! Не знаю!
– Что-то корзин поблизости не видать, – заметил Хруст. – Свиньи болотные, Эброн, у тебя глаз хороший, погляди, а? Я вот даже сощурившись не вижу…
– Хватит, сапер, – отрезал Шнур, еще поглядел на Эброна и отвернулся. – Ладно, пошли, а то у меня между ног сосулька, не говоря уже про все остальное.
Они направились вниз, к рыбацкой лачуге, которую приспособили под штаб.
– Вам бы избавиться от нее, сержант, – посоветовал Хруст.
– От кого?
– От сосульки, что у вас между ног. Руками, к примеру.
– Спасибо за заботу, Хруст, но я еще не столь безнадежен.

Как ни крути, а в Малазе жилось неплохо. Да, конечно, на «жемчужину» империи город не тянул, но зато ему не грозило развалиться на части и затонуть во время шторма. К тому же компания подобралась вполне сносная: среди разношерстных чудаков, наведывавшихся в таверну Купа, Вифал чувствовал себя как дома.
Смелый Зуб. Норов. Банашар. Хорошо, что он здесь, кстати, – хоть одно знакомое лицо, помимо троицы нахтов и, естественно, жены. Естественно. Куда без нее.  Когда Старший бог говорил про ожидание, Вифал думал, что оно затянется на подольше. А лучше и вовсе навсегда. Пропадите вы пропадом, боги. Вечно вмешиваетесь и используете смертных в своих целях. 
Даже проведя год на одном корабле с адъюнктом, Вифал так и не понял, что она за человек. Конечно, Тавор долгое время пребывала в трауре – еще бы, поговаривали, в Малазе убили ее возлюбленную, – и оттого казалась скорее мертвой, чем живой.
Но вот только если сейчас она пришла в себя, то разницы он, мягко говоря, не видел.
А богам все равно. Они решили воспользоваться ею – точно так же, как и Вифалом. В невзрачных глазах Тавор он читал хмурый протест. Но даже если она решила выступить против богов, то бороться ей придется в одиночку.
У меня бы ни за что не достало смелости на такое. Даже близко. Ведь чтобы осуществить задуманное, ей придется отказаться от человечности. Или же стать больше, чем человеком?  Одно из двух, видимо. А со стороны может показаться, что ее окружают друзья: такие, как Вифал, Банашар, Сандалат, Синн, Кенеб… Но это не так. Мы всего лишь наблюдаем. Ждем. Размышляем. 
И не можем решиться. 
Не этого ли ты хотел, Маэль? Нашей встречи? Да, я искал именно такую, как она. 
Правда, неизбежно возникает вопрос, весьма непростой: почему я? 
Да, он мог рассказать Тавор про меч. Про меч, который он сотворил и выковал по приказу Увечного Бога. Но что толку, если противопоставить этому оружию нечего?
И все же адъюнкт была непреклонна. Она пошла на войну, которой не желали даже солдаты. Цель – повергнуть империю, а вместе с ней – Императора с его мечом. Императора, обезумевшего от собственной власти. Еще одну пешку в играх богов.
Однако заставить себя отнестись ко всему этому спокойно, довериться отважному решению адъюнкта было непросто. Морпехов выбросили на берег летерийцев, но не всем скопом, не единым войском, а незаметно, по частям, под покровом ночи. И тут же, словно передумав, подожгли все корабли.
Этим Тавор как бы во всеуслышание заявляла: Мы здесь. Отыщите нас, если осмелитесь. Или же рано или поздно вас найдем мы. 

Бóльшая часть армии, впрочем, осталась в отдалении от летерийского побережья. И только адъюнкту было ведомо, куда ушли хундрилы с изморцами.
– Ты что-то стал мрачен в последнее время, муж.
Вифал медленно поднял голову. Напротив него сидела женщина с кожей цвета оникса.
– Я склонен к глубокомысленным раздумьям.
– Нет, ты просто ленивая жаба, погрязшая в самоупоении.
– Не без того.
– Скоро сходим на берег. Учитывая, как ты стонал и жаловался, я ожидала увидеть тебя среди первых, столпившихся у трапа. Мать Тьма свидетель, с твоим непреодолимым отвращением к морю я бы ни за что не подумала, что ты мекрос.
– Непреодолимое отвращение, говоришь? Нет, скорее… раздражение. – Вифал показал огромные ладони. – Чинить корабли – это профессия. Но не моя. Жена, я всего лишь хочу делать то, что у меня выходит лучше всего.
– Ковать подковы?
– Именно.
– Ободы для щитов? Рукояти для кинжалов? Клинки?
– Если придется.
– Армии всегда водят с собой оружейников.
– Не моя профессия.
– Вздор. Ты можешь превратить кусок железа в меч не хуже любого оружейника.
– Говоришь так, будто немало оружейников повидала.
– Поверь, за свой долгий век я повидала немало всего, порой даже чересчур. Ну что, наши несчастные подопечные, наверное, снова в трюм забились. Кто пойдет за ними – ты или я?
– А что, уже пора?
– Мне кажется, адъюнкт уже на берегу.
– Ты иди. У меня от них до сих пор мурашки по коже.
Сандалат поднялась.
– Самоупоение всегда затмевает сочувствие, Вифал. Эти тисте анди еще юны. Сначала их оставил Аномандр Рейк. Затем – Андарист. Их братья и сестры пали в бессмысленной схватке. Их жизнь – сплошные потери и хрупкость бытия, наполняющая их души отчаянием.
– Наслаждаться упадническим пессимизмом – право, доступное только молодым.
– В отличие от твоих глубокомысленных раздумий.
– Ничего общего с моими глубокомысленными раздумьями, Санд.
– И ты хочешь сказать, что они такого права не заслужили?
Он чувствовал, как в ней закипает гнев. В конце концов, речь шла о ее соплеменниках – тисте анди. Есть вещи, которые надо обходить стороной. Вулканические острова. Плавучие ледяные горы. Огненные моря. И множество разных тем в беседах с Сандалат Друкорлат. 
– Да нет, заслужили, – осторожно ответил Вифал. – Вот только с каких пор пессимизм считается добродетелью? К тому же он ужасно надоедает.
– Не поспоришь, – сказала она мертвенным тоном и, развернувшись, вышла из каюты.
– А вот раздумья – другое дело, – бормотал он, обращаясь к пустому стулу напротив. – Начнем с того, что ты сам выбираешь тему для размышлений. И необязательно что-то пессимистичное. Скажем, вмешательство богов в жизнь смертных… нет, плохой пример. Вот, кстати, кузнечное дело. Подковы. В подковах ничего пессимистичного нет… полагаю. Ну да, подковы – это хорошо, лошади с ними быстрее скачут. Прямо в гущу битвы, навстречу ужасной погибели.
Вифал нахмурился и замолчал.

Лицо Фейд – широкое, с высоким лбом и заостренным подбородком – было мертвенно-серым, цвета мутного сланца. Взгляд пустой, если только не наполнялся ядом – вот как сейчас, когда Фейд смотрела в спину Сандалат Друкорлат.
Краем глаза Нимандр Голит наблюдал за своей названой сестрой и в который раз задавался вопросом, откуда в ней неиссякаемый источник злобы. Она ведь с детства такая, начисто лишенная сострадания. В образовавшейся пустоте расцвело нечто холодное, вызывавшее в ней мрачное наслаждение каждой победой, реальной и вымышленной, явной и неявной.
Эта юная красавица состоит из одних противоречий. С первого взгляда она очаровывает и кружит голову неким врожденным шармом. Безупречное произведение искусства, поэма любви и красоты.
Но очарование быстро проходит – как правило, после первого же ненавязчивого вопроса, на который Фейд неизменно отвечает ледяным молчанием. Это молчание выворачивает поэму наизнанку, где место любви и красоты занимает неприкрытое презрение.
Те же, кто узнавал Фейд получше, замечали еще и злобу. Нимандр с содроганием понимал, что сестра способна на убийство. Горе проницательным наблюдателям, которым удавалось разгадать ее душу, увидеть внутри пульсирующий клубок темноты с прожилками невыразимых кошмаров, но которые забывали затем скрыть то, что поняли.
В общении с Фейд Нимандр давно научился притворяться наивным и улыбчивым, и это приводило ее в умиротворенное состояние. Увы, именно в такие минуты она охотнее всего делилась своими кровавыми замыслами, нашептывая изощренные схемы мести за каждую мелкую обиду.
Проницательности Сандалат Друкорлат не занимать, но это, впрочем, неудивительно. За долгие и долгие века она повидала все – от благородства до беспросветной подлости, – так что ей не составило труда определить, к какой категории относится Фейд. На холод она отвечала холодом; презрение отскакивало от нее, как камешки от щита, не оставляя даже царапин. Однако наиболее болезненным было то, что безмолвные выходки Фейд забавляли Сандалат, вызывая порой откровенную насмешку. Все это оставляло глубокие раны на сердце Фейд – раны, которые неизбежно начинали гноиться.
И Нимандр не сомневался, что прямо сейчас в высоком лбу сестры зреет мысль об убийстве Сандалат – женщины, заменившей им всем мать.
Он признавал и собственный раздрай – накатывавшую временами полную безучастность к происходящему. В конце концов, у него самого хватало внутренних демонов, которые так просто уходить не желали. Даже когда Нимандру случалось забыть о них, те продолжали играть в свои темные игры, и скромный куш – то есть Нимандрова жизнь – постоянно переходил из рук в руки, заставляя весы качаться из стороны в сторону без остановок. Возгласы победителей, ругань проигравших, звон рассыпающихся монет – все это сливалось в какофонию хаоса и раздора. Неудивительно, что он нередко чувствовал себя оглохшим и дезориентированным.
Возможно, такие качества отличали всех тисте анди. Замкнутость без стремления к самокопанию. Тьма в крови. Непонятные даже сами себе.  Нимандр очень хотел разделять веру Андариста в то, что престол необходимо защитить, потому и без колебаний бросил своих подопечных в ту бойню. Возможно, тогда ему и правда удалось себя убедить.
Стремление к смерти. Чем дольше жизнь, тем меньше она ценится. Отчего так? 
Видимо, это и называется самокопанием? Вот только найти ответы – задача сложная. Куда проще следовать чужим приказам. Покорность. Еще одно качество тисте анди? Если вдуматься, на кого в его племени положено равняться? Вовсе не на юных воинов вроде Нимандра Голита. Не на таких, как Фейд, поглощенных злобными стремлениями. На Аномандра Рейка, который всех бросил. На его брата Андариста, который остался. На Силкаса Руина… Что за семейка!  Среди потомков Матери они выделялись больше всех. Их жизнь была полна великих свершений, она звенела, как натянутая тетива. Они не боялись говорить жестокую правду в лицо друг другу, и именно это навсегда развело их в стороны. Даже уход Матери Тьмы не стал таким ударом. В прошлом их жизнь являлась одой величию и доблести. А что же мы? Мы – ничто. Мягкотелые, запутавшиеся и забытые. Утратившие простоту и чистоту. Одна тьма и ничего больше. 
Сандалат Друкорлат – свидетельница тех древних эпох, в чьей душе наверняка живет скорбь по павшим тисте анди, – повернулась и поманила за собой разношерстную группу беженцев с Плавучего Авали. Выйдя на палубу («Нимандр, у тебя волосы цвета звезд» ), они увидели захолустный портовый городишко, которому полагалось стать их новым домом. На следующую долю вечности,  как язвительно отметила Фейд.
– Когда-то этот остров был тюрьмой. Здесь одни душегубы и насильники.  – Она вдруг заглянула брату в глаза, будто что-то в них искала, затем улыбнулась – точнее, оскалилась – и добавила: – Отличное место для убийства. 
Тысячелетия назад такие слова могли вызвать гражданскую войну или того хуже – гнев самой Матери Тьмы. Теперь же они едва ли всколыхнули спокойное безразличие Нимандра.
«У тебя волосы цвета…»  Но прошлое не вернуть. Плавучий Авали. Наша собственная тюрьма, в которой мы узнали смерть. 
Ужасную цену слепого подчинения. 
Узнали, что любви нет места в этом мире. 

Глава четырнадцатая

Каменную чашу взял
обеими руками
и вылил свое время
из нее на землю
Тонули в нем насекомые,
питались им травы,
а затем взошло солнце
и жарким светом своим
высушило все.

Глядя на чашу сию
в мириадах трещин,
я вспоминаю весь путь,
что до сих пор прошел.
Каждый мой след на нем –
утраченное воспоминание.
Кто бы ни сотворил сию чашу,
глуп был, но все же глупее
тот, кто ее несет.

«Каменная чаша» 
Рыбак кель-Тат 

Пологий ледяной склон, по которому они шли, видно, много раз замерзал и оттаивал, от чего земля была вся в рытвинах и буграх, напоминая кору исполинского дерева. Ветер, то теплый, то холодный, задувал в ложбинки и уныло завывал на сотни голосов. Валу казалось, что каждым шагом он навеки давил чей-то одинокий крик. От этой мысли становилось не по себе, а разномастный мусор, усеивавший ледяную пустошь, только усугублял мрачность происходящего.
Повсюду, будто неубранные с поля камни, следы яггутов – предметы обихода, по которым можно восстановить историю и быт целого народа. Если бы только Вал разбирался в этом и мог связать увиденное воедино. Призраки, как он теперь понимал, жили в вечном смятении: бескрайние просторы, усеянные бессмысленной шелухой. Никаких истин не открывалось, загадки так и оставались неразгаданными. Призрак мог дотянуться, но не мог коснуться, мог на что-то повлиять, но сам выпадал из хода событий. Сопереживание также теряло свой смысл. Хотя нет, не сопереживание. Переживать -то он мог, почти как при жизни. Чувства по-прежнему пронизывали все его существо. А вот физических ощущений – уверенности, которую давало взаимное противодействие, – недоставало.
Вал сам выбрал себе это тело, в облике которого тяжело шагал рядом с Эмрот – обтянутым кожей скелетом. Теперь он ощущал себя частью физического мира вокруг. Лед хрустит под ногами, пальцами можно коснуться древних черепков. Вот только не было ли это ощущение иллюзией, не находился ли он среди таких же призраков, как и он? Увы, глаза не могли дать ответа на этот вопрос, слуху и осязанию верить нельзя, и Вал казался себе отзвуком заблудившегося эха.
Они с трудом пробирались по плато, а высоко над головой, на темно-синем своде, зажигались звезды. Казалось, ледяному миру нет конца. Все вокруг было усеяно мусором: куски ткани, одежды или, может, вышивки, осколки горшков, столовые приборы, загадочные орудия из дерева и камня, обломок музыкального инструмента со струнами и выпуклыми ладами, отломанная ножка стула или табуретки. Лишь в самом начале путникам попалось оружие – древко копья, – да и то оно принадлежало имассам.
Эти льды стали для яггутов могилой. Была бойня, поделилась Эмрот, но куда делись тела – не сообщила. Вал предположил, что их унесли – возможно, кто-то из выживших. Устраивали ли яггуты похороны? Неизвестно. Сколько Вал ни путешествовал, он ни разу не слышал рассказов о яггутских гробницах или кладбищах. Даже если они и существовали, их местонахождение не разглашалось.
Здесь же противник настиг яггутов во время бегства. Среди кусков материи попадались обрывки палаток. Живые имассы не стали бы устраивать погоню. Стало быть, здесь сражались т’лан имассы. Участники ритуала. Такие же, как и Эмрот. 
– А ты, Эмрот, – обратился к ней Вал, снова подивившись своему непривычно громкому голосу, – участвовала в этой бойне?
Она ответила не сразу.
– Не уверена. Но возможно.
– Хочешь сказать, одна сцена бойни неотличима от другой?
– Да. Это так.
Такие слова испортили Валу настроение еще сильнее.
– Я вижу что-то впереди, – сообщила т’лан имасс. – Полагаю, мы вот-вот узнаем ответ на свой вопрос.
– На какой?
– Куда делись тела.
– А, вот ты про что…
В месте, где они оказались, ночь наступала внезапно – как будто свечу задули. Солнце, днем почти не поднимавшееся над горизонтом, вдруг проваливалось за кроваво-красную кромку неба. Свод над головой тут же чернел, на нем появлялись звезды, которые гасли только с появлением светлых разводов непонятного оттенка. Сверху доносился тонкий стеклянный звон.
По тому, что теплых волн ветра становилось все меньше, а тлеющее светило на западе погружалось в жуткую и неестественную тень, Вал почуял скорый приход ночи.
Также он понял, что привлекло внимание Эмрот: некий бугор, окруженный темными силуэтами. На вершине возвышалось что-то вроде ледяной мачты. Подойдя ближе, Вал увидел, что внутри все черное, вплоть до самой земли.
Силуэты у подножия бугра оказались телами, закутанными в тряпье, совершенно иссохшими и сморщившимися.
Дневной свет снова разом погас, и ледяной порыв ветра возвестил о наступлении ночи. Вал с Эмрот замерли перед возвышением.
Мачта на самом деле представляла собой ледяной трон, на котором восседало замороженное тело яггута, одновременно отвратительное и внушительное. Холод и сухой ветер источили его, но в нем все равно угадывались властные черты – например, то, как он, слегка склонив голову, смотрел на своих распростертых ниц подданных.
– Смерть взирает на смерть – как символично, – прошептал Вал. – Выходит, он собрал тела, принес сюда, сел на трон и умер. Сдался. Ни мыслей о возмездии, ни желания воскреснуть. Вот это и есть твой заклятый враг, Эмрот.
– Ты даже не представляешь, насколько прав, – ответила т’лан имасс и, аккуратно обойдя трон, пошла дальше. Под ее закутанными в шкуру ногами хрустел лед, взметаясь облачками снежной пыли.
Вал смотрел на яггута, восседающего на полурастаявшем троне. Надо бы все их делать из льда. 
Как тебе сидится, дорогой правитель? Зад закоченел, сам проваливаешься, и все вокруг растекается лужей? А теперь расскажи мне о своих грандиозных замыслах. 
Само собой, разваливался здесь не только трон. Зеленая засохшая кожа на лбу яггута отслаивалась, обнажая грязно-желтую кость. В полумраке казалось, будто она светится. Из-под истлевшей кожи плеч проглядывали гладкие ключицы. Сверкали и костяшки на обеих руках, что покоились на разъехавшихся в стороны подлокотниках.
Вал всмотрелся в лицо. Клыки цвета потемневшего серебра, вместо носа – пустота, на месте глаз – черные провалы глазниц. Я думал, что они не умирают насовсем и что их нужно непременно заваливать грудой камней. Или рубить на части и на каждую ставить по валуну. 
Даже не предполагал, что они могут умереть вот так. 
Он встряхнул головой и устремился вслед за Эмрот.
Они могли продолжать поход и ночью. В конце концов, костер, еда, сон – это все заботы живых.
– Эмрот! – окликнул Вал.
Она со скрипом повернула голову.
– Так то чудовище… оно ведь мертво, так?
– Да. Дух отошел.
– То есть?.. Взял и отошел?
– Да.
– А такое вообще бывает?
– Престол Льда умирал. Умирает до сих пор, призрак. Подданных не осталось, новых не появилось. По-твоему, он должен был сидеть там до скончания веков? – спросила Эмрот и, не дожидаясь ответа, сразу продолжила: – Я не бывала здесь раньше, Вал-«мостожог». Иначе я бы его узнала.
– Узнала кого?
– Я никогда раньше не видела истинного Престола Льда, в самом сердце Обители. В самом сердце мира яггутов.
Истинный Престол Льда?  Вал оглянулся.
– А… кто им был, Эмрот?
Она не ответила.
Впрочем, спустя какое-то время он понял. Оказалось, он всегда это знал.
Вал пнул разбитый горшок, тот упал, покатился и замер где-то внизу. Царь на тающем троне вдохнул, выдохнул… и испустил дух. Все. Вот так просто. Когда остаешься один, твой последний дух становится знаком погибели. 
И он летит по ветру. 
По всем ветрам. 
– В Малазе жил ученый – жалкий старый чудак по имени Обо. Утверждал, что якобы наблюдал гибель звезды. Когда же астрономы сравнили свои записи с небосводом, выяснилось, что одного огонька и правда не хватает.
– Звезды уже не те, какие были при моей жизни, призрак.
– Погасли?
– Некоторые – да.
– Погасли – то есть… погибли ?
– Заклинатели костей так и не пришли к единому мнению. Разные наблюдения приводили к разным выводам. Звезды удаляются – уходят – от нас, Вал-«мостожог». Возможно, когда они уходят слишком далеко, мы перестаем их видеть.
– Звезда, за которой наблюдал Обо, была довольно яркая. Если бы она удалялась, то гасла бы постепенно, а не вот так сразу.
– Возможно, верно и то и другое. Звезды могут погибнуть. А могут и уйти.
– А тот яггут – он погиб или ушел?
– Твой вопрос не имеет смысла.
Вот как?  Вал хрипло расхохотался.
– Вранье не твой конек, Эмрот.
– Нет в мире совершенства.
Свод над их головами с привычным тихим звоном заливался красками, вокруг дул ветер, трепал ткани и меха, завывал в крошечных отверстиях и расщелинах. Призрак с т’лан имассом продолжали свой путь через плато, а под ногами у них хрустел лед.

Онрак опустился на колени у ручья, окунул руки в ледяную воду, потом вынул и наблюдал, как с ладоней стекают прозрачные струйки. Темно-карие глаза смотрели удивленно, как и в момент преображения, когда к нему чудесным образом снова вернулась жизнь.
Если бы у того, кто наблюдал процесс перерождения и невинную радость воина-дикаря, который просуществовал мертвецом сотню тысяч лет, ничего не шевельнулось в груди, значит, у него нет сердца. Для Онрака каждый камешек был драгоценностью; он проводил мозолистыми пальцами по мху и лишайнику, целовал сброшенные оленьи рога, чтобы почувствовать их вкус и вдохнуть запах жженых волос. Однажды, пройдя через колючие заросли каких-то северных роз, он замер и с удивленными возгласами разглядывал алые царапины на ногах.
В который раз Трулл Сэнгар поразился, насколько имасс не похож ни на какие его представления об этом народе. Волос на теле практически нет, если не считать густо-коричневой, почти черной гривы, ниспадающей ниже широких плеч. За несколько дней, что троица провела в этом странном мире, вдоль подбородка и над верхней губой начала появляться щетина, черная, как у кабана, причем щеки и шея оставались гладкими. Лицо широкое и плоское, на нем отчетливо выделяется приплюснутый нос с выдающейся переносицей, словно костяшка между широко посаженными, утопленными глазами. Массивные надбровные дуги кажутся еще мощнее из-за редких бровей.
Ростом Онрак не отличался, но все равно казался великаном. Мощные кости покрыты бугристыми мускулами, широкие ладони венчают пальцы-обрубки. Руки длинные, а ноги, напротив, короткие и кривые, с широко выдающимися в стороны коленями. При этом двигался Онрак легко и незаметно, как лань, постоянно оглядываясь по сторонам и нюхая запахи, разносимые ветром. Но стоило имассу проголодаться (аппетит у него был знатный), как лань превращалась в грозного, целеустремленного хищника, наблюдать за которым было довольно страшно.
Этот мир принадлежал ему – во всех смыслах. Лес на юге плавно переходил в тундру, время от времени поднимаясь к огромным ледникам, окружавшим долину. В лесу вразнобой росли хвойные и лиственные деревья. Под ногами то разверзались овраги, то вздымались сыпучие скалы, то били прозрачные ключи, то булькала топь. Кроны деревьев кишели птицами, и их непрерывный гомон почти заглушал все прочие звуки.
По границе были протоптаны тропинки. Олени в поисках пастбищ перебирались то в лес, то в тундру. У ледников, на голых плато, жили звери, похожие на козлов. При появлении двуногих чужаков они запрыгивали на уступы и подозрительно смотрели оттуда.
Всю первую неделю их блужданий Онрак то и дело пропадал в лесу, и каждый раз возвращался с обновкой: заточенное древко, которое он потом закалил на костре, стебли и лианы, из которых он плел силки и сети. Закрепив их на копье, он с поразительной ловкостью ловил птиц на лету.
Онрак свежевал зверьков, попавшихся в расставленные на ночь ловушки. Из заячьих желудков и кишок выходили поплавки для неводов, которыми он вылавливал в речушках хариусов и осетров. Рыбьи скелеты послужили иголками, с помощью которых он сшил себе сумку из шкур. В нее Онрак собирал угольки, древесный сок, лишайники, мхи, клубни, перья, жир и всякую всячину.
Преобразился он и внутренне. Череп, обтянутый сухой кожей, стал лицом, на котором отражалось все богатство эмоций. Изменился и голос, прежде ровный и безжизненный. Трулл будто заново открывал для себя друга.
Теперь Онрак улыбался – искренне и радостно, от чего у Трулла перехватывало дыхание и, чего греха таить, наворачивались слезы. Даже Быстрый Бен при виде этой улыбки замолкал, а на темном лице возникало удивление, с каким благообразные взрослые смотрят на играющих детей.
Сама внешность и поведение имасса располагали к дружбе, словно его улыбка обладала волшебными свойствами, вызывающими мгновенную и безотчетную привязанность. Даже если это и был морок, Трулл Сэнгар не видел смысла сопротивляться. Все-таки я сам избрал Онрака себе в братья.  Но порой он ловил в глазах малазанского мага отблеск недоверия, как будто Быстрый Бен шел по ненадежному обрыву и ждал, что вот-вот свалится.
Трулла это не пугало, он знал, что Онраку незачем манипулировать спутниками. Как и всякого духа, который вырвался из посмертного существования и снова жил, его интересовал только он сам. Прозябал в демоническом кошмаре, а переродился в раю. Друг мой Онрак, ты искуплен, и к тебе вернулось осязание, зрение, а также все запахи и песни леса. 
Накануне вечером имасс вернулся из очередной вылазки с куском коры. На нем он принес несколько комочков желтой охры. Сев возле костра, на котором Быстрый Бен дожаривал остатки оленя, убитого Онраком два дня назад, имасс размолол охру в порошок, смешал со слюной и жиром. Получилась желтоватая масса. В процессе он напевал что-то – гудящий, вибрирующий мотив, наполовину из голоса и мычания. Звук был нечеловеческим, как и его речь: такое ощущение, что он пел на два голоса – высокий и глубокий. Размешав краску, Онрак замолк. Посидев неподвижно, он принялся наносить охру себе на лицо, шею и руки, и тут же зазвучал иной мотив – быстрый и стремительный, как топот убегающей дичи.
С последним мазком краски по янтарной коже песня закончилась.
– Нижние боги, Онрак! – ахнул Быстрый Бен, хватаясь за грудь. – У меня сейчас сердце из ребер выскочит!
Имасс снова уселся, скрестив ноги, и спокойно посмотрел на мага.
– Тебе в жизни, видно, часто приходилось убегать.
Быстрый Бен поморщился, затем кивнул.
– Кажется, всегда.
– То были «Агкор Раелла» и «Аллиш Раелла» – «Волчья песнь» и «Оленья песнь».
– Ага, вот, значит, и вскрылась моя травоядная душонка.
– Однажды тебе придется стать волком. – Онрак улыбнулся.
Быстрый Бен помолчал.
– Может, я уже им стал. Я видел волков, тут их много водится. Такие, с длинными лапами и маленькими головами…
– Аю.
– Да, аю. А еще они страшно пугливы. Бьюсь об заклад, они не кинутся на жертву, пока на их стороне не будет значительного перевеса. Среди игроков такие относятся к худшему сорту. Зато живут дольше.
– Пугливые, да, – кивнул Онрак, – но любопытные. Вот уже три дня нас преследует одна и та же стая.
– Им нравится подъедать за тобой падаль. Ты берешь на себя риск, а они получают пищу. Все довольны.
– До сих пор особому риску мы не подвергались.
Быстрый Бен оглянулся на Трулла, потом покачал головой.
– Тот горный баран – или как он у вас зовется – не просто поддел тебя, Онрак, а швырнул, да так, что мы думали, ты себе все кости переломал. Еще ведь и двух дней с твоего перерождения не прошло.
– Чем больше жертва, тем выше ставки, – снова улыбнулся Онрак. – Так говорят игроки?
– Именно, – ответил маг, проверяя мясо на шампуре. – Просто, по-моему, волки ведут себя как олени, пока жизнь не вынудит. Если перевес сил не в их пользу, они убегут. Главное – верно выбрать момент, когда удирать, а когда давать отпор. А нас эти волки преследуют просто потому, что прежде никого подобного не видели…
– Нет, Быстрый Бен. Все совсем наоборот.
Трулл вгляделся в друга, а затем спросил:
– Мы здесь не одни?
– Аю не просто так за нами идут. Да, ими движет любопытство, но и память тоже. Они прежде уже ходили за имассами. – Онрак вскинул голову и шумно вдохнул. – Сегодня они близко. Их привлекла моя песня, они ее уже слышали. Аю поняли, что завтра мне предстоит охота на опасного зверя. И когда я буду убивать… впрочем, сами увидите.
Труллу вдруг стало не по себе.
– Насколько опасного? – спросил он.
– Здесь обитают хищные кошки – эмлавы. Сегодня мне попались метки когтей на камнях и деревьях. Судя по запаху мочи, мы попали на территорию самца. Аю стали вести себя настороженнее обычного, поскольку эмлавы убивают их не задумываясь, причем из засады. Однако мое пение их успокоило. К тому же я нашел тог’тол – желтую охру.
– Значит, если волки знают о нашем присутствии, – проговорил Быстрый Бен, глядя на истекающее соком мясо, – то и кошка тоже?
– И кошка тоже.
– Прекрасная новость, Онрак! Теперь мне придется весь день держать свои пути наготове. Это, знаешь ли, страшно выматывает.
– Пока над головой солнце, бояться нечего, чародей, – ответил Онрак. – Эмлавы охотятся по ночам.
– Худов дух! Хорошо бы волки учуяли его раньше нас!
– Не учуют. – Спокойствие имасса раздражало. – Помечая территорию, эмлавы густо пропитывают воздух, а сами пахнут очень слабо. В своих угодьях зверь может передвигаться почти незаметно.
– И почему тупые чудовища всегда так умны и коварны?
– А почему коварные умники вроде нас всегда чудовищно тупы? – парировал Трулл.
– Я испытываю животный ужас, эдур. Не смей расшатывать мое самообладание еще больше.
Ночь прошла тихо, и на следующий день они зашли еще глубже на территорию эмлавы. Онрак остановился у ручья и, встав на колени, провел ритуал омовения рук – по крайней мере, так полагал Трулл. С другой стороны, это могло быть очередное проявление восторга, какой часто посещал Онрака, что неудивительно. Если бы Трулл пережил подобное возрождение, он бы не приходил в себя месяцами. Впрочем, конечно, он мыслит не так, как мы. Отчего-то мне гораздо легче понять человека по имени Быстрый Бен, нежели имасса – мертвого или живого. Как такое возможно? 
Онрак поднялся и обратился к спутникам. В одной руке он держал копье, в другой – меч.
– Мы приближаемся к логову эмлавы. Он спит, но чует нас. Сегодня он решил одного из нас убить. Я вызову его на дуэль за территорию. Если проиграю, он растерзает меня, но вас, скорее всего, оставит в покое.
Быстрый Бен замотал головой.
– Нет, Онрак, один ты не пойдешь. Я, конечно, не уверен, что мое колдовство здесь сработает в полную силу, но это всего лишь тупая кошка. Яркая вспышка, громкий шум…
– Я тоже пойду, – подал голос Трулл Сэнгар. – Первыми в ход пускаем копья, так? Мне доводилось драться с волками. Когда они прыгают, их принимают на копья, а потом добивают клинками.
Онрак молча выслушал обоих, затем улыбнулся.
– Что ж, вижу, вас не разубедить. И все-таки постарайтесь не вмешиваться. Я уверен, что одержу верх, – и скоро вы поймете почему.
Вслед за имассом Трулл с Беном начали взбираться по зандровому вееру, который заполнял собой почти всю расселину. Развороченные камни были покрыты слоем лишайника. За базальтовым уступом поднималась отвесная стена серого сланца, испещренная кавернами, вымытыми бесконечным потоком ледниковой воды. Ручей, в котором Онрак полоскал руки утром, начинался с этого утеса. Вода скапливалась в небольшой ложбине, образуя озерцо, а затем стекала вниз по склону. Правее зияла треугольная пещера, с одного бока заваленная осыпавшимся сланцем. Тропу к ней усеивали ломаные кости.
Обходя озерцо, Онрак вдруг замер и поднял руку.
Огромный силуэт заполнил проем пещеры, и спустя три удара сердца оттуда появилась эмлава.
– Худов дух… – прошептал Быстрый Бен.
Трулл ожидал, что хищник будет вроде кугуара, только темнее – такие, по слухам, живут в чащах у него на родине. Однако тварь, вышедшая на свет, оказалась размером с равнинного бурого медведя. Угольно-черные глаза сонно моргают; огромные клыки, отполированные до янтарного блеска, размером с охотничьи ножи, свисают ниже подбородка. Голова – плоская и широкая, уши – маленькие, почти на затылке. Шея короткая, а за ней поднимался мускулистый горб. Шкура темно-серая в черных разводах, а на горле – белое пятно.
– Довольно неповоротливая туша, я погляжу.
Трулл оглянулся на Быстрого Бена; в руке у мага был один кинжал.
– Тебе нужно копье, – сказал тисте эдур.
– Возьму какое-нибудь из твоих запасных, если ты не против.
Трулл скинул с плеча связку.
– Выбирай.
Эмлава разглядывал пришельцев, затем раскрыл пасть в зевке, и Онрак в полуприсяде двинулся к нему навстречу.
Тут же послышался стук камушков, и Трулл развернулся.
– Похоже, к нашему имассу подмога.
Появились волки – «аю» на языке имассов – и выстроились за спиной Онрака, опустив головы и не сводя глаз с огромной кошки.
Внезапное появление еще семерых противников явно не понравилось эмлаве. Он согнул передние лапы, пока грудь не коснулась земли, и подобрал задние. Снова раскрыл пасть и издал гулкое шипение.
– Что ж, думаю, нам лучше не мешать, – с явным облегчением произнес Быстрый Бен и сделал шаг назад.
– Интересно, а не так ли человек одомашнил псов? – предположил Трулл, наблюдая за противостоянием. – Не в ходе совместной охоты, а истребляя других хищников?
Онрак взял копье на изготовку, но не для того, чтобы встретить прыжок, а чтобы метнуть его с помощью рогового атлатля с каменным противовесом. Волки веером рассыпались за его спиной, обнажая зубы.
– Никто не рычит, – заметил Быстрый Бен. – Отчего-то так даже страшнее.
– Рычат в знак угрозы, – отозвался Трулл. – За рычанием кроется страх, как и за шипением этой кошки.
Шипение наконец затихло. Эмлава набрал в легкие еще воздуха и снова издал звук.
Онрак сделал выпад, копье вылетело у него из руки и вошло глубоко в грудь кошке, прямо под ключицу. Она завопила, и в тот же миг на нее бросились волки.
Рана была смертельной, но эмлаву она не остановила. Двумя судорожными взмахами передних лап он атаковал ближайшего волка. Первым ударом он вонзил когти ему в спину и подтащил поближе, вторым – прижал к земле. Волк завопил, а кошка сомкнула на его шее массивные челюсти. Раздались хруст и чавканье.
Потом эмлава навалился всем весом на умирающего волка и, кажется, переломал ему все кости.
Оставшиеся хищники кинулись к его брюху, разодрали острыми клыками мягкую плоть, а затем отскочили, когда эмлава, развернувшись, с воплем попытался их отшвырнуть.
И подставил шею.
Онрак молниеносным движением вонзил свой клинок в горло кошке. Она дернулась в сторону, задев подвернувшегося волка, потом поднялась на задние лапы, как будто пытаясь закатиться в пещеру, но тут силы оставили ее. Эмлава грузно рухнул наземь и затих.
Оставшиеся шестеро волков попятились от троицы, один ощутимо хромал. Через несколько секунд они скрылись из виду.
Онрак подошел к эмлаве и выдернул заляпанное внутренностями копье, а затем опустился на колени рядом с трупом.
– Прощения просишь? – поинтересовался Быстрый Бен с легким оттенком иронии.
Имасс посмотрел на спутников.
– Нет, чародей, это было бы бесчестно.
– И то верно. Рад, что ты не ударяешься в болтовню о священности душ и прочей ерунде. Всем известно, что войны шли еще до того, как начали воевать народы. Каждому приходилось избавляться от тех, кто охотится на его добычу.
– Это правда. Мы даже находили союзников. Если желаешь увидеть иронию, Быстрый Бен, то знай: избавившись от охотников, мы затем истребляли почти всю добычу и оставляли союзников – тех, кто не желал идти под нашу опеку, – погибать от голода.
– Едва ли это свойственно только имассам, – возразил Трулл Сэнгар.
Быстрый Бен фыркнул.
– Мягко сказано, Трулл. И все-таки, Онрак, что такого ты нашел в этой туше?
– Я совершил промах, – ответил имасс.
Он поднялся и уставился в проем пещеры.
– Как по мне, удар был вполне точным.
– Удар – да, Быстрый Бен. Но я о том, что эта эмлава – самка.
Маг вздохнул, глаз у него как будто бы дернулся.
– Хочешь сказать, самец где-то рядом?
– Не знаю. Иногда они… уходят. – Онрак опустил взгляд на окровавленное копье. – Друзья, признаюсь… я в смятении. Давным-давно, возможно, я бы не размышлял: ты верно сказал, чародей, мы воевали за место под солнцем. Но этот мир – дар. Все, что мы безжалостно уничтожили, снова живет. Вот оно. Неужели все еще можно исправить?
Ответом ему стало молчание, и в тишине они услышали, как из пещеры донесся первый жалобный крик.

– Удинаас, приходилось ли тебе жалеть, что ты не можешь провалиться в камень и всколыхнуть его память…
Бывший раб взглянул на Сушеного – темное пятно в сумерках – и ухмыльнулся.
– Чтобы увидеть то, что видели они? Проклятый дух, у камней нет глаз!
– Верно. Зато они умеют впитывать звук и удерживать его внутри. Они беседуют с холодом и жарой. Их кожа крошится от речей ветра и журчания воды. В их плоти живут тьма и свет, и каждый камень несет в себе отзвуки того, как его били, ломали, насильно изменяли…
– Да умолкни ты! – рявкнул Удинаас и ткнул палкой в костер. – Сам иди и растворяйся в этих руинах, сколько захочешь.
– Кроме тебя, все спят, друг мой. А что до сих руин, то я уже в них бывал.
– Подобные игры доведут до безумия.
Молчание.
– Ты знаешь то, что не должен знать.
– Хочешь, поделюсь? Провалиться в камень легко, а вот выбраться из него… Там, в лабиринтах, легко потеряться, а воспоминания подомнут тебя и раздавят.
– Это ты во сне узнаешь, ведь так? Кто говорит с тобой? Назови мне своего зловещего наставника!
Удинаас рассмеялся.
– Как же ты глуп, Сушеный. Какой наставник? Это все лишь мое воображение!
– Не верю.
Спорить не имело смысла, и Удинаас уставился в костер, вслушиваясь в убаюкивающий треск. Он устал и хотел спать. Лихорадка прошла, кошмарные видения, питавшие бред, растворились – ушли, как моча в мох. Сила, которую я ощутил в тех мирах, – иллюзия. Ясность – обман. Все пути через грядущее ведут в тупик. Следовало догадаться. 
– Эти развалины принадлежат к’чейн на’рукам.
– Ты все еще здесь, Сушеный? Чего тебе надо?
– Когда-то здесь было плато, на котором стоял город Короткохвостых. Теперь, как видишь, оно расколото и не осталось ничего, кроме ужасных плит, наваленных друг на друга, сколько бы мы ни спускались вглубь. Ты почувствовал? Скоро мы дойдем до центра кратера и там увидим, от чего погибло это место.
– Руины помнят холодную тень, – сказал Удинаас. – Затем – удар. Тень нахлынула на них, Сушеный, предвещая конец света. А удар последовал из тени, так?
– Ты знаешь то…
– Глупый дух, ты будешь меня слушать или нет?! Мы поднялись на это плато, думали, что дальше пойдем по ровному, а оно оказалось как замерзшая лужа, в которую бросили тяжелый камень. Вот так – плюх! – и края завалены внутрь. Мне не нужны никакие тайные знания, Сушеный, чтобы это понять. Что-то упало сюда с неба – метеорит ли, летающая крепость ли, неважно. Мы вот уже несколько дней бредем по пепелищу, под которым скрываются древние снега. Пепел и пыль разъедают снег, как кислота. А в руинах все развалено, взорвано и опрокинуто. Сначала наружу, потом – внутрь. Как будто земля под ними вдохнула, а затем выдохнула. И чтобы все это понять, Сушеный, достаточно посмотреть. Просто посмотреть  – и все. Так что хватит нести эту мистическую околесицу, ладно?
Эта гневная речь разбудила остальных. Плохо. Могли бы поспать еще чуть-чуть.  Удинаас послушал, как спутники шевелятся; кто-то закашлял, отхаркался. Кто? Сэрен? Кубышка?  Бывший раб едва заметно усмехнулся.
– Твоя беда, Сушеный, в том, что ты невесть что себе надумал. Вот уже многие месяцы ты преследуешь меня, а теперь думаешь, что пора бы выжать из всего этого пользу, и поэтому пичкаешь сломленного раба мудрыми откровениями. Однако я сказал тебе тогда, повторю и сейчас: я никто, и звать меня никак. Понимаешь? Я просто человек, у которого есть голова на плечах, и иногда я ею думаю. Представь себе, думаю, потому что мне не нравится быть дураком. В отличие, пожалуй, от большинства – большинства летери, во всяком случае. «Я дурак и горжусь этим» – девиз, достойный имперской печати. Неудивительно, что я оказался таким никчемным для них.
Сэрен Педак перебралась к костру и села погреть руки.
– Никчемным в чем, Удинаас?
– Да во всем, аквитор. Нет нужды уточнять.
– Насколько я помню, – раздался из-за спины голос Фира Сэнгара, – ты добротно чинил сети.
Удинаас не стал оглядываться.
– Да, возможно, это я заслужил, – кивнул он с улыбкой. – Со мной говорит мой благонамеренный мучитель. Хотя… благонамеренный? Пожалуй, что нет. Безразличный? Возможно. До тех пор, пока я не совершил промашку. Плохо починил сеть и – а-ай! Снять дурню кожу со спины! Конечно, для моей же пользы. Ну, или для чьей-нибудь еще.
– Опять не спал всю ночь, Удинаас?
Он посмотрел на Сэрен, но та внимательно наблюдала, как пляшут огоньки костра, словно не ожидала ответа.
– Вижу свои кости, – проговорила она, помолчав.
– Это не настоящие кости, – отозвалась Кубышка и уселась, поджав под себя ноги. – Больше похожи на сучки.
– Спасибо, дорогая.
– Кости твердые, как камень. – Девочка положила ладони на колени и стала растирать. – Холодный камень.
– Удинаас, – сказала Сэрен, – я вижу золотые лужицы в золе.
– А я нашел обломки рам. – Он передернул плечами. – К’чейн на’руки вешали у себя картины, представляете? Странно как-то.
Сэрен встретилась с ним взглядом.
– К’чейн…
– Нет, то были не картины, – возразил Силкас Руин, обходя груду битой плитки. – На рамах растягивали кожу. К’чейны линяли, пока не достигали зрелости, а из сброшенной кожи делали пергамент для письма. На’руки были одержимы письменной историей.
– Ты порядочно осведомлен о тварях, которых убивал без раздумий, – заметил Фир Сэнгар.
Откуда-то из темноты послышалось тихое хихиканье Чика, затем защелкала цепочка.
Фир резко вскинул голову.
– Чего смешного, щенок?
– Страшная тайна Силкаса Руина, – раздался голос тисте анди. – Он вел переговоры с на’руками. Видите ли, здесь шла гражданская война…
– Скоро светает, – произнес Силкас и отвернулся.

Отряд вскоре, как обычно, разделился. Силкас Руин с Чиком убежали далеко вперед. Следом в одиночестве шагала Сэрен Педак, а в двадцати с лишним шагах позади плелся Удинаас, по-прежнему опираясь на имассово копье. Замыкали шествие Фир Сэнгар с Кубышкой.
Сэрен не знала, случайно или нарочно держится обособленно. Вероятно, отголоски прошлой профессии заставляли ее вопреки воле вставать во главе, вести за собой, как бы не замечая двоих воинов тисте анди. Словно они не в счет. Словно на них нельзя положиться в том, что они приведут нас… туда, куда мы идем. 
Она часто вспоминала казавшийся нескончаемым побег из Летераса, полный неразберихи и расхождений между направлением и целью. Вспоминала остановки, когда приходилось ненадолго обживаться в какой-нибудь захолустной деревушке или брошенной усадьбе. Отдыха, впрочем, это не приносило, ведь усталость была не телесной. Во всеми забытом месте ожидала душа Скабандари Кровавого глаза и, будто зуд, не давала им покоя. Такова была их цель (по крайней мере, на словах), однако Сэрен понемногу начинала понимать, что не все так просто.
Силкас вызвался провести их прямиком на запад и каждый раз сворачивал с дороги, как будто тягаться с приспешниками Рулада и Ханнана Мосага ему не по зубам. Чушь какая-то. Этот негодяй способен обернуться драконом, чтоб ему провалиться. Может, он в душе миролюбив? Едва ли. Для него убить кого-то все равно что комара прихлопнуть. Возможно, он таким способом оберегает нас? Тоже сомнительно. Драконы же ведь не оставляют после себя ничего живого…  И так они шли все дальше и дальше на север, удаляясь от заселенных земель.
Вышли к самой границе Синецветья, в которых когда-то царили тисте анди – и по-прежнему прячутся, прямо под носом у летери и эдур. Нет, этому нельзя верить. Силкас Руин в состоянии почуять сородичей. Тут что-то другое. 
Подозревать Силкаса в обмане – одно дело, высказать ему это в лицо – совсем другое. Сэрен на такое не хватало духу. Куда легче просто идти куда ведут, ни о чем не задумываясь. Вот Удинаас думал-думал, и посмотрите, что с ним теперь. И все равно он умудряется держать рот на замке. Почти всегда. Да, он бывший раб, да, он «никто, и звать его никак» – вот только он не дурак. 
И Сэрен шла в одиночестве. Друзей – во всяком случае здесь – у нее не было, и заводить новых она не собиралась.
Развалины города – груды опрокинутых камней, разбросанных во все стороны. Склон становился все круче, и постепенно ей начало казаться, будто она слышит, как шепчет песок, известка, обломки камней. Шепот нахлынул на нее, как сель, стронутый с места появлением незваных гостей. Словно одно наше присутствие нарушило равновесие. 
Шепот почти сливался с завываниями ветра, но вдруг Сэрен начала различать в нем слова – и от этого ее пробил крупный пот. Со мной разговаривают известка и камни. Вот и я начинаю сходить с ума… 
– Когда камень ломается, он издает крик. Ты слышишь меня, Сэрен Педак? 
– Сушеный, ты? Отстань от меня.
– Пути – они живые? Многие ответят, что нет, как такое возможно. Это ведь просто силы. Аспекты. Склонности, которые можно просчитать – о, так истово полагали в своей одержимости Великие мыслители, чьи тела давно развеялись в прах. И все же они не поняли. Один Путь паутиной нависает над остальными, и его голос – воля, необходимая, чтобы творить колдовство. Они этого не разумели, не разгадали. Они видели в нем… хаос, где всякая нить – чистая, бесформенная энергия, которой Старшие боги еще не нашли применения. 
Она слушала не вникая, а сердце учащенно билось в груди, и дыхание стало сдавленным и хриплым. Понятно было только, что с ней говорит не Сушеный. Ни слог, ни ритм духу не принадлежали.
– Но К’рул понял. Кровь пролитая пропадает безвозвратно, не имеет силы. Она гибнет. Подтверждение тому – смерть от убийства. Чтобы Пути жили и текли в своих руслах, нужно живое тело – высшая форма, облеченная сама в себя. Не хаос, не тьма и не свет. Не жара и не холод. Напротив – сознательное противодействие беспорядку. Отрицание всего остального, когда все остальное мертво. Ибо истинный лик смерти – это развоплощение, полное ничто, в котором царит хаос и гаснут последние искры энергии. Тебе понятно? 
– Нет. Кто ты такой?
– Тогда все это можно представить по-иному. К’рул осознал, что в одиночку у него ничего не получится. Жертва, пролитая кровь из вен и артерий, пропадет втуне, зазря – без живой плоти, без упорядоченного существования. 
Так вот, Сэрен Педак: Пути суть диалог. Теперь ясно? 
– Хватит!
Ее раздраженный крик эхом зазвенел в развалинах. Силкас с Чиком замерли и обернулись.
– Аквитор? – окликнул ее Фир Сэнгар. – С кем это вы спорите?
Удинаас лишь понимающе засмеялся.
– Отринь галдящую толпу – магов, стражей, паразитов и охотников, старших и младших богов, что топят Пути в шуме. Закройся от них, как учил Корло. Вспомнить насилие значит воспроизвести ощущения из подробностей и так снова пережить ужасное событие. Он предупреждал, что это может войти в привычку, стать зависимостью, пока само отчаяние не станет желанным привкусом на языке. Так пойми же, поскольку лишь одной тебе дано, что отнять чью-то жизнь – это крайнее проявление отчаяния. Ты сама видела: Бурук Бледный. Ты чувствовала это у кромки моря. Сэрен Педак, принести жертву в одиночку К’рул не мог, в противном случае каждый из Путей был бы полон отчаяния. 
Диалог подразумевает нескольких. Да, общение одного с другим. Или с чередой «других», потому что диалог не может прекращаться, он должен идти вечно. 
Говорю ли я о Господине Обителей? О Господине Колоды? Все может быть, ибо лицо «другого» вечно отвернуто – ото всех, кроме К’рула. Так и должно быть. Итак, диалог – это источник силы, невообразимой, практически всемогущей, неодолимой… лишь до тех пор, пока лицо «другого»… отвернуто. 
Отвернуто от тебя, от меня, от всех нас. 
Сэрен стала испуганно озираться, не притаился ли кто-то среди бескрайних развалин.
– Этот диалог, впрочем, можно почувствовать и даже услышать – настолько он мощен. Строение языка, согласование между значением и мыслью, правила грамматики… Что такое Моккра, если не игры грамматики, Сэрен Педак? Подмена значений, ложные подтексты, двойные смыслы, которые путают ход мысли и заставляют разум обманывать сам себя. 
Так кто я такой? 
Неужели не ясно, Сэрен Педак? Я – Моккра. 
Вокруг начали собираться остальные. Откровение заставило ноги подкоситься, и Сэрен Педак рухнула на колени. От удара о каменные плиты наверняка будут ушибы и синяки. Тело и разум, чувства и сознание обменивались взаимными упреками.
Сэрен отогнала их прочь вместе с болью и погрузилась в состояние покоя.
Проще простого.
– Берегись: обманывать себя крайне опасно. В следующий раз можно просто не заметить, как тебя ранило. Так и умереть можно, Сэрен Педак. Нет, если тебе нужно… проверить… выбери кого-нибудь другого. 
Будь у Корло больше времени, он бы тебя обучил. 
– Так, значит… Значит, он знает тебя?
– Не так близко, как тебя. Мало кто столь… одарен. 
– Но ты ведь не бог?
– Лишний вопрос, Сэрен Педак. 
– Ты прав. И все-таки ты живой?
– Если только слова о моем существовании не являются моим величайшим обманом!  – В ответе звучала насмешка. – У языка есть правила, и правила эти также описываются языком. По мысли К’рула, кровь уходит, а потом возвращается вновь. Сначала слабость, потом возрождение. Раз за разом, раз за разом. А теперь спроси себя: кто же тогда враг? 
– Не знаю.
– Пока, возможно. Но тебе придется это узнать, Сэрен Педак. До того, как мы закончим. 
– Ты даешь мне цель? – Она улыбнулась.
– Диалог, моя милая, не должен прекращаться. 
– Наш? Или тот, другой?
– Твои спутники думают, что ты бредишь. Я оставлю тебя, но прежде скажи мне: кого из них ты выберешь для опытов? 
Она вгляделась в нависшие над ней лица: обеспокоенные, насмешливые, любопытные, безразличные.
– Не знаю. Мне кажется, это… жестоко.
– Такова сила, Сэрен Педак. 
– Тогда я выбирать не стану. Пока что.
– Как пожелаешь. 
– Что с тобой, Сэрен? – спросила Кубышка.
Она улыбнулась и поднялась с земли. Удинаас – вот удивительно – протянул ей руку.
Сэрен поморщилась от боли; его губы тронула ухмылка.
– Здорово тебя приложило, аквитор. Идти можешь? – Он улыбнулся шире. – Теперь не будешь отрываться от нас, немощных?
– Вроде тебя, Удинаас? Нет, не буду.
Он нахмурился.
– Вот мы с тобой вдвоем.
Сэрен посмотрела ему в глаза, смущенно отвела взгляд и посмотрела снова, теперь уже тверже.
– Ты тоже слышал?
– А зачем? – шепотом спросил он, вкладывая ей в руки свою клюку. – Я и так знаю, каково это. Сушеный преследовал меня задолго до того, как я сбежал с севера.
Он передернул плечами.
Силкас Руин с Чиком уже ушли вперед.
Опираясь на имассово копье, Сэрен Педак пошла бок о бок с бывшим рабом. Ее вдруг захлестнуло непонятное чувство к этому разбитому человеку. Возможно, так и ведут себя настоящие товарищи. Как мы с ним. 
– Сэрен Педак.
– Что?
– Может, перестанешь перекладывать муки со здоровых коленей на больные?
Перестану что? Ах да… 
– Или хотя бы верни мне эту дурацкую палку.
– А если я скажу «прости», то…
– Ерунда. Нет, если хочешь, говори, конечно, и хватит на этом.
– Прости.
Его удивленный взгляд был настоящей наградой.
Разлившееся море скрыло землю под деревней. Не нужно было большого ума, чтобы сообразить переселиться на каменистую, поросшую деревьями террасу, поднимающуюся над поймой. Однако шайхи – та жалкая их горстка, поселившаяся здесь, – просто подняли дома на сваи и перекинули между ними дощатые мостки, продолжая жить над зловонной соленой топью, кишевшей крабами, которых за белый цвет панциря называли «черепушками».
Йан Товис и Йедан Дерриг во главе отряда улан подъехали к Концу Пути. По левую руку виднелась паромная пристань и сопутствующие постройки, по правую – груда поваленных, гниющих в воде деревьев. Было зябко – холоднее, чем обычно поздней весной, – и низко стелющийся туман почти скрывал болото под сваями и мостками.
Среди хозяйственных построек, расположенных на возвышении, выложенном тесаными бревнами, стояла каменная конюшня, а за ней, входом к деревне, – безымянный трактир.
Йан Товис спешилась и какое-то время, закрыв глаза, стояла рядом с лошадью. На нашей земле враг. Мне следует объехать все прибрежные гарнизоны… Странникова сила, они уже должны знать, что случилось. От такой суровой правды не скрыться. На империю напали. 
Но нет, теперь она – королева Последней крови, королева шайхов. Открыв глаза, Йан Товис усталым взглядом окинула глухую рыбацкую деревушку. Вот он – мой народ, Странник, помоги.  У нее имелись причины сбежать отсюда в свое время. Сейчас же их стало еще больше.
– И что дальше, Сумрак? – спросил стоявший рядом Йедан Дерриг, ее сводный брат, ослабляя ремешок шлема с забралом.
Было видно, как под бородой у него ходят желваки. Йан Товис осознавала всю серьезность вопроса и тяжесть последствий ее ответа. Что дальше, говоришь? Объявят ли шайхи о своей независимости, станут ли еще одной силой в войне между малазанцами и летерийцами? Призовем ли мы всех к оружию, включая самых юных? Шайхи кричат о свободе, но крики их тонут в грохоте прибоя. 
Она вздохнула.
– Я была командующим на Пределе, когда приплыли эдур. Мы сдались. Я сдалась.
Поступить иначе – самоубийство.  Йедану следовало так сказать и на этот раз. Уж он-то понимал, насколько правдивы такие слова. Однако он лишь поводил челюстью, а затем, отвернувшись, стал всматриваться в широкий плоскодонный паром.
– Кажется, им довольно давно не пользовались. Судя по всему, побережье к северу от Оула затоплено.
Мне не за что зацепиться в его словах. 
– Воспользуемся этим, вплоть до самого Третьего Девичьего форта.
Короткий кивок.
– Но сперва нужно собрать всех ведьм и колдунов.
– Почти все сейчас набились вон в ту деревушку, королева. Они знают, что ты вернулась – Пулли и Сквиш раструбили. Бьюсь об заклад, их когтистые ступни уже стучат по доскам.
– Отправляйся туда и приведи их, – приказала она, глядя на трактир. – Я буду ждать их здесь.
– А вдруг места не хватит?
Нашел из-за чего беспокоиться , подумала Йан Товис и пошла к входу.
– Тогда пускай взгромоздятся друг другу на плечи, как воронье. Они воронье и есть.
– Сумрак…
Она остановилась и повернула голову в его сторону.
Йедан снова затягивал ремешки на шлеме.
– Не надо.
– Не надо чего?
– Не заставляй нас воевать, сестра.
Она вгляделась в его лицо, однако Йедан больше ничего не сказал. В следующее мгновение он развернулся и поехал к деревне, а Сумрак пошла дальше.
Подчиненные тем временем отводили лошадей в конюшню. Те спотыкались от того, что скользили копытами по сырым бревнам, да еще и устали. Последний раз уланы меняли скакунов в гарнизоне под Туламешем. Там практически никого не было – всех подняли разбираться с бандитами, которые якобы объявились в округе. Йан Товис почему-то была уверена, что никто не вернется.
Ее внимание привлекла каменная плита перед входной дверью. На ней были начертаны шайхские руны:
«Сия стела воздвигнута в честь Восхода по имени Тейан Атовис, взятого Берегом в 1113 году Острова. Убит летерийцами за непрощенные долги».
Йан Товис хмыкнула. Вот, еще один родственничек небось. Уже тысячу лет как мертв.
– Нет, Тейан, тебя убила выпивка, – пробормотала она вполголоса. – И теперь камень с твоим именем служит порогом для трактира.
Впрочем, да, существовали какие-то загадочные и неподъемные долги, которые привели к пьянству и бесславному концу. И все-таки подобные славословия искажают понимание того, какие силы вершат судьбы смертных. И теперь… Новым Восходом станет Бруллиг. Сможет ли он стать королем, достойным Тейана? 
Она толкнула дверь и шагнула внутрь.
В тесном зале яблоку негде было упасть. Все как один посмотрели на Товис.
Из толпы возникло знакомое лицо – все в морщинах, среди которых пряталась полуулыбка.
– Вот ты где, Пулли, – поприветствовала ведьму Сумрак. – А я только что отправила Дозора в деревню за тобой.
– Ничего, найти ему Сквиш и десятки других. Прядут они нить на близком взморье у берега, королева, и читают все истины, там записанные. Чужаки…
– Знаю, – перебила Йан Товис и, отвернувшись от карги, окинула взглядом остальных ведьм и колдунов – поплечников, приверженцев Старых устоев.
В дымном мареве Сумрак видела только блестящие глаза шайхских старейшин да чуяла их запах: полуистлевшая сырая шерсть, заплаты из тюленьей шкуры, рыбий жир, пот и зловонное дыхание из ртов с больными деснами и гнилыми зубами.
Хозяина – или хозяйки – трактира нигде не видать. Собравшиеся сами открывали бочонки и наполняли чарки кисло пахнущим элем. На центральном очаге дымился огромный чан с ухой, а на столах всюду были разбросаны тыквенные плошки. По грязному полу разгуливали жирные крысы.
Ведьм куда больше колдунов, что бросалось в глаза. Частое явление среди отмеченных демонами: мальчиков с приемлемым набором черт, не походивших на чудовищ, рождалось все меньше. Итого две с лишним сотни поплечников. И все в одном месте. 
– Королева, – вновь подала голос Пулли, склонив голову. – Нить прядется, все от шайхской крови знают, что ты правишь теперь. Кроме тех, кто на Острове, – тем ведомо только о смерти твоей матери.
– Так, значит, Бруллиг там, ждет…
– Истина, Сумрак, ждет, что быть ему Восходом, королем шайхов.
Странник меня побери… 
– Нам нужно плыть на Остров.
Собравшиеся одобрительно загудели, прерываясь, чтобы опрокинуть очередную чарку эля.
– Этой ночью вы хотите устроить ритуал.
– Сказано, королева, мы ослабляем цепи. Ставим сети на течении мира и ждем улова.
– Нет.
– Что такое? – Черные глаза Пулли сузились.
– Я сказала: нет. Сегодня ритуала не будет. И завтра, и послезавтра тоже. Никаких ритуалов, пока не прибудем на Остров, да и после этого тоже.
Гомон в трактире тут же смолк.
Пулли похлопала ртом, затем заговорила снова:
– Королева, на берегу звучат голоса, и слова, ими сказанные, для нас. Так… таковы Старые устои, наши устои…
– Да, знаю. И моя мать смотрела на это сквозь пальцы. Но я не стану. – Йан Товис снова окинула лица собравшихся: неверие сменялось злобой и ненавистью. – Старые устои раз из раза подводили нас. Ваши устои, – жестко повторила она, – не дали ничего. Теперь я королева. Сумрак на Берегу. Рядом со мною Дозор и Восход. Станет ли им Бруллиг – увидим, но знайте, что ваше слово здесь веса не имеет, никакого. Восхода выбирают шайхи. Всем народом.
– Не унижай нас, королева. 
Пулли больше не улыбалась. Ее взгляд и голос сочились ядом.
– Иначе что, старуха? – фыркнула Йан Товис. – Нашлешь на меня проклятье? Только посмей. Я желаю сохранить свой народ, провести его через все невзгоды. Ваше дело – исцелять и благословлять. Власти у вас больше нет. И не говори мне о матери! Мне лучше всех вас известно, как низко она пала. Теперь я королева. Вы должны подчиниться.
Никто не обрадовался. Истинная власть (если только жалкие проклятия, нашептанные в темных закоулках, можно считать властью) слишком долго была в их руках, и так просто они не уступят; придется вырывать ее силой. Шабаш пойдет на все, чтобы меня свергнуть. Можно не сомневаться. 
Что ж, Йедан Дерриг, отныне придется тебе не Берег стеречь, а мою спину. 

Вечерело. Скрипач открыл глаза и со стоном перекатился на спину. Слишком много лет ему приходилось спать на жесткой, холодной земле, укрывшись тонким шерстяным одеялом, вместо подстилки – изодранный дождевик. Теперь хотя бы можно спать днем, прогревая старые кости на солнце.
Сев, он оглядел поляну. Вокруг – свернувшиеся калачиком силуэты. У края на пне сидит Корик, чья вахта выпала последней. Стало быть, лесорубы тут все-таки водятся. 
Вот только ни одного мы так и не увидели. 
С высадки прошло три ночи. За это время их объединенный взвод немало продвинулся на восток, в глубь материка. Вот ведь странная империя. Дороги, тропинки, усадьбы да пара прибрежных городишек. Куда же подевались эти Худовы тисте эдур? 
Скрипач поднялся на ноги, потянулся, чтобы размять затекшие мышцы и больные суставы. Он хотел начать сначала, стать простым «охотником за костями» по имени Смычок, никому не знакомым. Не вышло. Маскарад не сработал. Хуже того, Скрипач сам не верил, что смог начать с нуля, отбросить память о прошлых войнах. В жизни так не бывает. Проклятье.  Он тяжело побрел к Корику.
Сэтиец-полукровка поднял взгляд.
– Ну разве это война, сержант? Я уже готов попросить Улыбку всадить мне кинжал в ногу, лишь бы кровь почуять. Может, Худ с ними, с этими эдурами, и пойдем убивать летерийцев?
– Землепашцев и свинопасов, что ли? Вообще-то, если не забыл, нам нужно склонить их на свою сторону.
– Из тех, что нам до сих пор попадались, даже завалящего взвода не сколотишь. Вот если бы мы как-то заявили о себе…
– Еще не время. К тому же, может, это просто нам так не везет. Бьюсь об заклад, другие взводы уже нарвались на разъезд-другой.
– Ха, как бы не так. Стоило хоть кому-то из наших разворошить это гнездо, леса вокруг уже кишели бы врагами. Ну, и где они?
Скрипач не нашелся, что ответить. Он почесался и отвернулся.
– Вздремни пока, солдат. К завтраку разбудим.
Ничего, Корик, жалуйся, пока можешь. Когда начнется свистопляска, мы будем вспоминать такие вечера с теплотой.  Сколько еще раз он будет это обещать? Всё, что до сих пор случалось с «Охотниками за костями», мало походило на триумфальные гимны. Взять хоть И’гхатан, где они с песней на губах шли прямиком в ловушку. Воспоминания по-прежнему больно ранили душу. Он просто обязан был почуять неладное. Да и Геслер тоже. Да уж, подвели мы всех тогда… Здорово подвели. 
А того хлеще – в Малазе. Пришлось браться за оружие. Даже стену из щитов выставили прикрывать морпехов. Подняли руку на толпу простых малазанцев, своих же соотечественников.  Всё потому, что это войско позарез нуждалось в настоящей битве.
Адъюнкт выбросила их на берег, будто пригоршню клещей на спину собаке. Рано или поздно псина начнет чесаться.
Темнело, солдаты понемногу просыпались. Скрипач подошел к своему рюкзаку, замер над ним. Внутри лежала Колода и ждала, когда ее прочтут. Соблазн был велик: хотя бы просто узнать, что их ждет… Не дури, Скрип. Вспомни про Рваную Снасть и что с ней стало. 
– Не стоит, сержант.
Скрипач оглянулся на голос и нахмурился.
– Флакон, хватит читать мои мысли. К тому же не так-то здорово у тебя это выходит.
– Вы напоминаете человека, который зарекся пить, но все равно носит в кармане фляжку.
– Хватит, солдат.
Флакон пожал плечами и огляделся.
– А куда подевался Геслер?
– Небось пошел удобрять местную растительность.
– Возможно, – согласился Флакон, но как-то неуверенно. – Но я просыпался и раньше, а его уже не было.
Нижние боги.  Отмахиваясь от мошкары, Скрипач пересек поляну; на другом конце расположился второй взвод. Ураган, весь взъерошенный, с листьями и веточками, застрявшими в косматой шевелюре и бороде, напоминал разбуженного медведя. Нависнув над громко храпящим Курносом, капрал пинал подчиненного по ребрам.
– Ураган, – тихо позвал Скрипач. – Куда ваш сержант подевался?
– Без понятия, – отозвался верзила. – Он последним сторожил у нас… Скрип, она ведь не стала бы сжигать «Силанду», правда?
– Конечно. Слушай, если Геслер не объявится, тебе придется его искать.
Ураган поднял на сержанта поросячьи глазки.
– Думаешь, заблудился? На него не похоже.
– Не пори чушь, капрал.
– Ага… А какой из твоего Корика следопыт?
– Не очень. Если честно, то никакой. Главное, ему этого не говори. Флакон…
– А от него у меня вообще мурашки, Скрип. Дрочит чаще, чем я в носу ковыряюсь. Конечно, солдатская жизнь и все такое, но…
– Он говорит, что это не он.
– Ну, если Улыбка так уж хочет нырнуть к кому-то под одеяло…
– При чем тут Улыбка? Ты вообще о чем?
– О том, что…
– Послушай. Флакона преследует какой-то призрак. И не смотри на меня так – Быстрый Бен подтвердил. Призрак этот, ну… в общем, женский и немного необузданный в своих…
– Все маги – извращенцы.
– В нашем деле, Ураган, это не важно.
– Как скажешь. – Капрал встряхнулся и отвернулся.
«В нашем деле это не важно», – передразнил он шепотом.
– Я все слышу, капрал.
Ураган отмахнулся и направился к костру. Первым шагом он хорошенько отдавил руку Курносу. Раздался хруст. Пехотинец с тихим стоном вскочил, а Ураган, не задерживаясь, пошел дальше. Курнос хмуро осмотрел неестественно выгнутый средний палец и, хорошенько потянув, вправил его. Затем поднялся и ушел в кусты отлить.
Скрипач почесал бороду и вернулся к своему взводу.
Да уж, грозное мы войско, ничего не скажешь. 

Геслер бродил по странным развалинам. Солнце садилось быстро, и в сумерках руины казались еще более потусторонними. Между древних деревьев, куда ни глянь, круглые провалы колодцев, не меньше дюжины. Счистив мох с кладки, Геслер увидел, что камни отменно выточены и прилажены друг к другу безо всякой известки. Искусственные очертания он заприметил еще из лагеря, но сначала принял их за остатки давно обрушившейся колоннады. Обломков, однако, под ногами не было – только вывороченная корнями брусчатка. Приходилось следить, куда наступаешь.
Геслер уселся на край ближайшего колодца и уставился в непроглядную темноту, откуда тянуло стоячей водой. Ощущение, что любопытство не целиком угасло, как думалось ранее, странным образом успокаивало. Значит, Спруту – вот уж на что мрачный товарищ – он еще не уподобился. Впрочем, он повидал за свою жизнь немало, и кое-что навечно окрасило ему кожу, не считая менее заметных перемен. С другой стороны, весь этот груз увиденного, сделанного, не сделанного, лишь выматывал, и больше ничего.
Геслер больше не мог смотреть на пляшущие огоньки походного костра: перед глазами неизменно вставал Истин и его бесстрашный бросок в охваченный пламенем и’гхатанский дворец. При взгляде на арбалет во время плутаний по этим проклятым лесам вспоминался Пэлла, как он со стрелой во лбу заваливается на бок, едва их взвод вошел в город. В каждом вороньем крике слышались отголоски воплей призраков, которые уничтожили лагерь «Живодеров» в Рараку. Истесанные ладони с разбитыми костяшками вызывали образ того виканца – Колтейна – на берегу Ватара. Боги, преодолеть такой путь с толпой беженцев и пасть жестокой смертью по вине предателей. 
Бойня в Арэне. Логросовы т’лан имассы восстали из уличной пыли и принялись уничтожать жителей города – только мелькали каменные мечи. Если бы тот бывший «красный клинок» не распахнул ворота для бегства, не выжил бы никто. Совсем. Только малазанцы, которые могли лишь наблюдать за резней со стороны. Беспомощные, как младенцы… 
Еще – корабль на волнах пламени, плывущий за огнедышащим драконом, и первая встреча с тисте эдур. Мертвый, тот сидел в кресле, прибитый к нему гигантским копьем. Внизу – банки с обезглавленными гребцами, сжимающими в руках весла. Отрубленные головы кучей сложены у главной мачты; их глаза щурятся от яркого света, лица искажают жуткие гримасы…
Так кто же вырыл здесь эти двенадцать колодцев? Вот что интересно. 
Наверное. 
Вспомнился стук в дверь, а за ней – знакомый т’лан имасс, вымокший насквозь. Геслер даже испытал внезапную радость от этой встречи. Ураган, это к тебе. И да, рыжеволосый вол, мне такое снится.  Что это говорит о самом Геслере? Ну уж нет. Я любопытен, но все-таки не настолько. 
– Вот ты где.
Геслер обернулся.
– Ураган, ты? А я как раз про тебя вспоминал.
– В смысле?
– Да вот думал, войдешь ты сюда или нет. – Геслер указал на темный провал. – Сдается мне, голова все же не пролезет. А жаль.
Капрал подошел ближе.
– Ты забываешь, сержант, что я из тех, кто всегда дает сдачи.
– Правда? Запамятовал что-то.
– Напомнить?
– Лучше скажи, зачем я тебе понадобился.
– Собираемся уходить.
– Ураган.
– Чего?
– Что ты об этом думаешь?
– Кто-то просто обожал рыть колодцы.
– Да не об этом – о войне. Ради которой мы оказались здесь.
– Пока не знаю. Как начнем крушить черепа, скажу.
– А если не начнем?
Ураган пожал плечами и запустил широкую, поросшую щетиной пятерню в спутанную бороду.
– Значит, «Охотники за костями», как всегда, окажутся не у дел.
Геслер усмехнулся.
– Ладно, пошли… Хотя постой. Сколько раз мы с тобой бились?
– Друг с другом?
– Да нет, дурья твоя башка, бок о бок. Сколько?
– Не считал.
– Врешь.
– Хорошо-хорошо. Тридцать семь. И’гхатан не в счет, меня там не было. Так что в твоем случае тридцать восемь.
– А скольких битв нам удалось избежать?
– Несколько сотен.
– Видно, дружище, мы с тобой поднаторели в этих делах.
Огромный фаларец нахмурился.
– Сержант, ты что, нарочно решил мне настроение испортить?

Корик затянул ремешки на своем объемистом рюкзаке.
– Просто дайте мне уже кого-нибудь убить, – прорычал он.
Флакон, потирая глаза, посмотрел на сэтийца-полукровку.
– Пожалуйста: вот тебе Улыбка. Или, вот, Битум. Главное – напасть неожиданно.
– Издеваешься?
– Нет, просто отвлекаю внимание от самого хилого солдата во взводе. То есть себя.
– Ты же маг. Вроде бы. Пахнешь точно как чародей.
– И что?
– А то. Если я тебя прибью, ты напоследок меня проклянешь, и жизнь моя станет невыносимой.
– Что изменится?
– Знать, отчего у тебя все так гадко, куда хуже, чем страдать без повода, просто по образу жизни. – Корик ни с того ни с сего вытащил длинный кинжал – свое самое свежее приобретение. – Видишь? Прямо как у Калама. Жутко легкий и быстрый, вот только против доспехов так себе.
– Так Калам и бил им не в доспехи, а между – в горло, в подмышку, в пах… Отдал бы ты этот нож Улыбке.
– Ага, сейчас. Я потому и взял его, чтобы ей  не достался.
Флакон оглянулся на заросли, в которые немногим ранее ушла Улыбка. Она возвращалась, за умиротворенным выражением лица, без сомнения, скрывались всевозможные злобные замыслы.
– Надеюсь, от нас не требуется биться с тисте эдур, как тяжелым пехотинцам. – Флакон обращался к Корику, но не сводил взгляда с Улыбки. – Наш взвод, за исключением тебя, Битума и, может, Корабба, не очень-то тянет на кольчужную рукавицу. Наше дело – обманки, удары исподтишка. Так что такая война по нам. – Оглянувшись, он увидел, что полукровка буравит его угрюмым взглядом. По-прежнему с кинжалом в руках. – Впрочем, если потребуется, мы, пожалуй, перестроимся. Значит, мы наполовину кольчужная рукавица, наполовину кожаная перчатка. Что скажешь?
– Не важно. – Корик убрал кинжал в ножны. – Когда я сказал, что хочу кого-нибудь убить, то имел в виду врага.
– Тисте эдур.
– Сгодятся и летерийские бандиты. Должны же у них бандиты водиться.
– Какие?
– Что значит «какие», Флакон? Самые обыкновенные – те, что по деревням промышляют. И чтобы главари усатые с дурацкими прозвищами. Зорала Хохотун, там, Храбрый Памбр…
На последних словах подошла Улыбка.
– Да-да, помню эти басни, – отозвалась она, громко прыснув. – Храбрый Памбр в шляпе с пером и его горбатый напарник Малец-Хитрец Помоло. Вдвоем они обчистили Королевскую сокровищницу Ли-Хэна. Перерезали Великий канат, на котором держался Плавучий Авали. А Зорала мальчишкой забрался на самое высокое дерево в лесу да слезть не смог. Так и жил там, пока спустя много лет не пришел дровосек…
– Нижние боги, – простонал из-под одеяла Спрут. – Кто-нибудь, перережьте ей глотку.
Плотно сжатые губы Улыбки изогнулись в полном соответствии с прозвищем.
– Что ж, хоть у меня сегодня ночью хорошее настроение.
– Иными словами, сегодня ночью тебе перепало…
– Язык прикуси, Корик, или в следующий раз проснешься без косичек. И не спрашивай, что я с ними сделаю. Поверь, тебе не понравится. И ты, Флакон, тоже не обольщайся на свой счет. Однажды я прикрыла тебя, но это было в первый и последний раз.
– Лучше оставь Корику его косички. Он ими сопли вытирает, – хмыкнул Флакон.
Подошел Скрипач.
– Спрут, поднимайся. Вот, взгляни на Корабба – единственный из всех тут, кто готов…
– Нет, сержант, не готов, – отозвался Корабб. – Я просто спал в доспехах, и теперь мне очень нужно отлить. Вот только…
– Отставить, – перебил его Скрипач. – Выходим. Постараемся и сегодня не наткнуться на эдур.
– Можно устроить лесной пожар, – предложил Корик.
– Так мы же попадем тогда в самое пекло, – возразил Битум.
– Просто мысли вслух.

Корабб Бхилан Тэну’алас был вынужден признать, что эти малазанцы ничем не походили ни на «живодеров», ни на воинов армии Леомана. Да и на людей, пожалуй, тоже… скорее на зверей. На оголодавших псов. Вон и лаются друг с другом так же.
На Корабба, к счастью, внимания почти никто из них не обращал. Даже Флакон, которого сержант наказал ему стеречь. Прикрывать чью-нибудь спину было привычным занятием, так что приказ сопротивления не вызывал. С другой стороны, Флакон – маг, а магам Корабб не доверял. Те заключают сделки с богами, впрочем, для этого не обязательно быть магом. Нет, сделки заключают и самые надежные командиры, предводители, за которыми воины были готовы пойти хоть прямиком в Бездну. Заключают – и обрекают каждого на пламенный ад, даже тех, кто сбежал.
Да, сбежал.
Корабб был доволен, что все это осталось позади. Дела прошлые, а значит, больше играют роли… потому что все в прошлом. Теперь у него новая история. Она началась в туннелях под И’гхатаном. Среди этих… зверей. Но вот еще Скрипач. Корабб без колебаний был готов следовать за сержантом, потому что он того заслуживал. В отличие от некоторых.
На «войско» четырнадцать человек не тянули, но приходилось довольствоваться и этим. Корабб не терял надежды, что когда-нибудь, когда углубятся на материк, они окажутся в пустыне. Пока что здесь слишком много деревьев, слишком сыро и слишком зловонно. А еще хочется снова сесть на лошадь. Столько ходить пешком просто вредно.
Объединенный взвод покинул поляну и погрузился в лесную темноту. Корабб пристроился рядом с Флаконом.
– Корабб, ты? – поморщился маг. – Будешь защищать меня от летучих мышей?
– Если нападут, то буду убивать, – пожал плечами воин.
– Только посмей. Я, между прочим, люблю летучих мышей. Даже разговариваю с ними.
– Как с той крысой, которую ты завел, и ее отродьем?
– Именно.
– Поверить не могу, что ты бросил их на горящем судне.
– Да ни за что в жизни. Я переправил их на «Пенного волка». Довольно давно, кстати…
– Ага, чтобы шпионить за адъюнктом.
– Нет, из жалости. Видишь ли, я догадывался, что корабль не…
– И чтобы шпионить.
– Да-да, хорошо. И чтобы шпионить. Давай не будем об этом, а?.. Леоман тебе рассказывал о своей сделке с Королевой грез?
– Мне не нравится эта тема, – заметил Корабб, хмурясь. – Дела прошлые, а значит, и говорить не о чем.
– Ладно, но почему ты все-таки не ушел с ним? Он ведь наверняка предлагал.
– Если мне попадется хоть одна летучая мышь, я ее убью.
– Перестаньте трепаться, Худ вас дери! – прошипели откуда-то спереди.
Кораббу очень хотелось оказаться верхом на добротном скакуне, посреди песка, под палящим солнцем. Тот, кто не бывал в пустыне, никогда не поймет, какое это чудо – вода. Здесь же воды столько, что ноги начинают гнить. Так же неправильно.
– Кошмарная страна, – пробормотал он.
Флакон хмыкнул.
– Скорее бессмертная. Под каждой корягой, под каждым валуном здесь копошатся призраки, слой за слоем. Совы, кстати, их видят. Бедняжки.
Спереди снова зашипели.
Начался дождь.
Даже небо презирает воду. Кошмар. 

Трантало Кендар, младший из четырех сыновей в клане бенедов (тисте эдур, что живут на побережье), величаво восседал на своем скакуне, чем, увы, не могли похвастаться его спутники. Во всем отряде только он находил общий язык с лошадьми. Во время завоевания Трантало едва-едва исполнилось пятнадцать. Крови он не нюхал и о том, что такое война, знал только потому, что ходил в учениках у дальней родственницы, которая служила целительницей в войске Ханнан Мосага.
Так ему пришлось столкнуться с тем страшным следом, какой война оставляла на прежде здоровых и сильных воинах: ужасающие увечья, гноящиеся ожоги, отсохшие конечности – результат летерийского колдовства. Разыскивая раненых на полях сражений, Трантало узнал, что таким же боли и мучениям подвергались и летери.
С тех пор жажды сражений у юноши заметно поубавилось. Сверстники находили в этом повод для насмешек, но они не видели вывалившихся кишок и раскроенных черепов, не слышали отчаянных стонов о помощи, на которые откликались лишь чайки да воронье. Они не перевязывали бесконечные раны, не смотрели в пустые глаза солдат, напуганных осознанием собственной смертности или того хуже – раздавленных уродством, потерей рук и ног, утратой смысла жизни.
Трантало не замечал за собой ни особого ума, ни талантов, разве что к верховой езде, но все же попал в отряд с одиннадцатью бывалыми воинами-эдур, четверо из которых, включая командира – Эстава, старшего из братьев Кендар, – происходили из клана бенедов. Он гордился тем, что ехал во главе колонны, направлявшейся по прибрежному тракту к замку Боарал. Там им надлежало, насколько он понял, наказать летери за какой-то проступок.
Это была самая дальняя поездка Трантало на юг от Ренниса с того дня, когда он вырвался из-под теткиной опеки (та жила неподалеку от города Оул). Стен Летераса юноша не видел, как и побоищ под ними, – и к счастью, ведь, по рассказам, колдовство, которое творилось в заключительных боях, страшнее некуда.
Жизнь в Реннисе исподволь приучала его к превосходству. Одной только принадлежности к народу тисте эдур хватало, чтобы вызывать у раболепных летери страх и подобострастие. Последнее очень льстило. Страх, конечно, печалил, однако юноша не питал иллюзий и понимал, что подобострастие, которым он так наслаждался, происходит именно из страха.
– Угроза расправы – вот что делает этих жалких созданий покорными, – так сказал ему Эстав в первые дни после переезда в Реннис. – И порой, мой юный брат, нам придется напоминать им об этой угрозе. Кровью.
Восторг от поездки, пускай и в забытый всеми богами замок, омрачало только предчувствие того, что отряд направляется туда именно за расправой. Вершить кровавый суд. Так что неудивительно, почему летери старались не вмешивать эдур в свои склоки. Но нам не до расшаркиваний и уж тем более не до подробностей. В ход пойдут мечи, причем, скорее всего, уже этой ночью. 
Трантало знал, что Эстав не будет ничего от него требовать. Хватало и того, что он едет во главе колонны. В замке же ему, скорее всего, поручат стоять у ворот, не больше. Трантало это более чем устраивало.
Стремительно темнело. Отряд съехал с широкого берегового тракта на узкую тропу, ведущую к замку. Вдоль тропы шли крутые и довольно высокие – стоячему по грудь – насыпи, из которых торчали переплетенные корни. С обеих сторон нависали деревья, почти срастаясь ветвями. За изгибом дороги показался частокол: сплошь необтесанные стволы (на некоторых даже осталась кора), то покосившиеся, то ушедшие в землю. Слева, у ольхово-березовой рощицы, примостилась горстка полуразвалившихся хозяйственных построек, а справа в зарослях травы почти у ворот виднелась телега со сломанной осью.
Не доезжая до входа, Трантало натянул поводья. Ворота были незаперты. Одну воротину из стволов молодых деревцев, скрепленных досками крест-накрест, как распахнули, так и бросили; сквозь нее уже проросла трава. За воротами открывался вид на двор, подозрительно пустой. Послышался стук копыт – это подъехали спутники, и Трантало пустил свою лошадь дальше, пока из темноты не показался покрытый сажей фасад замка. В узких оконных проемах – ни огонька. Между раскрытых дверей зияла пустота.
Эстав поравнялся с братом.
– Чего замер, Трантало? – поинтересовался он.
– Этот замок заброшен, преда, – доложил Трантало, в который раз смакуя звучание нового летерийского звания. – Может, мы не туда приехали?..
– Это Боаралов замок, – подтвердили сзади. – Я тут уже бывал.
– И здесь всегда так тихо? – спросил Эстав, привычно изогнув бровь.
– Почти. – Воин осторожно приподнялся на болтающихся летерийских стременах и огляделся. – Должны быть факелы, не меньше двух: один – над той телегой, другой – во дворе.
– А стражи что, нет?
– Должен быть один охранник… Отлучился небось в отхожее место…
– Нет, здесь пусто, – возразил Эстав и, тронув поводья, направил коня к воротам, Трантало следом.
Братья подъехали к ступеням, ведущим в донжон.
– Эстав, тут на лестнице какие-то пятна.
– Верно. Зоркий у тебя глаз, братец.
Старший брат с явным облегчением спешился и, передав поводья младшему, подошел ближе ко входу.
– Это кровь.
– Мятеж?
Оставив одного сторожить лошадей, другие воины тисте эдур разбрелись по двору в поисках конюшни, кузницы, курятника и колодца.
Эстав разглядывал кровавый след, спускавшийся со ступенек на землю.
– Тело выволокли наружу и потащили…
Он поднял голову, посмотрел в сторону конюшни и вдруг, всхрипнув, осел на землю.
– Эстав?
Трантало оглянулся и увидел, как еще четверо воинов, скорчившись, упали. Раздались крики – трое у конюшни; к их ногам подлетело что-то вроде булыжника.
Вспышка. Гулкий треск. Визг и облачко дыма. Воины лежали навзничь.
Трантало высвободил ноги из стремян и, перекинувшись через седло, спрятался за крупом. Во рту пересохло, хоть спичкой чиркай. Сердце билось так, что почти заглушало все прочие звуки извне. Он вытащил меч и кинулся к брату.
– Эстав!
Тот сидел, вытянув ноги вперед, упершись руками в грязь, будто ребенок. Из груди что-то торчало: короткое древко, как у стрелы, но толще, а вместо оперения – плотные, закрученные куски кожи. Кровь залила подбородок и пропитала шерстяную накидку. Раскрытые глаза не моргали.
– …Эстав?
Во дворе зазвенела сталь.
Трантало с трудом оторвал взгляд от тела, не веря, что брат мертв. Двое воинов-эдур, отчаянно отбиваясь, пятились к лошадям, которые беспокойно топтались в нескольких шагах от ворот. Тот, кого оставили сторожить, на четвереньках отползал к выходу. Из головы у него что-то торчало.
Темно, противников, тесно сцепившихся с тисте эдур, не разглядеть. Трантало только понял, что их четверо, они хорошо вооружены и защищены.
Что-то промелькнуло за спиной у соплеменников. Трантало вскочил, хотел окликнуть их, предупредить, но горло вдруг запылало огнем. Задыхаясь, он пошатнулся и нащупал в шее нечто холодное и острое. Кровь струилась из рта, заполняла легкие. Откашливаясь и захлебываясь, он упал на колено почти рядом с братом. Свет в глазах стал меркнуть, Трантало из последних сил вытянул руки.
Эстав!.. 
На этом все оборвалось.

Хеллиан вышла из конюшни почти не шатаясь. Горячка схватки осталась позади, и теперь от пота пробивала дрожь. Драка всегда приводила сержанта в чувство – неизвестно как, но, в общем-то, это было даже неплохо.
– Эй, там, чтоб вас, зажгите уже фонарь! – рявкнула она. – А ты, Может, убирай свою шрапнель, кончилось все… Вот тебе и большой жуткий враг, – добавила она с шумным вздохом.
Хеллиан подошла ближе к телам двух эдур у донжона и указала на них мечом.
– Проверь их, Тавос. Мало проткнуть кого-то, а потом просто стоять и смотреть. Вдруг еще укусит?
– Да дохлые они, как моя личная жизнь, – отозвался Тавос Понд. – Кто там снял первого-то? Выстрел – просто шик.
– Мазок, – ответила сержант, глядя, как остальные бойцы во главе с Урбом осматривают трупы других эдур во дворе. – А моя спина служила упором.
– Ваша спина?
– Блевала я, чего тут неясного? Как раз между позывами он и выстрелил. Точно в сердцевину, а?
– Так точно, сержант.
– Вот, а ты ром тащить не хотел. Теперь понимаешь, почему я тут командую? Где там мой капрал?
– Здесь.
– Тут я.
– Собери лошадей – дальше едем верхом… И плевать, что там приказывал Кулак.
Услышав эти слова, Урб оглянулся и подошел.
– Хеллиан…
– Вот только не надо меня убалтывать. Я еще не забыла, чем кончаются твои уговоры. – Она достала флягу и сделала глоток. – Смотри у меня, Урб!.. Так, а теперь, кто стрелял, собирают стрелы – все до единой!
Она снова опустила взгляд на мертвых эдур.
– Как думаете, мы первые из наших, кто ввязался в драку? – спросил Тавос Понд и, нагнувшись, обтер свой клинок плащом старшего тисте эдур.
– Мы на войне, Тавос Понд, на самой что ни на есть настоящей.
– Если они все такие же беспомощные, как эти…
– Мы застали их врасплох. Ты что, думаешь, нам до самого Летераса будет так везти? Сейчас же выбрось это из головы. – Она сделала еще пару глотков, выдохнула и вперилась в Урба. – Очень скоро охотиться станут на нас. А значит, надо двигаться верхом, чтобы опережать новости о вторжении. Потому что эти новости – мы, и мы сами будем их доставлять. Как, собс’но, и должно быть. Усекли?
К Урбу подошел капрал Рим.
– Сержант, у нас двенадцать лошадей.
– Блеск, по одной на каждого, – заявила Хеллиан.
Рим нахмурился.
– Вообще-то, по моим подсчетам, кому-то придется ехать вдвоем.
– Как скажешь. Так, а теперь надо убрать тела. Деньги при них нашли? Кто смотрел?
– Немного, – отозвался Может. – В основном галька.
– Галька?
– Сначала мне показалось, что это камни для пращи, но пращами никто вооружен не был. Так что да, галька, сержант.
Солдаты подхватили мертвых эдур и потащили в сторону. Хеллиан отвернулась. Вот Опоннова тяга, наткнулись на целый замок, а в нем только свежий труп летерийца.  Все помещения обнесены подчистую, только в кладовых осталось немного провианта. При этом ни капли вина или пива, что, по мнению Хеллиан, однозначно указывало: империя в страшном упадке и полностью заслуживает, чтобы ее разнесли до основания.
Жаль, такой возможности им не представится.
Впрочем, как выяснилось, нарушать приказы время от времени полезно для здоровья. Думаю, пора начать охотиться на эдуров.  Сержант снова окинула взглядом двор. Растреклятая ночь. В ней только маги видят. Ну и эти, серокожие. 
– Эй, Урб, – тихо позвала она.
Он подошел поближе, немного с опаской.
– Что?
– Надо подгадывать налеты к вечерним и утренним сумеркам.
– Да, ты права. Знаешь, я рад, что наши взводы поставили вместе.
– Еще б. Ты п’нимаешь меня, Урб. Пожалуй, единственный из всех. – Она утерла нос тыльной стороной ладони. – Как это п’чально. Весьма п’чально.
– Что именно? То, что мы убили этих тисте эдур?
Хеллиан приподняла брови.
– Да нет же, олух. То, что, окромя тебя, меня никто не п’нимает.
– Да уж, это точно. Беда.
– Ты прям как Банашар. Что я ни скажу, он глядит на меня – вот как ты – и говорит «беда». В чем дело, а?
Она тряхнула фляжку. Еще половина, но с каждым глотком будет оставаться все меньше, значит, пора наполнить. Надо следить за такими вещами, не то ну как попадем в переплет, а я на сухую? 
– Все, по коням.
– А если наткнемся на какой-нибудь летерийский отряд?
Хеллиан наморщила лоб.
– Тогда сделаем, как приказал Кенеб. Поб’лтаем.
– А если им не понравится наше предложение?
– Тогда убьем их, и вся недолга.
– А мы скачем прямиком в Летерас?
Хеллиан улыбнулась и постучала пальцем по лбу, который уже стал немного ватным.
– Я запам… зауч… замучила карту. Тут есть города, Урб. А чем ближе к Л’терасу, тем больше. А город значит что? Пра’льно, таверны. Корчмы. Короче, мы пойдем иным путем, не-пред-ска-зу-е-мым.
– То есть мы будем захватывать Летер таверна за таверной?
– Ага.
– Не думал, что скажу это, но план мне нравится.
– А то ж! Прибавь к нему еще добротную кормежку. В общем, будем воевать, как ци-ви-ли-зо’нные люди. По-хеллиански.
Тела эдур, с которых сняли часть одежды и ценности, отправили вслед за одиноким летерийцем в выгребную яму. Та оказалась неожиданно глубокой, густое месиво поглотило все без следа.
Туда же малазанцы покидали и гальку.
А потом ускакали по дороге в ночь.

– Похоже на перевалочный пункт, – прошептала капитан.
Клюв пригляделся.
– Я чую лошадей, командир. Вон в той вытянутой постройке.
– Да, это конюшня, – кивнула Фарадан Сорт. – А тисте эдур ты чуешь?
– Нет. У них свеча, как правило, темно-синяя, самый темный оттенок Рашана, но не темнее Куральд Галейна. Они зовут его Куральд Эмурланн, но их синяя свеча покрыта какой-то грязной пенкой, вроде как на волнах в гавани. Это хаотичная сила. Больная. Похожа на боль, сильную боль, если боль может приносить удовольствие… Не могу выразить. Не нравятся мне эти тисте эдур.
– Так они здесь?
– Нет, командир. Я имел в виду вообще, на континенте. А здесь только летерийцы. Четверо. Вон в том домике у дороги.
– Магия?
– Только обереги.
– Нам нужно угнать четырех лошадей. Ты можешь заворожить этих летерийцев?
– Да, серой свечой. Но когда мы уйдем, пропажу обнаружат.
– Тоже верно. Твои предложения?
Клюв был счастлив, как никогда раньше. Капитан интересовалась его мнением, выслушивала предложения. Причем искренне, не напоказ. Я влюбился.  Кивнув, маг приподнял каску и расчесал волосы.
– Не просто заворожить, командир. Мы применим куда более сложное колдовство, а довершит дело оранжевая свеча…
– То есть?..
– Телланн.
– Будет много следов?
– Если уведем всех лошадей, капитан, то нет.
Клюв видел, как она изучающе смотрит на него. Интересно, о чем она думает. Ее суровое, но красивое лицо почти ничего не выражало. В глазах тоже мало что читалось. Да, точно, он любит Фарадан Сорт, но в то же время и побаивается ее.
– Хорошо, Клюв. Что должна делать я?
– Нужно собрать всех лошадей у выхода из конюшни, оседлать пару. Ах да, и еды в дорогу прихватить.
– Точно никто не поднимет тревогу?
– Они ничего не услышат, командир. Вы хоть сейчас можете постучаться к ним в дверь – они даже внимания не обратят.
– То есть мне просто взять и пойти, вот так, напрямик? – уточнила капитан.
Клюв широко улыбнулся и закивал.
– Нижние боги, – пробормотала Фарадан Сорт. – Никогда к этому не привыкну.
– Их головы во власти Моккры, командир. Этих летерийцев прежде ни разу не зачаровывали – наверное, – так что сопротивляться они не в состоянии.
Перебежками, пригибаясь к земле, хоть в этом и не было нужды, капитан направилась к конюшне и уже скоро оказалась внутри.
Клюв знал, что ей потребуется некоторое время. Подумать только, я только что отдал приказ командиру! И она его выполняет! Неужели и она меня любит?..  Он отогнал эти мысли. Сейчас не до мечтаний. Маг вышел из-за деревьев, которые росли в стороне от мощенной камнем дороги, подобрал булыжник, плюнул на него и положил на место, тем самым сохраняя в нем чары Моккры. Затем закрыл глаза и потянулся за белой свечой.
Худ. Смерть и лютый холод. Даже воздух здесь гиблый. Перед мысленным взором мага возникло подобие окна; деревянный подоконник покрыт толстым слоем воска, рядом мерцает свечка. За окном – равнина, усыпанная прахом и усеянная костями всевозможных форм и размеров. Протянув руку, Клюв взялся за тяжелую длинную кость и протащил на свою сторону. Не теряя времени, он извлек столько, сколько пролезло в постоянно меняющийся проем, стараясь выбирать наиболее крупные. Он понятия не имел, каким существам принадлежали останки, но для дела это неважно.
Когда на дороге набралась достаточная груда пыльных костей, Клюв закрыл окно и открыл глаза. Капитан стояла у входа в конюшню и махала ему.
Он махнул в ответ и, обернувшись, показал костям свет лиловой свечи. Те взметнулись в воздух, как перья на ветру, и последовали за магом к Фарадан Сорт, паря на уровне пояса над землей.
Не дожидаясь Клюва, капитан скрылась в конюшне, а когда маг подошел, вывела лошадей ему навстречу.
Широко улыбаясь, он вошел в постройку, кости – следом. Внутри пахло приятно и знакомо: затхлостью, кожей, конским навозом и сырой соломой. Клюв раскидал кости по стойлам, после чего задул лиловую свечу. Подойдя к дальней охапке соломы, он закрыл глаза, пробудил оранжевую свечу и сплюнул, затем снова вышел на улицу, где ждала капитан.
– Все, можем ехать.
– Точно все?
– Да, командир. Как только мы проделаем тысячу шагов по дороге, вспыхнет Телланн…
– Огонь?
– Да, командир. Будет страшный пожар, даже не подойти. Пламя все сожрет быстро, но при этом никуда не перекинется. К утру останется только зола.
– И кости, обугленные до неузнаваемости. Как будто конские.
– Так точно.
– Отлично сработано, – похвалила Фарадан Сорт и вскочила в седло.
Чувствуя невыразимую легкость, Клюв запрыгнул на другую лошадь и с гордостью окинул взглядом еще семь животных, которых они уводили в поводу. Хорошие, только неухоженные. Правильно сделали, что угнали их. Что-что, а следить за лошадьми малазанцы умеют.
Вдруг он опустил глаза на стремена и нахмурился.
– Это еще что? – прошипела капитан. Стремена, оказалось, вызвали недоумение и у нее.
– Может, сломаны?
– Судя по всему, нет. У тебя точно такие же. Какой недоумок их придумал?
– Сдается мне, капитан, летерийской конницы можно не опасаться.
– Верно подмечено, Клюв. Ладно, поехали. Надеюсь, сразу же мы с лошадей не навернемся…

Отец частенько рассказывал Горлорезу о том, как Император – тогда еще просто Келланвед, без титулов, – захватил Ли-Хэн. Да, он уже завладел Паяцевым замком и провозгласил себя правителем острова Малаз, но кому на континенте было дело до захудалой пиратской гавани? Один преступный тиран сменил другого преступного тирана – и что?
После завоевания Ли-Хэна все изменилось. Ничто не предвещало нападения. В устье реки с юга и востока не было ни одного вражеского корабля. Стояло обычное весеннее утро, совершенно неотличимое от других. Если бы отец Горлореза и тысячи прочих благообразных обитателей города не взглянули бы в сторону Внутреннего покоя, где возвышался дворец Хранительницы Ли-Хэна, то не заметили бы непонятные силуэты на стенах: приземистые, широкоплечие, одетые в меха, с уродливыми мечами и топорами, на головах – костяные шлемы.
Куда подевалась хваленая стража? Почему над казармами и парадным плацем вьется дым? И людям правда не померещилось, как с Высокой башни у городского храма посреди упало тело Хранительницы?
Кто-то проник во дворец и обезглавил Ли-Хэн. Нежить встала на стены, а вскоре тысячным войском хлынула из ворот Внутреннего покоя и заняла город. Местная армия сдалась в тот же день, после всего лишь нескольких самоубийственных стычек. Правителем города-государства стал Келланвед. Военачальники и придворные преклонили перед ним колени, а эхо победы сотрясло стекла во дворцах по всему Квон-тали.
– Это, мой сын, было пробуждение логросовых т’лан имассов, немертвого войска Императора. Я был там и своими глазами видел на улицах воинов с пустыми глазницами, потрескавшейся кожей, бесцветными прядями волос. Говорят, мой сын, логросы всегда были там, под Предельными порогами. Может, в Расщелине, а может, и нет. Или же они образовались из пыли, которую днями и ночами напролет несло с запада, кто знает? Но именно Келланвед пробудил их, подчинил себе, и на следующий день каждый правитель на Квон-тали увидел в своем зеркале череп, истину говорю. 
Корабли пришли потом, под командованием троих безумцев: Краста, Урко и Нока. Первой на берег сошла, однако, Стерва – и ты знаешь, кем она стала потом, так ведь? 
Еще как. Сколько бы т’лан имассов тебе ни подчинялось, от ножа в спину они не защитят. Это открытие стало поворотным в жизни Горлореза. Тысячное или даже десятитысячное войско. Маги и имперские флотилии. Миллионы подданных… Настоящая сила не в этом. Настоящая сила – в кинжале и в руке, которая лежит на спине глупца.
Только на том свете все равны. Такого ты, старый краб, за свою долгую бессмысленную жизнь небось и не слышал. Расписывать горшки – бесполезное занятие, ведь горшки не вечны. От них остаются лишь осколки, которыми усеян песок; строители толкут их и делают замазку для стен; крестьяне крошат их и удобряют почву. И помнится мне, отец, на твою роспись «Пришествие Логроса» зарились куда меньше, чем на портовых шлюх. 
Старший сын, наследник рода… но крутить гончарный круг, смешивать глазурь и обжигать горшки – не его призвание. Мог бы изобразить меня, отец. Назвал бы роспись «Пришествие убийцы». Чем не украшение для погребальных урн – для тех, кто погиб от ножа, конечно? Увы, ты мало знал мир, поэтому не понял, что я, мое ремесло и моя война против неравенства в этом самом несправедливом из миров достойны увековечения. 
А уж отрекаться от меня и лишать наследства вовсе не стоило. 
В четырнадцать лет Горлорез попал в общество неразговорчивых стариков и старух. Как и зачем – не имеет значения. Будущее его было расписано вплоть до шагов, и даже богам не под силу заставить его свернуть с избранного пути.
Время от времени он интересовался судьбой наставников. Все, конечно, были мертвы. Стерва позаботилась. Не то чтобы их смерть означала конец всему. В конце концов, ее людям так и не удалось поймать Горлореза, и едва ли он – единственный, кто спасся от Когтей. Иногда он задумывался и над тем, продолжается ли его путь – в отрыве от Малазанской империи? Впрочем, Горлорез отличался терпением: в таком ремесле по-другому никак.
Адъюнкт, однако, требует верности. Требует служить непонятному делу. Говорит, мы сами себе свидетели. Что ж, по мне, и так сойдет. Убийце лишние глаза ни к чему.  Значит, пока что он последует за Тавор и ее войском несчастных глупцов, влекомых Опоннами. Пока что.
Он стоял в личных покоях Бруллига, подпирая стену, сложив руки на груди, и со скучающим интересом наблюдал за происходящим. Время от времени что-то тихонько, слабее комара, кололо сердце.
Бедняга шайх сидел, съежившись, в высоком кресле и истекал потом. Несмотря на выпитое, дрожь в руках у Бруллига не унималась; он уткнулся в кружку и боялся поднимать глаза на стоявших перед ним женщин, закованных в доспехи.
Лостара Йил смотрелась попривлекательнее покойной Ян’тарь – по крайней мере, такие женщины приходились Горлорезу по вкусу. Пардийские татуировки придавали коже чувственности, обильные формы не могли скрыться даже под доспехами, а в движениях ее сквозила грация танцовщицы (сейчас Лостара, конечно, не двигалась, но грация никуда не девалась). Несчастная адъюнкт была ее полной противоположностью. Как и все женщины, которым суждено скрываться в тени более привлекательных подруг, она переносила эту тяготу с показным безразличием, но Горлорез, обладавший талантом угадывать несказанное, видел, какой болью отдавалось безразличие. Вот такая правда человеческого бытия, не хуже и не грубее других. Отсутствие красоты – и так шло от веку – восполнялось другим: искусственными титулами и властью.
Конечно, когда в твоих руках такая власть, ты можешь сходиться с кем угодно; никто на твое лицо не посмотрит.  Возможно, поэтому Лостара стояла рядом с Тавор, хотя Горлорез и сомневался. Любовниками они точно не были, да и подругами назвать их язык не поворачивался.
Справа у двери толклась остальная свита адъюнкта. Широкое, грубое лицо Кулака Блистига скрывала тень душевного истощения. Негоже, адъюнкт, держать при себе такого человека – он вытягивает из окружающих жизнь, надежду и веру. Надо от него избавиться, Тавор, и назначить новых Кулаков: Фарадан Сорт, Мадан’тула Раду, Скрипача… Только не капитана Добряка – ни в коем случае, женщина. Или придется разгребать настоящий бунт. 
Бунт. Вот оно, слово. Вертелось-вертелось в голове, а теперь оформилось. Назвать явление значит предположить, что оно произойдет – все равно что расчесать царапину и ждать нагноения. Охотники за костями разбросаны – вот в чем беда. Велик шанс, что к концу этого странного похода от войска останется только жалкая горстка, и то в лучшем случае.
Без свидетелей. Мало кому из солдат такое по нраву. Конечно, эти слова сделали их суровее, да только надолго ли? Железо слишком холодное. И горькое на вкус. Боги, достаточно взглянуть на Блистига. 
Возле Кулака стоял Вифал, оружейник мекросов. Именно за ним мы зашли в Малаз, а почему – так никто и не знает. Чья кровь на твоей совести, а? Кровь малазанцев. Кровь Ян’тарь, Калама, может, и Быстрого Бена тоже… Стоишь ли ты того?  Горлорез ни разу не видел, чтобы Вифал разговаривал с солдатами. Ни слов благодарности, ни сожалений о погибших. Он с ними по воле адъюнкта. Зачем? Ха, так она тебе и сказала! Тавор Паран не из болтливых. 
По правую руку от Вифала стоял Банашар – низложенный верховный жрец Д’рек, если верить слухам. Еще один пассажир в армии отщепенцев. Впрочем, цель Банашара Горлорезу известна. Деньги. Тысячи, десятки тысяч монет. Он содержит нас, но все его золото и серебро краденое. Как иначе? Человек не может быть настолько богат. Откуда же деньги? Ответ ясен: из храмовых закромов Червя осени. 
Молитесь Червю – платите войску сварливых неудачников. Сдается мне, в молитвах про такое не просят. 
Сторонников у Бруллига было раз, два и обчелся: Бальзамова зазноба Шурк Элаль, капитан «Бессмертной благодарности», и ее старший помощник Скорген Кабан по прозвищу Красавчик. Однако вытаскивать шайха из ямы, в которую тот угодил, никто из парочки не спешил.
При этом Шурк – осторожная бестия, пожалуй, куда опаснее самозваного правителя сего островка.
Адъюнкт на приличном торговом наречии разъясняла, как теперь будет управляться Второй Девичий форт. С каждым пунктом лицо Бруллига мрачнело все сильнее.
Невеселое зрелище, однако при желании его можно найти даже забавным.
– Наши корабли будут заходить в гавань, пополнять припасы, – говорила Тавор. – По одному, чтобы не вызывать паники у населения…
Шурк Элаль фыркнула. Она сидела на стуле чуть в стороне, практически перекрывая обзор Горлорезу, чтобы лучше видеть хозяина и гостей. Скорген стоял подле нее, в одной руке держа кружку, из которой наполнял свое бездонное брюхо любимым элем Бруллига, а другой ковыряясь в красном, истерзанном ухе. От выпитого у него началась мощная, раскатистая отрыжка, наполнившая комнату смрадом брожения. Прошло уже полчаса, а останавливаться он, кажется, не собирался.
Насмешливая реакция Шурк не прошла незамеченной.
– Терпение, капитан, – холодно отозвалась Тавор. – Понимаю, вам не терпится уйти, однако мне необходимо переговорить и с вами, чуть позже…
– Конечно, сначала вы лишите Бруллига остатков достоинства.
Шурк грациозным жестом закинула ногу на ногу, сложила руки на колене и мило улыбнулась адъюнкту.
Тавор долго молча разглядывала пиратку бесцветным взглядом, потом повернула голову к свите.
– Банашар?
– Да, адъюнкт?
– Что не так с этой женщиной?
– Она мертва, – ответил бывший жрец. – На ней некромантское проклятие.
– Точно?
– Адъюнкт, – подал голос Горлорез, прокашлявшись, – капрал Смрад сказал то же самое, когда увидел ее в таверне.
Бруллиг, выпучив глаза, уставился на Шурк Элаль. Челюсть его безвольно отвисла.
Скорген Кабан вдруг нахмурился и забегал глазами. Потом вынул палец из единственного уха, рассмотрел налипшую на ноготь массу и сунул в рот.
– Что ж, мои поздравления, – вздохнула Шурк. – Увы, цена моей тайне – грош, так, самолюбие потешить. А если у вас и есть какие-то предрассудки в отношении нежити, то придется мне пересмотреть свое отношение к вам, госпожа адъюнкт. И к вашей пестрой компании.
Неожиданно для Горлореза Тавор улыбнулась.
– Капитан, смею уверить, что в Малазанской империи знакомы с нежитью не понаслышке, хотя не скрою, что с такой бездной очарования я встречаюсь впервые.
Нижние боги, да она заигрывает с этой надухаренной мертвячкой! 
– Воистину бездна, – пробормотал Банашар, но развить мысль не соизволил.
Худом траченные жрецы. Ни на что не годны. 
– Иными словами, никаких предрассудков мы не испытываем, – подытожила Тавор. – Прошу прощения, что мой вопрос так некстати раскрыл твою сущность. Мне было любопытно.
– Вот и мне любопытно, – отозвалась Шурк, – зачем этой вашей Малазанской империи вторгаться на земли летери?
– Мне сообщали, что это свободный остров…
– Да, завоеватели-эдур оставили нас в покое. Только вы ведь не сюда вторгаетесь, нет. Вам просто нужен плацдарм, чтобы напасть на империю. Вот я и спрашиваю: зачем?
Теперь адъюнкт стала сама серьезность.
– Наш враг – тисте эдур, капитан. Не летерийцы. На самом деле нам нужно народное восстание…
– Не выйдет, – отрезала Шурк Элаль.
– Почему это? – спросила Лостара Йил.
– Потому что нам нравится, как все идет. Более или менее. – Никто не ответил, и Шурк, улыбаясь, продолжила: – Да, эдур ворвались в чудовищный недостроенный дворец в Летерасе и истребили правящую семью. Да, вырезали несколько армий по дороге на столицу. Вот только партизан, которые бы прятались в лесах и лелеяли мечты об отмщении, вы не встретите.
– Почему это? – снова спросила Лостара, не меняя тона.
– Они – завоеватели, но победители – мы. Ах, будь здесь Тегол Беддикт, он бы в два счета вам все разъяснил. Но я попробую. Представлю, что он сидит рядом и подсказывает. Завоевание завоеванию рознь. Конечно, тисте эдур – наши правители, их слово – закон, который нельзя оспорить. На их стороне убийственная магия, а их расправы скоры и прямолинейно жестоки. Они не просто закон, они выше закона, как его понимают летери…
– И как же они его понимают? – спросила Лостара с нажимом.
– Как некий свод правил, который можно трактовать в чью угодно пользу – достаточно найти хорошего адвоката.
– Чем ты занималась до того, как податься в пираты, Шурк Элаль?
– Воровством. Так что знаться с адвокатами приходилось. В общем, дело вот в чем: эдур, конечно, правят, но по незнанию или безразличию – а безразличие, как ни крути, проистекает из незнания – в повседневные дела империи вмешиваются мало. По сути, всем заправляют те же летери, к тому же сейчас у них даже больше свободы, чем в прежние дни. – Она снова улыбнулась и покачала ногой. – А для простого люда почти ничего не поменялось. Мы по-прежнему бедны, по уши в долгах и униженно-покорны – или, как сказал бы Тегол, покорны в своем унижении.
– То есть даже летерийская знать не хочет ничего менять, – подытожила Лостара.
– Она – меньше всего.
– А что же ваш Император?
– Рулад? По общему мнению, он безумен, а к тому же заточен в своем же дворце. Империей правит канцлер – летери. Он занимал эту должность еще при короле Дисканаре, так что позаботился о том, чтобы ничего не изменилось.
Блистиг издал тихий стон и обратился к Тавор:
– Адъюнкт, морпехи…
Горлорез все понял и содрогнулся от ужаса. Их послали искать союзников, подбивать население к вооруженному восстанию… Но ничего не выйдет. 
Империя, конечно, восстанет, но лишь затем, чтобы разорвать глотки «освободителям». 
Адъюнкт, и как только у вас это выходит? 

Глава пятнадцатая

Солнце, уйди, время твое не пришло.
Черные волны плещутся под слепой луной,
бьются о берег с неслышным шумом,
непокорная воля вздымается из кровавой пены.
Прячьтесь в горах, железные тучи,
откройте морю блеск пляшущих звезд,
который осветит соленый полночный прилив.
Сберитесь и множьтесь, мощные вихри
растите, как головы ящеров из темных глубин,
в чьих голодных глазах пылает яркая мощь.
Отпряньте в страхе, леса, ибо сей ночью
черные волны накроют черное побережье,
смоют остатки плоти с ваших костлявых корней,
смерть приидет, раздвинув ряды хладных трупов.
Будет лишь ветер, лишь ужас, лишь кровь.
Это – буря Жнеца

«Грядущая буря» 
Реффер 

На дальний конец стола обрушился кулак. Зазвенели тарелки, запрыгали приборы, покрытые коркой засохшей еды. От дрожи, будто после раската грома, задрожали кубки и прочие предметы.
Сквозь онемение прорезалась боль, и, придерживая дрожащий кулак, Тома Сэнгар медленно опустился на кресло.
Огоньки свечей выровнялись, как будто желали выслужиться после потрясения. Их прозрачный желтый свет казался насмешкой над горьким гневом эдура.
Жена, сидевшая напротив, поднесла к губам шелковую салфетку, промокнула рот и, положив салфетку на место, посмотрела на мужа.
– Трус.
Томад поморщился, переводя взгляд на штукатуренную стену справа. Не обращая внимания на неуместный трофей, висевший там, он искал нечто… менее болезненное. На потолке пятнистым узором расползались сырые пятна. В этих местах от постоянной течи штукатурка разбухла. Ломаные трещины расходились во все стороны, как запечатленная молния.
– Ты его не увидишь, – сказала Урут.
– Он меня не увидит, – отозвался Томад, не поддакивая, а скорее огрызаясь.
– Отвратительный тощий летери, который спит с мальчиками, одолел тебя, муж. Он преграждает тебе путь, а у тебя кишка тонка, чтобы его сдвинуть. Не возражай, тебе не хватает духу даже мне в глаза посмотреть. Ты просто отдал нашего последнего сына.
Лицо Томада исказила кривая усмешка.
– Кому, Урут?.. Давай, скажи. Канцлеру Трибану Гнолу, который мучает детей и зовет это любовью? – Он все-таки поднял взгляд на жену, не желая признаваться даже самому себе, каких усилий ему это стоило. – Мне свернуть ему шею? Проще, чем переломить сухую ветку. А что его телохранители? Думаешь, они будут стоять и смотреть?
– Найди союзников. Наши родичи…
– Наши родичи глупцы. Они стали ленивы и нерешительны. Их вернуть еще труднее, чем Рулада.
– У меня сегодня был гость, – сказала Урут, подливая себе в кубок еще вина из графина, который Томад чуть не опрокинул ударом по столу.
– Рад за тебя.
– Хорошо. Это был к’риснан. Он сообщил, что Брутен Трана пропал, – возможно, стал жертвой мести Кароса Инвиктада – или даже самого канцлера. Они убили Брутена Трану, муж. На их руках теперь кровь тисте эдур.
– И к’риснан может это доказать?
– Он начал расследование, но признает, что шансов мало. Впрочем, на самом деле не вижу смысла тебе все это говорить.
– То есть ты считаешь, мне плевать на то, что летери проливают кровь эдур?
– Плевать? Нет, что ты, муж. Ты просто ничего не можешь с этим сделать. Скажешь еще что-нибудь или дашь мне продолжить?
Томад промолчал. Не то чтобы он признал правоту супруги, просто ему больше нечего было сказать. Ни ей, ни кому бы то ни было еще.
– Вот и славно, – сказала она. – А вот что тебе нужно знать. По-моему, к’риснан лжет.
– О чем?
– Я думаю, он знает, что случилось с Брутеном Траной, но пришел ко мне, чтобы новость дошла до женского совета и до тебя, муж мой. Его цель – во-первых, узнать, как я восприму известие, а потом посмотреть, как я себя поведу в последующие дни. Во-вторых, высказывая подобные подозрения, пускай и ложные, он хочет поддержать нашу ненависть к летери и жажду отмщения, тем самым продолжая закулисную борьбу, которая, вероятно, нужна, чтобы отвлечь внимание Инвиктада и Гнола.
– Отвлечь их от некой более значительной угрозы, которая связана с тем, что, собственно, и послужило причиной исчезновения Брутена Траны.
– Очень хорошо. Пускай ты и трус, муж, но ум у тебя все-таки есть. – Она отпила вина. – Хоть что-то.
– Ты еще долго собираешься испытывать мое терпение, жена?
– Столько, сколько потребуется.
– Нас тут не было. Мы плавали за полсвета отсюда. Когда вернулись, увидели, что заговор преуспел и что заговорщики удачно устроились. И что последнего сына мы потеряли.
– Значит, нам нужно его вернуть.
– Некого возвращать, Урут. Рулад лишился рассудка. Предательство Нисалл сломило его.
– Вечно эта стерва путается под ногами. Рулад снова повторяет свои ошибки. Опыт с тем рабом – Удинаасом – ничему его не научил.
Томад не сдержал горькой усмешки.
– А мы, Урут, чему-нибудь научились? Мы знали, что Летер – это яд. Мы знали, насколько он опасен, поэтому захватили его, чтобы искоренить угрозу раз и навсегда. Так нам казалось, по крайней мере.
– А вместо этого Летер поглотил нас.
Он снова посмотрел на стену справа. С железного крюка свисали несколько фетишей: перья, полоски тюленьей шкуры, ожерелья из ракушек, акульи зубы. Все, что осталось от трех сыновей, – все, что напоминало о былой жизни.
Были здесь и неуместные фетиши – те, что принадлежали изгнанному сыну, всякое упоминание о котором следовало стереть из памяти. Если бы Рулад их увидел, даже остатки сыновних чувств не заставили бы его пощадить Томада с Урут. Самое имя Трулла Сэнгара было под запретом, и нарушение запрета каралось смертью.
Им обоим было все равно.
– Ужасно коварный яд этот Летер, – продолжала Урут, рассматривая свой кубок. – Мы жиреем. Воины спиваются и спят в объятиях летерийских шлюх. Кто-то не вылезает из дурханговых притонов, а кто-то просто… исчезает.
– Они возвращаются домой, – ответил Томад, сглатывая подступивший к горлу ком. – Домой. К прошлой жизни.
– Ты правда в это веришь?
Он снова посмотрел супруге в глаза.
– В смысле?
– Карос Инвиктад и его Патриотисты держат людей железной хваткой. Аресты случаются каждый день. Откуда нам знать, что ни один тисте эдур не попался к ним в руки?
– Этого он скрыть бы не смог.
– Неужели? Теперь, когда у него за спиной не стоит Брутен Трана, Карос может делать все, что ему заблагорассудится.
– Присутствие Брутена Траны его и раньше не очень-то останавливало.
– Откуда тебе это знать, муж? Что, по-твоему, ограничивало Инвиктада, когда он знал, что Брутен Трана за ним наблюдает, – неважно, было так или ему казалось?
– Я понимаю, к чему ты клонишь, – глухо заворчал Томад. – Однако чья во всем этом вина?
– Уже неважно, – ответила Урут, осторожно косясь на супруга.
Интересно, что ее пугало? Очередная неуправляемая вспышка ярости? Или некое более тонкое проявление отчаяния?
– Понять не могу, как ты можешь такое говорить, – вздохнул Томад. – Он отправил наших сыновей за мечом. Этот приказ стал для них роковым, как и для нас. И все же, смотри, мы сидим во дворце, в самом сердце Летерийской империи, купаемся в грязной роскоши. Мы не можем противостоять лени и скуке, алчности и разложению. Таких врагов не одолеть мечом и не раскидать щитом.
– Ханнан Мосаг – наша единственная надежда, муж мой. Ты должен пойти к нему.
– И затеять заговор против нашего сына?
– Которого ты же назвал безумным. Кровь кровью, – произнесла Урут, медленно наклоняясь вперед, – но речь сейчас о выживании тисте эдур. Томад, женщины готовы. Мы давно ждем своего часа.
Томад смотрел на супругу, пытаясь понять, что за холодное существо скрывается за обликом этой женщины. Возможно, он и вправду трус. Когда Рулад отправил Трулла в изгнание, он промолчал. Как, впрочем, и Урут… А его собственный сговор с Бинадасом? Найди Трулла, прошу. Найди храбрейшего из нас. Верни род Сэнгаров, сын мой, – верных полководцев Скабандари, тех, кто первыми ступил в этот мир во главе легионов. Кто первым пролил кровь анди в день, когда свершилось предательство?.. Вот наша кровь, а не то, что от нее осталось ныне. 
И вот Томад отослал Бинадаса прочь. Отправил сына на смерть. Потому что мне не хватало воли сделать это самому. 
Трус. 
Не сводя глаз с супруга, Урут аккуратно наполнила кубок.
Бинадас, сын мой, твой убийца ждет часа, когда станет потехой для Рулада. Этого достаточно? 

Как всякий полоумный старик, который когда-то играл жизнями смертных, Странник бродил по коридорам, где ходили нынешние сильные мира сего, ворча себе под нос об утерянных возможностях и неправильных решениях. Колдовской ореол отводил от него глаза проходивших мимо: стражников у дверей и развилок, уборщиков, которые вели заведомо проигрышную борьбу с разрушающимся дворцом под названием – довольно ироничным – «Вечный Дом». Они смотрели на Странника, но не видели его, и в их памяти не оставалось даже намека не его присутствие.
Старший бог, в отличие от призраков, никому не западал в память, хотя был бы не против того, чтобы про него забыли совсем. Увы, теперь у него объявились последователи, и это стоило ему глаза. Теперь он был подчинен своей силе, которая боролась с волей под маской веры. Всякий бог знал об этой борьбе; кажется, все до единого жрецы стремились так подчинить себе свое божество, низвергнуть священное до мирского, сделать его частью политики и склок смертных, чтобы контролировать и управлять столькими людьми, сколько примет нужную веру. Ну и, конечно, копить богатство: в виде земель или денег, в виде верховной власти над каноном веры или скопища душ.
Погруженный в эти думы, Странник вошел в тронный зал и незаметно устроился на привычном месте – у стены, между двумя массивным гобеленами. На эти гобелены, как и на самого бога, никто не обращал внимания, хотя, если приглядеться, на фоне грандиозных баталий, изображенных на вышивке, можно увидеть фигуру, как две капли воды похожую на Странника.
Канцлер Трибан Гнол, с которым Странник делил ложе, когда того требовала необходимость, стоял перед Руладом, а тот возлежал на троне, как сытый зверь, окруженный богатством и безумием. В нескольких шагах от Гнола отирался телохранитель, со скучающим видом слушая, как тот бубнит числа. Речь снова шла о растущем обнищании казны.
Подобные аудиенции, как не без восхищения понимал Странник, служили для того, чтобы еще более утомить Императора. Прибыль, убытки, расходы, внезапный скачок неоплаченных долгов – и все это бесстрастным, монотонным голосом, медленно, как войска собираются вокруг осаждаемой крепости. Защититься от такого натиска Рулад не мог.
Поэтому, как и всегда, он сдастся, поручит канцлеру разбираться со всем. Наблюдать сей ритуал было так же тяжело, как и участвовать в нем, но Странник не чувствовал жалости к эдур. Они – варвары, неразумные дети в глазах умудренной опытом цивилизации.
Зачем я каждый день прихожу сюда? Что хочу увидеть? Как Рулад в конце концов свалится? И какая мне от этого радость? Удовольствие? Неужели мой вкус стал настолько извращенным? 
Он следил за Императором. Мерзкое мерцание грязных монет: смазанные блики пробегали по одеянию в такт дыханию Рулада. Скрытая жестокость в прямом черном клинке, острие которого упирается в мраморный постамент, на обернутой в проволоку рукояти лежит серая, костлявая рука. Рулад, восседающий на своем троне, казался ожившей метафорой: облаченный в богатство и вооруженный мечом, который даровал бессмертие и уничтожение, он казался неуязвимым ко всему, кроме собственного растущего безумия. Странник был уверен, что если Рулада ждет поражение, то оно придет изнутри.
Предзнаменование этого ясно отражалось на истерзанном лице, в каждом из грубо сросшихся шрамов, на которые Император, многократно оживавший, уже не обращал внимания и потому не извлекал из них никаких уроков. Покрытая оспинами кожа как бы служила насмешкой над окружавшей его роскошью. Во впалых глазах гнездился отчаявшийся, обессилевший дух, который иногда бился об эти блестящие непрозрачные стекла, издавая беззвучный вой.
Грозный вид искажали судороги, будто волны пробегавшие под кожей, череда личин, пытавшихся пробиться сквозь отстраненную маску государя.
Всякий, кто видел Рулада на троне, мог распознать, какую ложь нашептывала власть своему обладателю. Ее соблазнительный голос подсказывал, как легко и быстро решаются все проблемы: достаточно лишь сменить запутанность жизни на прямоту смерти. Так, шептала власть, я становлюсь явной. Срываю с себя все личины. Я есть угроза, а если угроз недостаточно, то наступает действие. Как взмах косы жнеца.
Ложь в простоте. Рулад все еще в нее верил. В этом он не отличался от прочих правителей, которые возникали в каждую эпоху, в каждом месте, где люди собирались в группу, создавали общество вместе с его разделением благ и организацией. Власть – насилие, на словах и на деле. Власти нет дела до здравого смысла, справедливости, сострадания. Напротив, она категорически отрицает все это, и как только последний покров обмана сорван, данная истина открывается во всей красе.
Странник больше не мог этого вынести. Совсем.
Маэль как-то говорил, что ничего тут не поделаешь. Ровным счетом. Говорил, что таков заведенный порядок вещей, и единственное утешение в том, что всякая власть, неважно, насколько обширная, централизованная или безоговорочная, в конце концов сама себя уничтожит. А самым забавным было наблюдать удивление на лицах вчерашних правителей.
Так себе награда, с точки зрения Странника. Увы, я не умею взирать на вещи холодно и спокойно, как Маэль. Нет у меня его легендарного терпения. Как, впрочем, и его норова. 
Никто из Старших богов не защищен от безумия, которое преследовало правителей множества миров. Если, конечно, такой правитель в принципе способен размышлять, что вовсе не является чем-то само собой разумеющимся. Яснее всех это понимал Аномандр Рейк, потому и отказался от обширной власти, предпочтя сосредоточиться на локальных, незначительных конфликтах. Также он избегал последователей – для большинства богов нечто настолько немыслимое, что они даже не рассматривали подобный путь. Оссерк, напротив, высказал свой отказ – безнадежную правду – во всеуслышание, но ни одна из его попыток жить по убеждениям не увенчалась успехом. Так, для Оссерка самое существование Аномандра Рейка было непростительным оскорблением.
Драконус… Нет, он точно не глупец. Проживи он достаточно долго, точно бы устал от собственной тирании. Все же интересно, как же он отнесся к своему уничтожению. Вполне вероятно, что с радостью. Умереть от меча, который выковал своими же руками; видеть, как любимая дочь стоит в стороне и смотрит, сознательно не протягивая руку помощи… Драконус, как можно было не отчаяться, наблюдая крах своих мечтаний? 
А еще есть Кильмандарос. Вот кому нравилась… простота. Все проблемы можно решить праведным кулаком – и все. Но только где-то она теперь! 
А что же К’рул? А он… 
– Стой! – крикнул Рулад, едва не вскакивая с трона. Туловищем он подался вперед, а в глазах вспыхнула угроза. – О чем ты только что говорил? Повтори!
Канцлер нахмурился и облизнул сморщенные губы.
– Государь, я излагал смету расходов на уборку трупов из ям…
– Трупов, да. – Рука Рулада, лежавшая на вычурном подлокотнике, дернулась. Он со странной улыбкой посмотрел прямо на Трибана Гнола и спросил: – Что за трупы?
– С кораблей, ваше величество. Рабы, спасенные с острова Сепик, северного протектората Малазанской империи.
– Рабы. Спасенные. Рабы.
На лице Трибана Гнола на мгновение отразилось помешательство, а потом… до него дошло.
Так-так, а вот это уже интересно! 
– Да, это ваши падшие родичи, государь. Тисте эдур, страдавшие под малазанским игом.
– Спасенные, – медленно произнес Рулад, как бы пробуя слово на вкус. – Родичи эдур.
– Отдаленные…
– Но все же родичи!
– Бесспорно, ваше величество.
– Тогда почему они в ямах? 
– Посчитали, что они пали слишком низко.
Рулад заерзал на троне, как будто его жгло изнутри. Голова запрокинулась назад, руки и ноги дрожали. Голос его звучал потерянно.
– Что значит «пали»? Они ведь наши родичи – единственные наши родичи во всем этом проклятом мире!
– Истинно так, государь. Признаюсь, меня по-своему ужаснул приказ отправить их в самые ужасные камеры…
– Чей приказ, Гнол? Отвечай!
Канцлер поклонился. Страннику был знаком этот прием: он скрывал удовлетворенный блеск в глазах Гнола. Стоило ему распрямиться, как блеск пропадал.
– За размещение падших сепикских эдур отвечает Томад Сэнгар, ваше величество.
Рулад медленно откинулся на спинку трона.
– И теперь они умирают.
– Как мухи, ваше величество. Увы.
– Мы спасли их от малазанского ига, чтобы самим мучить. Спасли, чтобы потом убить.
– Поистине несправедливая участь, да будет позволено мне заметить…
– Несправедливая?.. Ах ты, червяк, почему ты не сообщил мне об этом раньше?
– Государь, вы мало интересовались финансовыми подробностями…
Ай-яй, Гнол, это просчет. 
– Какими-какими подробностями?
На шее канцлера выступили крупные капли пота.
– Я имею в виду расходы, связанные с их содержанием, ваше величество.
– Они же тисте эдур! 
И снова поклон.
Рулад вдруг вцепился пальцами себе в лицо и отвернулся.
– Родичи эдур, – шептал он. – Спасенные от рабства. А теперь гниют в ямах.
– Ваше величество, – вежливо произнес Трибан Гнол, – многие из них погибли еще по пути, в трюмах. Насколько я понимаю, издевательства начались еще тогда, когда корабли покидали Сепик. Что повелите, государь?
Как ловко ты обращаешь ситуацию в свою пользу, Трибан Гнол. 
– Приведи сюда Томада Сэнгара. И Урут тоже. Приведи моих родителей.
– Сейчас?
Меч с дребезгом покинул ножны, его острие было направлено на Трибана Гнола.
– Да, канцлер. Сейчас.
Трибан Гнол вместе с телохранителем поспешно удалились.
Рулад остался один в тронном зале, указывая мечом в пустоту.
– Как? Как они могли так поступить? Эти несчастные, они же одной с нами крови. Мне надо подумать. – Император опустил меч и уселся на троне, подобрав под себя ноги в монетной чешуе. – Как? Нисалл, объясни мне… нет, ты же не можешь. Ты бросила меня. Где же ты, Нисалл? Говорят, ты мертва. Тогда где твой труп? Может, ты там, среди раздутых тел, что плавают по каналу, прямо под окнами моей башни? Одни говорят, что ты предательница. Другие говорят, что нет. Все лгут. Я знаю, я вижу. Я слышу. Они все мне лгут…
И он заплакал, прикрывая рот свободной рукой и беспорядочно водя глазами по пустому залу.
Странник почувствовал, что Рулад смотрит прямо сквозь него. Бог захотел было выйти из тени, сбросить скрывающее его колдовство и сказать Императору: «Да, ваше величество. Они все вам лгут. Но я не стану. Готовы ли вы услышать правду – всю правду, – император Рулад? »
– Рабы. Так… так нельзя. Томад… отец… Откуда взялась эта жестокость.
Ах, Рулад, Рулад… 
– Мы поговорим, отец. Ты и я. Наедине. Да-да, мама, и ты тоже. Поговорим втроем. Мы так давно не разговаривали. Да, именно так мы и поступим. Только вы должны… вы не должны мне лгать. Я этого не потерплю.
Где Нисалл, отец?
Где Трулл?
Возможно ли разбить сердце Старшему богу? Странник невольно поник, услышав жалобный вопль Рулада. Тот эхом отдался под сводами тронного зала и тут же стих; осталось только напряженное дыхание Императора.
Затем он заговорил жестче и тверже:
– Это все твоя вина, Ханнан Мосаг. Ты сотворил все это. С нами. Со мной. Ты выкрутил мне руки, заставил их всех отослать. Искать чемпионов. Хотя нет, это ведь была моя мысль?.. Не могу, не могу вспомнить. Столько лжи, столько голосов – и все лгут. Вы бросили меня, Нисалл, Удинаас. Я найду вас обоих. Я велю содрать с вас кожу заживо и буду слушать ваши вопли…
Из коридора донесся гул шагов.
Рулад виновато поднял глаза, затем устроился поудобнее на троне. Поправил меч, облизнул губы. Створки дверей со скрипом распахнулись, а он сидел с застывшей ухмылкой, обнажавшей зубы. Он приготовился к встрече с родителями.

Десерт принесли на острие меча. В личные покои Томада и Урут Сэнгар ворвался десяток стражников-летерийцев во гласе с Сиррином Канаром. С оружием наголо он вошли в столовую. За длинным обеденным столом на разных концах сидели пожилые тисте эдур.
Они даже не дернулись и не выглядели удивленными.
– Поднимайтесь! – рявкнул Сиррин, не скрывая радости и удовольствия, которое испытывал от происходящего. – Император требует вас к себе. Немедленно.
Плотно сжатые губы Томада дернулись, а затем старый воин поднялся на ноги.
Урут не пошевелилась. На ее лице застыла презрительная усмешка.
– Император желает видеть свою мать? Так пусть придет и позовет.
– Это приказ, женщина, – бросил Сиррин, нависая над ней.
– Я – Высшая жрица Тени, ничтожество.
– Которая подчиняется воле императора. Немедленно встаньте, или…
– Или что? Ты посмеешь поднять на меня руку, летери? Знай свое место!
Стражник потянулся рукой к Урут.
– Стоять, летери! – крикнул Томад. – Если не хочешь, чтобы у тебя кожа слезла с костей. Моя жена пробудила Тень и не потерпит, чтобы ее трогал кто-то вроде тебя.
Сиррин Канар почувствовал, что дрожит. От гнева.
– Тогда напомните ей, Томад Сэнгар, что ваш сын не любит ждать.
Урут медленно допила вино, поставила кубок на стол и не спеша поднялась.
– Уберите оружие, летери. Можете проводить нас, но мы с мужем в состоянии и сами дойти до тронного зала. Я предпочитаю второе, так что вот вам мое первое и последнее предупреждение: уберите мечи, или я всех вас убью.
Сиррин жестом приказал стражникам убрать клинки, после чего сделал то же самое. Ты мне за это ответишь, Урут Сэнгар. Говоришь, чтобы я знал свое место? Хорошо, пусть так, если ты веришь в эту ложь. Меня она тоже устраивает… пока что. 
– Наконец-то у нас будет возможность сообщить сыну все, что он должен знать, – произнесла Урут, обращаясь к Томаду. – Аудиенция у Императора. Какая честь.
– Не спешите радоваться, вам еще придется подождать приема, – усмехнулся Сиррин.
– Подождать? И сколько?
Летери улыбнулся.
– Это не мне решать.
– Опять ваши с канцлером игры? Я же вижу, что Рулад не сам это придумал.
– Увы, на этот раз вы ошибаетесь, – ответил Сиррин.
– Мне уже приходилось убивать тисте эдур.
Самар Дэв смотрела на Карсу Орлонга, а тоблакай изучал потрепанный доспех из ракушек, разложенный на койке. Перламутровые чешуйки потемнели и покололись, в некоторых местах виднелись проплешины, сквозь которые проглядывала недубленая кожаная подкладка. Карса собрал несколько сотен дырявых монет, отчеканенных из латуни и практически не имевших ценности: явно собирался делать из них заплатки.
Интересно, задумал ли он это как насмешку? Хочет увидеть презрительную ухмылку на лице Рулада? От Карсы Орлонга такого вполне можно ожидать.
– Я почистил колоду от неудачников, – продолжил он и оглянулся на Самар Дэв. – Где теперь эти, что из Анибарского леса? А летерийцы оказались еще более жалкими. Заметила, как они сжимаются при виде меня? Я отправлюсь в город, не снимая меча, и никто не посмеет меня остановить.
Она провела руками по лицу.
– Ходят слухи, что скоро объявят первый список чемпионов. Разбуди гнев этих людей, Карса, и долго ждать дуэли с Императором не придется.
– Отлично, – буркнул он. – А после я займу его место.
– Ты этого хочешь? – спросила она, недоверчиво сощурив глаза.
– Да, если так они оставят меня в покое.
Самар Дэв хмыкнула.
– Тогда метить в императоры тебе точно не стоит.
Карса выпрямился и придирчиво оглядел свой вычурный, пусть и потрепанный доспех.
– Я не собираюсь сбегать, ведьма. У них нет повода удерживать меня.
– Тебе никто не запрещает покидать подворье и ходить где вздумается… только меч оставь.
– Ни за что.
– Тогда будешь сидеть здесь и медленно сходить с ума на радость Императору.
– Думаю, я сумею пробиться.
– Карса, им просто нужно, чтобы ты не убивал невинных. Их можно понять, учитывая, насколько ты… ну, вспыльчив.
– Вот именно это недоверие меня и злит.
– Заслуженное, – парировала Самар Дэв. – Потому что тебе уже приходилось убивать эдур и летери. И преду в том числе…
– Я же не знал, кто он.
– А если бы знал, что изменилось бы? Ничего. И вот еще: он, между прочим, был братом Императора.
– Этого я тоже не знал.
– И?
– Что «и», Самар Дэв?
– Ты пронзил его копьем, так?
– Он атаковал меня магией…
– Я уже слышала эту историю от тебя, Карса Орлонг. Ты перебил весь его экипаж, затем высадил дверь его каюты, проломил черепа телохранителям. Знаешь, в такой ситуации я бы тоже воззвала к своему Пути, если бы могла, и обрушила всю его мощь на тебя.
– Думаю, разговор пора закончить, – проворчал тоблакай.
– Ну и ладно, – бросила она, поднимаясь со стула. – Пойду к Таксилийцу. Его упертость хотя бы можно терпеть.
– Вы что, спите теперь?
Она замерла в дверях.
– А если и да?
– Без разницы, – сказал Карса, впившись взглядом в разваливающийся доспех. – Я сломаю тебя напополам.
Мало других комплексов, так теперь еще и ревность? Нижние духи! Самар Дэв открыла дверь.
– Если на то пошло, то мне больше нравится старший оценщик. Увы, он принял обет безбрачия.
– Этот подобострастный монашек все еще здесь?
– Да.
– У тебя странные вкусы, ведьма.
– Даже не знаю, что на это ответить, – не сразу произнесла она.
– Так и не отвечай.
Поджав губы, Самар Дэв вышла из комнаты.

Карса Орлонг пребывал в дурном настроении, но он и представить не мог, что это как-то повлияло на его беседу с Самар Дэв. Она – женщина, а разговаривать с женщиной все равно что сидеть в пыточном кресле, пока тебя препарируют разными инструментами, которые находятся за гранью мужского понимания. Куда как проще с мечами. Даже грядущая война всех против всех не так напрягает, как легчайшее соприкосновение с женским вниманием. Но что еще паршивее, теперь ему этого соприкосновения не хватало. Конечно, к услугам чемпионов, готовящихся к битве с Императором, были шлюхи всего Летераса. Однако в них нет ничего глубокого, ничего настоящего.
Должен же быть какой-то компромисс, убеждал себя Карса. Можно же вести беседу так, чтобы она была полна искр и финтов, но при этом не угрожала его гордости. Впрочем, ему хватало здравомыслия понять, что это практически недостижимо.
В мире, полном оружия, сражение являлось образом жизни. Возможно, единственным. Его ранили кнутами и словами, кулаками и взглядами. Его избивали невидимыми щитами, оглушали невидимыми дубинками. Он сгибался под тяжестью цепей собственных обетов. Как сказала бы Самар Дэв, выжить – значит выстоять под этим напором, преодолеть все, что бросает на тебя судьба. Поражение – это падение, но падение не всегда значит быструю и милосердную смерть. Обычно падение ведет к медленному распаду, когда под грузом потерь смертный падает на колени и начинает медленно, но верно убивать себя.
Он сумел разобраться со своими недостатками, однако сталкиваться с чужими был, по всей видимости, еще не готов. Ему было страшно оступиться и испытать боль. И все же чувство голода не проходило. От такого раздрая на душе у Карсы всегда становилось тяжко и настроение сразу пропадало.
Все легко исправляется хорошей дракой.
Нехватку любви воин искупает насилием. 
Карса Орлонг ухмыльнулся, закинул свой каменный меч на левое плечо и вышел в коридор.
– Я слышу тебя, Байрот Гилд. Будешь моей совестью? – Он издал смешок. – Ты ведь увел у меня женщину.
Так ты уже нашел другую, Карса Орлонг. 
– Я сломаю ее пополам.
Раньше тебя это не останавливало. 
Но нет, это все игры разума. Душа Байрота Гилда заключена в мече, и едкие реплики на самом деле принадлежат внутреннему голосу Карсы. В отсутствие собеседников он начал копаться в себе.
– Надо кого-нибудь убить.
Из коридора он попал в широкий переход, оттуда – на двор с колоннами, и наконец – в боковое ответвление, ведущее к северным пешеходным воротам. Никто ему не встретился, отчего настроение ухудшилось еще сильнее. Слева к воротам примыкала небольшая сторожка, в которой находился засов.
Летериец, сидевший в сторожке, только успел поднять голову, и тут же ему в лицо впечатался огромный кулак тоблакая. Из разбитого носа брызнула кровь, бедняга потерял сознание и свалился на пол, как мешок с луком. Карса перешагнул через него, повернул щеколду и отодвинул бронзовый засов влево, пока тот не освободил ворота. Засов со стуком ушел в паз. Карса вышел из сторожки, толкнул ворота и, пригнувшись, вышел на улицу.
Что-то сверкнуло – сработал какой-то магический барьер на пороге. Вспыхнуло пламя, обдало неясной болью, а потом ослабло и потухло. Вытряхнув из головы металлический звон от заклинания, Карса пошел дальше.
Горожан на улицах почти не было. Только один заметил появление тоблакая. Выпучив глаза от ужаса, он ускорил шаг и скрылся за углом.
Карса вздохнул и направился к каналу, который видел с казарменной крыши.

Необъятных размеров темноволосая женщина, закутанная в лиловые шелка, речной баржей вплыла в ресторан, заполонив собой проход. Высмотрев Тегола Беддикта, она рванула вперед с видом изголодавшегося левиафана.
Бугг съежился в кресле.
– Клянусь Бездной, хозяин…
– Спокойствие, спокойствие, – шепнул слуге Тегол. – Главным для тебя соображением, дорогой Бугг, должен быть здравый смысл. Найди Хальдо, пусть заставит своих ребят принести тот гигантский диван с кухни. Живей!
Слуга ушел непривычно быстро.
Своим появлением женщина приковала всеобщее внимание, многие разговоры затихли. Несмотря на невероятные объемы, она легко лавировала между столиками, к счастью расставленными достаточно широко, а в темно-фиолетовых глазах горела знойная уверенность, которая настолько не соответствовала внешности, что Тегол с тревогой ощутил шевеление между ног, вокруг мужского естества начал скапливаться пот. Он заерзал в кресле, тут же начисто забыв про поднос с едой, словно все лишние мысли с него содрали, как покровы одежды.
Ему не верилось, что телеса способны двигаться сразу во всех направлениях, словно каждая округлость под шелком жила собственной жизнью, но все вместе они излучали неприкрытую сексуальность. Когда тень женщины накрыла Тегола, он тихо пискнул и заставил себя поднять глаза от множества складок на животе, от непостижимо огромных, как мешки, грудей, чуть не потерявшись в бездонном вырезе. Наконец, героическим усилием он заставил себя посмотреть на гладкий мешок под подбородком, затем, напрягая шею, на широкое лицо с крупными, густо накрашенными губами и, наконец, – Странник помоги!  – в сладострастные, опытные глаза.
– Тегол, ты мерзок.
– Я… чего?
– Где там Бугг с диваном?
Тегол наклонился вперед, затем инстинктивно отпрянул.
– Рукет?! Ты, что ли?
– Тише ты, дурень. Ты хоть представляешь, сколько мы наводили эту иллюзию?
– Н-но…
– Лучшая маскировка – отвлечение внимания.
– Какое уж тут отвлечение?.. Ах да… ну конечно, все же на поверхности. Извини, вывалилось… то есть вырвалось. В общем, не принимай близко…
– Перестань таращиться на мои титьки.
– Тогда я буду выделяться. Не подозрительно? – парировал Тегол. – И кто же придумал такое… надругательство над земным притяжением? Как пить дать, Ормли: я всегда знал, что за этими свиными глазками скрываются извращенные фантазии.
Вернулся Бугг в сопровождении двух прислужников Хальдо, которые тащили диван. Поставив его, они поспешно ретировались.
Бугг вернулся на свое место.
– Рукет, – тишайшим шепотом произнес он, – ты не задумывалась, что женщину подобного вида знал бы весь Летерас?
– А если она никогда не появлялась на людях? Знаешь ли, в этом городе немало затворников…
– И почти все они – гильдейские иллюзии, фальшивые личины, которые ты можешь принимать при необходимости.
– Именно, – сказала она, как бы закрывая тему.
И затем, с божественным изяществом, плавно опустилась на огромный диван, широкие алебастрово-белые руки легли на спинку, отчего груди поднялись еще выше и распахнулись, как Врата Проклятых.
Тегол переглянулся с Буггом.
– Существуют же законы, которым подчиняется поведение физических объектов? Ведь существуют? Должны существовать.
– Она – упрямая женщина, хозяин. И, прошу вас, соблаговолите запахнуть одеяло. Да, там, под столом.
– Прекрати.
– К кому или к чему ты обращаешься? – спросила Рукет, окинув обоих взором, полным похоти, которой хватило бы на двух женщин.
– Проклятье, Рукет, мы только что заказали еду. Бугг угощает, ну, или его компания, точнее. А теперь у меня аппетит… ну то есть…
– Сместился? – закончила она за Тегола, тонко выщипанные идеальные брови слегка приподнялись. – Вот в чем главная беда всех мужчин: вы можете удовлетворяться только чем-то одним зараз.
– И это одно ты сейчас являешь собой во всей красе. А все-таки насколько полноценна эта иллюзия? Я, например, услышал, как под тобой заскрипел диван.
– Уверена, тебе не терпится испытать этот вес на себе. Но сперва где же Хальдо с моим обедом?
– Он увидел тебя и срочно отправился нанимать дополнительных поваров.
Наклонившись, Рукет пододвинула к себе тарелку Тегола.
– Тогда удовольствуюсь этим. В отместку за столь грубую попытку пошутить.
И она с преувеличенным изяществом принялась за еду.
– Там, наверное, уже и места нет, да?
Кусочек еды замер на полпути к ее рту.
Бугг, кажется, чем-то подавился.
Тегол утер пот со лба.
– Странник меня побери, я схожу с ума.
– Ты вынуждаешь меня убедить тебя в обратном, – сказала Рукет, и угощение скрылось у нее во рту.
– Ты ждешь, что я поддамся иллюзии?
– Почему нет? Мужчины так делают по тысяче раз на дню.
– Если бы не это, мир бы замер.
– Твой – возможно.
– Кстати, о мирах, – быстро вставил Бугг. – Твоя гильдия, Рукет, скоро обанкротится.
– Чепуха. Наши денежные запасы даже больше, чем у Свободного попечительства.
– Это хорошо, потому что они скоро узнают, что бóльшая часть их неучтенного капитала не только обесценилась, но и стала смертельно опасной обузой.
– Наши запасы давно выведены за пределы империи, Бугг. Уже несколько месяцев как. Мы занялись этим, как только раскусили ваши с Теголом намерения.
– И куда? – уточнил Бугг.
– Зачем вам знать?
– Не волнуйся, не затем, чтобы выкрасть, – заверил Тегол. – Ведь так, Бугг?
– Конечно, так. Мне просто нужно убедиться, что они, м-м, выведены достаточно далеко.
Рукет нахмурилась.
– Вы настолько близки?
Оба мужчины промолчали.
Она ненадолго уставилась в тарелку, затем откинулась, будто замок речного шлюза. Ее живот снова выплыл из тени и колыхался шелковыми волнами.
– Ну что ж, господа, скажу. На южный Пилотт. Достаточно далеко, Бугг?
– Самую малость.
– Такой ответ меня пугает.
– Я планирую отказаться от всех долговых обязательств, – объяснил Бугг. – Это приведет к лавинообразному финансовому краху, который затронет все без исключения сектора экономики, причем не только в Летерасе, но и по всей империи и даже за ее пределами. Наступит хаос. Анархия. Будут жертвы.
– «Строительство Бугга» настолько крупное?
– Вовсе нет, иначе бы нас уже давно взяли в оборот. Нет, зато у нас есть порядка двух тысяч, казалось бы, независимых малых и средних предприятий, каждое из которых, согласно коварному замыслу Тегола, будет усиливать ход лавины. «Строительство Бугга» – лишь первое надгробие, которое завалится, увлекая за собой остальные. А кладбище-то весьма тесное.
– Такое сравнение пугает еще сильнее.
– Когда ты нервничаешь, морок немного спадает, – заметил Тегол. – Возьми себя в руки, Рукет.
– Рот заткни.
– Как бы то ни было, – продолжил Бугг, – мы позвали тебя сюда, чтобы предупредить гильдию о грядущем крахе. Думаю, не надо пояснять, что, как только все случится, найти меня будет очень тяжело.
Рукет перевела взгляд на Тегола.
– А что ты, Тегол? Тоже планируешь залезть в какую-нибудь щель?
– Я думал, эту тему мы закрыли.
– Клянусь Бездной, хозяин… – прошептал Бугг.
Тегол непонимающе посмотрел сперва на Бугга, затем на Рукет. Потом до него дошло.
– А. Ну да. Прости. Ты имела в виду, подамся ли я в бега? Честно говоря, еще не решил. Видишь ли, наблюдать за тем, как все рушится, – тоже часть веселья. Да, мы серьезно подпортили громоздкую машину экономики Летера, но горькая правда в том, что на самом деле мы не виноваты. Мы лишь ускорили процесс, а причина его в фундаментальных недостатках самой системы. Она может воспринимать себя как неразрушимая, беспредельно гибкая и все такое, но это иллюзия и заблуждение. Ресурсы не бесконечны, хотя так порой кажется, и к ним относится не только то, что добывают из земли и моря. К ним относится и труд, и денежная система с выдуманной системой назначения цены. Кстати, именно по этим двум направлениям мы и ударили. Начали вывозить представителей низших классов – нищих, проще говоря, – чтобы создать давление на инфраструктуру, а затем стали выводить из обращения твердую валюту, чтобы спровоцировать кризис… Эй, что это вы оба на меня так уставились?
Рукет улыбнулась.
– Ты прибегаешь к ученому анализу, лишь бы отвлечь нас от твоих же более низменных интересов. Это, Тегол Беддикт, пожалуй, твое самое низкое падение.
– Но мы только начали.
– Убеждай себя в этом. Что ж, господа, мое любопытство удовлетворено.
– Погоди, Рукет! Только подумай, какие перспективы перед нами открываются!
Она поднялась на ноги.
– Я пойду через задний проход.
– Не пролезешь.
– Увы, не могу сказать то же самое про тебя, Тегол. Всего доброго, господа.
– Погоди!
– Чего тебе?
– Э… надеюсь, позже мы продолжим беседу?
– Только без меня, – сказал Бугг, демонстративно сложив мускулистые руки на груди в знак… чего-то. Скорее всего, в знак отвращения. Хотя нет, не отвращения – непреодолимой зависти.
– Ничего не могу обещать, – ответила Рукет, – кроме того, что мужчины обречены пропадать в иллюзии своего величия.
– Очень милое замечание, Рукет, – пробормотал Бугг.
– Если бы я не потерял дар речи, – проговорил Тегол, когда она удалилась, – то я бы что-нибудь ответил.
– О, хозяин, не сомневаюсь.
– Рад, что ты в меня веришь, Бугг.
– Слабое утешение по сравнению с остальным, думается мне.
– По сравнению с остальным – да, – согласно кивнул Тегол. – Ну что, друг мой, пойдем прогуляемся?
– При условии, что ваше одеяние не топорщится в непристойных местах.
– Минуточку.
– Хозяин?
Увидев тревогу на лице Бугга, Тегол улыбнулся.
– Я просто представил, что она застряла в проходе. И не может вывернуться – вообще пошевелиться.
– Вот оно, – вздохнул слуга, – ты все-таки смог опуститься еще ниже.

К Таралаку Виду привязалась старинная гральская легенда, но он никак не мог понять, какое отношение она имеет ко дню сегодняшнему. Они с Отнимающим жизни гуляли по Летерасу, протискиваясь сквозь толпы людей, толкущихся у рыночных прилавков вдоль канала Квилласа.
Гралы были древним народом. Их племена населяли дикие холмы еще во времена Первой империи, а в прославленной армии Дессимбелакиса даже служили целые гральские роты: следопыты, воины для нанесения неожиданных ударов и штурмов, хотя такой стиль ведения боя им мало подходил. Уже тогда гралы предпочитали кровные разборки, убивая во имя личной чести. Мщение считалось достойным делом, а убивать чужаков казалось бессмысленно, а также оставляло отпечаток на душе, который нужно было смывать мучительными ритуалами. Кроме того, подобное убийство не приносило удовлетворения.
За два месяца до Великого падения Ворлок Дювен, командующая легионом Караш, повела своих воинов в непокоренные пустоши на юго-западе. Она послала отряд из семидесяти четырех гралов вперед, на Тасские горы, к господствовавшему там племени. Они хотели вызвать тассов на бой, а затем отступить, выманивая дикарей за пределы плоскогорья, где будет ждать засада.
Во главе гралов стоял умудренный опытом ветеран по имени Сидилак из клана бхок’аров. Многие также звали его Змеиным Языком, из-за того, что ударом меча ему раздвоило язык. Его воины, пролившие немало крови за три года завоевательных походов против пустынных и равнинных племен к югу от Угари, умели находить скрытые тропы, которые вели сквозь скалистые горы. Очень скоро гралы вышли на плато, где увидели неказистые постройки и каменные хижины посреди древних руин, – они показывали, что когда-то давно цивилизация тассов пришла в упадок.
На закате третьего дня разведчики попали в засаду. Семеро размалеванных вайдой дикарей убили одного грала, но затем были вынуждены отступить. Из четырех тассов, которым не удалось уйти, только один не скончался от полученных ран. Язык, на котором он вопил от боли, был незнаком ни Сидилаку, ни его воинам. Под слоем пыльной синей краски оказалось, что тассы и внешне мало напоминают своих соседей. Высокие, гибкие, с необычно маленькими ладонями и ступнями, лица вытянутые, подбородки слабые, а зубы – крупные. Глаза цвета сухой травы близко посажены, а белков не видно за сеткой сосудов. Такое ощущение, что и слезы из них должны литься красные.
Все четверо тассов явно страдали от жажды и голода, да и воины из них были никудышные: каменные копья да узловатые палки.
Раненый дикарь скоро умер.
Гралы возобновили охоту, пробираясь все выше и глубже в горы. Там они нашли древние террасы, на которых когда-то выращивали злаки; теперь же почва была безжизненна, на ней еле-еле выживал пустынный кустарник. Еще они нашли выложенные камнями каналы для сбора дождевой воды, которой больше неоткуда было взяться. Нашли каменные гробницы с надгробиями, высеченными в виде фаллосов. Под ногами хрустели осколки посуды и выбеленные солнцем кости.
В полдень четвертого дня вышли к тасскому поселению в дюжину грубых хижин. Оттуда с воплями выскочили трое воинов с копьями и выстроили жалкий заслон перед пятью тощими женщинами и девочкой лет двух-трех.
Сидилак, мудрый воин, прошедший двадцать битв, запятнавший душу убийством несчетного числа чужаков, послал своих гралов вперед. Битва длилась несколько ударов сердца. Когда мужчины-тассы пали, поднялись женщины, пустив в ход ноги и зубы. Когда и они были убиты, девочка встала на четвереньки и зашипела, как кошка.
Воин занес меч, чтобы добить ее.
Клинок так и не достиг цели. Все вокруг вдруг заволокли тени. Из них выскочили семеро жутких псов и окружили ребенка, появился какой-то человек. Такой широкоплечий, что казался горбатым. На нем была накидка из вороненых цепей, немного не доходившая до земли, длинные черные волосы распущены. Остановив ледяной взгляд на Сидилаке, он заговорил на языке Первой империи:
– Это последние. Я не сужу тебя за расправу. Они жили в страхе. Эта земля – не их дом, и она не смогла их прокормить. Брошенные Дераготами и подобными им, они не смогли противостоять жизненным испытаниям. – Он повернулся к девочке. – Но ее я заберу с собой.
Рассказывали, что Сидилак почувствовал, как на его душу ложится темнейший отпечаток, которого не смыть никаким ритуалом очищения. В то мгновение он увидел, какой мрачный конец его ждет: неутолимая печаль и безумие. Бог забрал последнее дитя – определенно, последнее. А кровь остальных останется на руках Сидилака проклятьем, избавить от которого может только смерть.
Но он был гралом, а гралам нельзя лишать себя жизни.
Следом шла другая легенда, в которой рассказывалось о долгих скитаниях Змеиного Языка, о поиске ответов на неразрешимые загадки и в конце – о его смерти, о том, как он, шатаясь, весь разбитый, вошел в пустыню Мертвеца (мир павших гралов), но благородные духи не пустили его, выгнали – в наказание за преступление.
Таралаку Виду не хотелось об этом думать. Не хотелось думать о ребенке, шипящем, нечеловеческом, которого бог утащил в тени. Для чего? Эту загадку никому не под силу разгадать. Но едва ли богом двигало милосердие. Таралаку не хотелось представлять себе юных девушек с маленькими ладонями и ступнями, покатым подбородком и крупными клыками, светящимися глазами цвета травы.
Ему не хотелось вспоминать про Сидилака, воина, чьи руки и душа залиты кровью невинно убиенных, и снизошедшую на него вечную ночь. У этого несчастного глупца не было ничего общего с Таралаком Видом, ничего, совсем ничего. В конце концов, истина не в смутных параллелях, а в точных совпадениях. И в этом смысле Таралак Вид совершенно не походил на Змеиного Языка.
– Ты стал неразговорчив в последнее время, Таралак Вид.
Грал поднял глаза на Икария.
– Я боюсь за тебя, – сказал он.
– Почему?
– Я больше не вижу в твоих глазах твердости, друг мой. Случайный знакомый ее не заметил бы, но я твой давний спутник. Эта твердость указывала на дремлющий внутри тебя гнев. Теперь он, видимо, в глубоком сне, и, боюсь, даже Руладу его не разбудить. Если этого не случится, то ты погибнешь, и быстро.
– Если все, что ты обо мне говоришь, – правда, – ответил ягг, – тогда я с радостью приму смерть. Я заслужил ее в полном смысле этого слова.
– Но никто, кроме тебя, не способен одолеть Императора…
– А с чего ты взял, что я способен? У меня нет магического меча, и я не оживу, если меня убьют. Такие слухи, кажется, ходят про тисте эдур по имени Рулад?
– Когда твой гнев вырывается наружу, Икарий, тебя не остановить.
– Почему? Я сам могу остановиться.
Таралак Вид нахмурился.
– Так вот какая перемена случилась с тобой, Икарий? К тебе вернулась память?
– Если бы вернулась, меня бы тут не было, – ответил ягг и остановился у прилавка, на котором стояли горшки, обмотанные бечевой. – Вот, взгляни сюда, Таралак Вид. Что ты видишь? Пустые сосуды? Или море возможностей?
– Обычные горшки.
Икарий улыбнулся.
Гралу эта улыбка показалась чересчур простой и беззаботной.
– Ты смеешься надо мной, Икарий?
– Меня что-то ожидает. И я не про безумного Императора. Тут что-то еще… Скажи мне, как измеряется время?
– По движению солнца, по фазам луны, по вращению звезд. А в крупных городах вроде этого по звону колокола через равные промежутки. Как по мне, так совершенно дикая выдумка, к тому же унижающая мыслящее существо.
– Речь, достойная грала.
– И все-таки ты смеешься надо мной. На тебя это не похоже, Икарий.
– Звон колоколов через равные промежутки, которые рассчитывают, пропуская песок или воду через узкое горлышко. Дикая выдумка, как ты говоришь. Произвольные рамки постоянства. А можем ли мы говорить о постоянстве, когда речь идет о времени?
– Всякий грал ответит тебе, что нет. Или наши ощущения нас обманывают.
– А вдруг так и есть?
– Тогда мы пропали.
– Мне нравится твоя сегодняшняя интеллектуальная воинственность, Таралак Вид.
Они продолжили свою медленную прогулку вдоль канала.
– Я понимаю твою одержимость временем, – сказал грал. – Ты проживаешь эпоху за эпохой, но ничего не помнишь и никак не меняешься.
– Ничего не помню. В этом-то и беда.
– Напротив, в этом наше спасение.
Несколько шагов они прошли в молчании. Им вслед глядело множество любопытных и иногда сочувственных глаз. В конце концов, чемпионы были обречены. Но все же где-то глубоко-глубоко в этих глазах теплилась надежда. Надежда на то, что кошмарному правлению Рулада Сэнгара, Императора Летера, придет конец.
– Когда не понимаешь время, история ничего не значит. Таралак Вид, ты слушаешь?
– И ты не понимаешь, что такое время.
– Да, не понимаю. Но думаю, что пытался понять… снова и снова. Из эпохи в эпоху. В надежде, что понимание времени чудесным образом откроет мне мою собственную скрытую историю. Я хочу раскрыть истинную меру времени, Таралак Вид. И не просто меру, а природу. Вот, к примеру, этот канал и один из целой сети каналов. Силой течения вода из реки попадает сюда, протекает через город и снова возвращается в ту же реку, лишь немногим дальше. Также и мы можем выйти из реки, пойти своим путем, но не важно, насколько прямым он кажется, мы так или иначе вернемся в ту же реку.
– То есть, как и колокола, вода отмеряет ход времени, – предположил грал.
– Нет, не так, – возразил Икарий, но развивать мысль не стал.
Таралак Вид скривился и, остановившись, смачно сплюнул на ладони, затем провел ими по волосам. Где-то в толпе вскрикнула женщина, больше шума не было.
– Канал не может изменить направления течения. Канал – это просто лишний крюк.
– Да, который притом замедляет ток воды. Кроме того, вода меняется, в нее собираются отходы из города, и поэтому, впадая обратно в реку, вода другого цвета. Грязная и нечистая.
– Чем медленнее идешь, тем грязнее сапоги?
– Конечно, – кивнул Икарий.
– Время устроено иначе.
– Ты так уверен? Когда сидишь и ждешь, мозг полнится раздумьями, случайными мыслями, словно отходами. Когда же действуешь, течение жизни ускоряется, вода становится прохладной и прозрачной.
– Перед лицом того, что нас ждет, Икарий, лучше все-таки подождать.
– Ты имеешь в виду встречу с Руладом? Как знаешь. Но повторю еще раз, Таралак Вид, я следую иным путем.
Они прошли еще несколько шагов.
Затем грал сказал:
– Знаешь, зачем они обматывают горшки жгутом? Чтобы не разбились.

Глаза старшего оценщика блестели. Он смотрел на Икария, который остановился вместе Таралаком Видом у лотка горшечника шагах в двадцати. Монашек сцепил руки и перебирал пальцами, а дышал часто и прерывисто.
Самар Дэв, стоявшая рядом, вздохнула и спросила:
– Надеюсь, ты не собираешься упасть замертво? Если бы я знала, что мы всю прогулку будем держаться в тени ягга, я бы лучше осталась на подворье.
– Выбор, который ты делаешь, происходит исключительно по твоей доброй воле, Самар Дэв, – ответил монашек. – Не по моей и не по чьей бы то ни было еще. Считается, что вся история человеческих конфликтов зиждется исключительно на несовпадении ожиданий.
– Неужели?
– Более того…
– Ладно, оставим это, старший оценщик. Ожидания можно согласовать, и это называется компромиссом. Однако твои странные взгляды не терпят обсуждения, поэтому на уступки пошла только я.
– По собственной воле.
Ей захотелось ударить монашка, но не стоило делать это на виду у всех. Неужели все мужчины такие упертые?
– Он определенно погибнет, причем скоро.
– Едва ли. Я почти уверен, что такого не случится.
Икарий с гралом пошли дальше сквозь толпу, и старший оценщик зашагал следом, держась на почтительном расстоянии. Самар Дэв вздохнула и присоединилась к нему. Толпа ей не нравилась. Что-то в ней было не так. Все какие-то напряженные, озлобленные. Крики торговцев звучали натужно и слегка отчаянно. Прохожие иногда останавливались, но практически ничего не покупали.
– Что-то происходит, – сказала она.
– Все легко объясняется неминуемой финансовой паникой, Самар Дэв. Ты, конечно, можешь считать, что я ничего не вижу, кроме Него, однако, уверяю тебя, я оценил состояние Летераса и сделал выводы относительно всей империи. Ей грозит кризис. Богатство, увы, не бесконечно, но системы, как здесь, основаны на предположении, что ресурсы неисчерпаемы. Под ресурсами я понимаю дешевый труд и материалы, а также неутолимый спрос. Однако же спрос опирается на довольно эфемерные качества, такие как уверенность, воля, осознанная необходимость и неумение прогнозировать, а каждое из этих качеств, в свою очередь, подвержено неожиданному и подчас необъяснимому влиянию. Мы с тобой наблюдаем, как сложное сочетание факторов рушит эти качества. Более того, я считаю, что все это не случайно, а кем-то подстроено.
Она уже было начала засыпать под эту тираду, однако последнее замечание встряхнуло ее.
– Кто-то хочет подорвать экономику Летераса?
– Вот именно, Самар Дэв, «подорвать». Да, кто-то стоит за всем этим, подталкивая экономическую систему к полному краху. Такова моя скромная оценка.
– Скромная?
– Конечно же нет. Я просто привык с иронией относиться к собственной гениальности.
– А зачем?
– Чтобы научиться скромности и смирению.
– Мы весь день будем ходить по пятам за Икарием и его ручным гралом?
– Самар Дэв, я – единственный кабалиец, кто вживую видел нашего бога. Вполне естественно, что я желаю везде следовать за ним.
Бога? Но Икарий не бог, а обыкновенный ягг из одана к западу от Семи Городов. Над ним висит трагическое проклятие, но над кем оно не висит?  Вдруг ее внимание привлекла фигура, шедшая навстречу Икарию с Таралаком Видом: высокая, ссутуленная, с разбитым лицом и огромным каменным мечом на спине.
– Только не это… – прошептала Самар Дэв.
– Что такое? – спросил старший оценщик.
– Он увидел его.
– Кого, Самар Дэв?
Но она уже бежала вперед, грубо расталкивая людей с дороги. Что-то будет? Несомненно. Разрешится ли это мирно? Едва ли.

У одного из рожков в приемной прохудился клапан, и оттуда ползли густые струи дыма, змеями завивавшиеся в воздухе. Кашель Урут отдавался глухим лаем. Сиррин Канар, скрестив руки, стоял перед дверями в тронный зал и смотрел за двумя посетителями. Томад Сэнгар ходил туда-сюда, ловко избегая столкновения с другими стражниками, хотя упорно делал вид, что не замечает их. Его супруга плотно запахнулась в темно-серую накидку, напомнив Сиррину стервятника со сложенными крыльями. Груз прожитых лет заставлял ее сутулиться, что еще больше усиливало впечатление. Губы стражника тронула усмешка.
– Полагаю, ожидание тебя забавляет, – проворчал Томад.
– Ах, значит, вы все-таки смотрите за мной.
– Я смотрю за дверью, а ты загораживаешь ее.
Наверняка хочет выломать, подумал Сиррин с улыбкой. Вот только сначала придется пройти сквозь меня, а руки марать мы не хотим, да? 
– Ничего не могу поделать, Император очень занят.
– Чем же? – спросил Томад. – Здесь всем заправляет Трибан Гнол, а Рулад просто сидит с бессмысленным взглядом и время от времени кивает.
– Невысокого же вы мнения о своем сыне.
Это замечание их задело. Супруги Сэнгар жестко посмотрели на стражника.
– О Трибане Гноле наше мнение еще хуже, – заявила Урут.
Сиррин не стал отвечать, он прекрасно знал, что́ эти двое тисте эдур думают про канцлера, да и про всех летери, вместе взятых. Тупое предубеждение, особенно учитывая, как быстро эдур пристрастились к летерийскому образу жизни. При этом не стесняясь выражать свое отвращение и презрение. Двуличные твари. Если вам так неприятно, что вы присосались-то к нашей титьке? Вы могли уничтожить все это. Уничтожить нас и всю нашу «ужасную» цивилизацию.  Нет, эти дикари не достойны того, чтобы тратить на них слова.
В дверь сзади поскреблись; Сиррин скорее почувствовал, чем услышал это. Он медленно выпрямился.
– Император готов вас принять.
Томад развернулся к двери, и Сиррин разглядел на его лице внутреннее напряжение под маской высокомерия. Урут, стоявшая чуть позади, распахнула накидку, освобождая руки. Что это у нее в глазах? Страх?.. Урут встала рядом с мужем, однако эта близость, видимо, только увеличила напряженность.
Сиррин Канар отступил в сторону и толкнул створку двери.
– За круг, выложенный плиткой, не заходить. Лишний шаг – и вас нашпигуют стрелами. Без предупреждения. Личный приказ Императора. Теперь войдите, только медленно.

В ту самую минуту в западным воротам города на взмыленных лошадях подъехал отряд из четырех летери во главе с тисте эдур. Он крикнул, и прохожие бросились врассыпную, чтобы не угодить под копыта. Всадники были грязные, а двое еще и ранены. Мечи у тех, у кого они остались, были покрыты запекшейся кровью. Эдур был безоружен, а из спины, прямо в правой лопатке, у него торчал обломок стрелы. Плащ, прибитый наконечником к телу, намок от крови. Воин явно умирал. Он умирал уже пятый день.
Тисте эдур еще раз хрипло выкрикнул и повел свой потрепанный отряд через ворота в Летерас.

Странник изучал взглядом Рулада Сэнгара, который так и не пошевелился с тех пор, как канцлер объявил о прибытии Томада с Урут. Возможно ли, что Императора подвела храбрость и он оттягивает неизбежный разговор? Загадка. Даже осторожные расспросы канцлера не помогали понять, что творится на душе у правителя.
Светильники продолжали гореть. Факелы изрыгали дым, а отблески пламени плясали на стенах. Трибан Гнол молча стоял и ждал, сложив руки.
В голове у Рулада разыгрывались нешуточные сражения. Войско воли и желаний схлестнулись с ордой страха и сомнений. Поле битвы было пропитано кровью и усеяно телами павших бойцов. А может, череп Императора заполнял густой непроглядный туман, из которого он не может найти выхода.
Облаченный в заношенное, но роскошное одеяние, он восседал на троне, будто высеченная из камня статуя руки безумного скульптора. Стеклянные глаза, шрамы на коже, кривая улыбка и жирные патлы черных волос. Он казался неотделим от трона, воплощая собой непоколебимость и вечный плен, но безумие добавляло свои краски: проклятие тирании, которая требует слепой покорности и не терпит прекословий.
Взгляните на него и узрите, что происходит, когда единственная справедливость – это месть, когда возражение – это преступление, а сомнение – измена. Давай же, зови их, Император! Пусть твои родители предстанут пред тобой в кошмаре извращенной верности и почувствуют твой гнев! 
– Давайте, – прохрипел Рулад.
Канцлер махнул стражнику у двери, тот, тихо лязгнув доспехами, развернулся и провел перчаткой по резной панели. Мгновение спустя дверь открылась.
Посетители находились за той же стеной, возле которой стоял Странник, слева от него, так что он не видел, что происходит снаружи, только уловил несколько неразборчивых реплик.
Томад и Урут Сэнгар вошли в тронный зал и замерли внутри выложенного плиткой круга. Затем поклонились Императору.
Рулад облизнул рассохшиеся губы.
– Они – наши родичи, – заметил он.
Томад нахмурился.
– Они жили в рабстве у людей. Их надо было освободить, разве нет?
– Вы говорите про тисте эдур с острова Сепик, мой Император? – спросила Урут.
– Их освободили, – утвердительно кивнул Томад.
Рулад подался вперед.
– Рабов освободили. Тогда почему, дражайший отец, они все еще гниют в цепях?
Морщинистое лицо Томада выражало смятение. Он явно не мог подобрать слов для ответа.
– Они ожидают вашего решения, мой Император, – сказала Урут. – После возвращения мы неоднократно просили вашей аудиенции, но, увы, – она бросила взгляд на Трибана Гнола, – ваш канцлер постоянно отсылал нас.
– И тогда вы, – прохрипел Рулад, – как полагается, объявили их гостями Империи. И где же их поселили? Не в роскошных резиденциях рядом с дворцом. Нет, вы выбрали ямы, где держат должников, изменников и убийц. Вот так вы потчуете гостей у себя дома, Томад? Урут? Удивительно, ведь в детстве я не замечал, чтобы обычаи тисте эдур настолько попирались. Тем более в доме моей семьи! 
– Рулад… – Под напором сыновьего гнева Томад даже немного отступил. – Мой Император, вы видели этих, как вы говорите, «родичей»? Они… никчемные. От одного взгляда на них тянет принять ванну. Их воля сломлена. Они – насмешка над тисте эдур. Такое над ними сотворили люди острова Сепик, и за это преступление против нашей крови они ответили. На острове не осталось ни единой живой души, мой Император.
– Родичи… – прошептал Император. – Объясни мне, отец, потому что я не понимаю. Вы увидели преступление против крови эдур и вынесли преступникам приговор. Качество этой крови вас не волновало. И правда, оно никак не влияет на суть наказания, лишь, возможно, делает его более суровым. Здесь я слышу правду. Но ведь это не все, так, отец? Дело куда более запутано. Оказывается, те жертвы жестокого обращения людей не заслуживают нашего почтения, стало быть, их нужно спрятать, пускай гниют.
За что же вы тогда мстили?
Где же, отец, где же наше почтение к гостям? Где братские чувства, которые связывают тисте эдур? Скажи мне, Томад Сэнгар, разве то была моя воля? Я здесь Император, а значит, Империя – это я! 
Этот выкрик еще долго эхом гулял под сводами тронного зала. Ни Урут, ни Томад не могли вымолвить ни слова. Их серые лица приобрели пепельный оттенок.
Трибан Гнол стоял в нескольких шагах позади родителей Рулада, опустив глаза долу, как смиренный монах. Однако Странник превосходил проницательностью простых смертных и поэтому слышал, как затрепетало злобное сердце старика, почти чуял темное злорадство, которое скрывалось за покорным, полным раскаяния лицом.
Урут взяла себя в руки и медленно распрямилась.
– Мой Император, мы не можем знать вашу волю, раз нам не дают видеться с вами. Неужели канцлеру позволено ограждать Императора от родителей? От собственных родителей! И как же все остальные тисте эдур? Император, летери воздвигли вокруг вас стену!
Странник услышал, как в груди Трибана Гнола забилось сердце.
– Ваше величество! – возмущенно воскликнул канцлер. – Нет никаких стен! Вас охраняют, да. Вас защищают от тех, кто мог бы навредить…
– Навредить ему? – крикнул Томад, поворачиваясь к канцлеру. – Он наш сын!
– Что вы, я не имел в виду вас, Томад Сэнгар. И вас, Урут, тоже. Да, возможно, охрана, которой мы окружили нашего правителя, показалась вам стеной, но…
– Мы хотим говорить с ним!
– Ни слова больше, – раздался жуткий хрип Рулада. – Я больше не хочу слушать вашу ложь. Вы двое, Ханнан Мосаг и все до единого тисте эдур только и делают, что лгут мне. Думаете, я не чувствую ваш страх? Вашу ненависть?.. Молчите, я не желаю слушать вас. Теперь буду говорить я.
Император медленно откинулся на спинку трона и посмотрел на родителей тяжелым взглядом.
– Наших родичей освободят. Такова моя воля. Они будут свободны. Вам же, мои дражайшие родители, следует усвоить урок. Вы бросили их гнить в темноте. Сначала в трюмах кораблей, потом в ямах. Видно, раз вы способны на такие зверства, то не понимаете всего их ужаса. Посему я приговариваю вас пережить то же, на что вы обрекли наших родичей. Вы оба проведете два месяца в карцере Пятого крыла. Вы будете сидеть в темноте, а еду вам будут подавать раз в день через люк в потолке. Беседовать вы сможете только друг с другом. На вас наденут кандалы. Там будет царить темнота. Полная темнота. Ты понимаешь, Урут? Никаких теней, никакой силы, которой ты могла бы воспользоваться. Там у вас будет время задуматься о том, как тисте эдур должны принимать гостей, а тем более своих родичей, неважно, насколько низко они пали. И тогда вы поймете, чем свобода отличается от рабства. – Рулад взмахнул свободной рукой. – Уведите их, канцлер. Не могу больше смотреть на этих предателей.
Странник, ошеломленный не менее Томада и Урут, не заметил, как Трибан Гнол жестом вызвал отряд летерийской стражи. Воины возникли внезапно, будто из воздуха, и сомкнулись вокруг супругов Сэнгар.
Железные чешуйчатые рукавицы схватили тисте эдур за руки.
И тогда Странник понял, что это начало конца.

Надеждам Самар Дэв предотвратить ссору не было суждено сбыться. Она отставала от Карсы Орлонга на четыре шага, когда тот подошел к Икарию с Таралаком Видом. Ягг отвернулся посмотреть на мутный канал, а Карса подошел сзади и, схватив его за левую руку, развернул обратно.
Таралак Вид попытался отцепить Карсу от Икария, и тут его голова хрустнула от удара. Карса даже не замахнулся. Грал рухнул на мостовую и больше не шевелился.
Икарий посмотрел на державшую его руку; лицо его по-прежнему выражало спокойствие.
– Карса! – закричала Самар Дэв. Прохожие стали оборачиваться, а те, кто видел, что случилось с Таралаком Видом, поспешили удалиться. – Если ты убил грала…
– Он ничто, – прорычал Карса, не сводя глаз с Икария. – Твой прошлый спутник, ягг, был куда сильнее. Теперь мы сошлись один на один, и никто не ударит меня сзади.
– Карса, он безоружен.
– А я вооружен.
Икарий все еще рассматривал схватившую его руку: в красных прожилках шрамов от цепей на запястье, в точках и черточках от старых татуировок, – как будто не понимал, что это такое. Потом он заметил Самар Дэв и приветливо улыбнулся.
– А, это ты, ведьма. Таксилиец с Варатом Тоном высоко о тебе отзывались. Как-то нам не удавалось пообщаться, хотя я и видел тебя на подворье…
– У тебя дело не с ней, а со мной, – перебил Карса.
Икарий медленно повернул голову и встретился глазами с тоблакаем.
– А ты – Карса Орлонг, который не понимает сути тренировочных боев. Скольких товарищей ты уже покалечил?
– Они мне не товарищи. Как и ты.
– А я? – вмешалась Самар Дэв. – Я тебе тоже не товарищ, Карса?
Тот скривился.
– А что?
– Икарий безоружен. Убив его, ты не попадешь к Императору. Тебя закуют в цепи, а потом отсекут голову.
– Я уже говорил тебе, ведьма. Цепями меня не удержишь.
– Ты ведь хочешь встретиться с Императором?
– А если этот убьет его первым? – рявкнул Карса и так дернул Икария за руку, что тот раскрыл глаза от неожиданности.
– И это плохо? – воскликнула Самар Дэв.
То есть ты поэтому калечишь прочих претендентов? Безмозглый, так с тобой больше никто играть не будет. 
– Так ты хочешь драться с императором Руладом вперед меня? – спросил Икарий.
– Я не прошу у тебя разрешения, ягг.
– И все же я его даю, Карса Орлонг. Я пропущу тебя к Руладу.
Карса прожигал Икария взглядом; тот, хоть и был ниже ростом, умудрялся смотреть тоблакаю в глаза, даже не поднимая головы.
А потом произошло нечто странное. Самар Дэв заметила, как у Карсы вдруг расширились глаза.
– Теперь ясно, – проворчал он. – Я все вижу.
– Это радует, – ответил Икарий.
– Видишь что? – поинтересовалась Самар Дэв.
Лежавший на земле Таралак Вид застонал, закашлялся, перевернулся на бок и сблевал.
Карса отпустил ягга и сделал шаг назад.
– Твое слово крепко?
Икарий слегка наклонил голову.
– А почему бы ему таковым не быть?
– Это правда. Я свидетель.
Ягг поклонился снова.
– Руки прочь от меча!
Все трое обернулись на крик. К ним навстречу с мечами наголо подходили шестеро летерийских стражников.
Карса осклабился.
– Я возвращаюсь на подворье, детишки. Так что уйдите-ка с дороги.
Они разошлись, как заросли камыша перед носом каяка, затем сомкнулись и пошли за Карсой, стараясь поспевать за широким шагом тоблакая.
Самар Дэв посмотрела им вслед, потом резко вскрикнула и тут же зажала рот руками.
– Ты напоминаешь мне старшего оценщика: он тоже так делал, – заметил Икарий с улыбкой, однако смотрел куда-то в сторону. – И да, вот он стоит, мой личный стервятник. Если я его позову, он подойдет? Как думаешь, ведьма?
Она мотнула головой, все еще пытаясь прийти в себя от накатившего облегчения и запоздалой реакции на испытанный ужас, от которой затряслись руки.
– Нет, он предпочитает поклоняться на расстоянии.
– Поклоняться? Он сошел с ума. Самар Дэв, передашь ему?
– Как хочешь. Но это не поможет, Икарий. Видишь ли, его народ помнит тебя.
– Неужели?
Икарий, слегка сощурившись, посмотрел на старшего оценщика, которому явно было неуютно от того, что божество обратило на него внимание.
Нижние духи, почему меня вообще заинтересовал этот монах? Нет никакого влечения в сиянии фанатичного поклонения. Только заносчивость, непоколебимость и скрытые лезвия остроумия. 
– Возможно, мне все же придется с ним переговорить, – проговорил Икарий.
– Он сбежит.
– Тогда на подворье…
– Загонишь его в угол?
Ягг улыбнулся.
– Что еще раз подтвердит мое всемогущество.

Внутри Сиррина Канара все бурлило, как в кипящем котле: еще чуть-чуть – и сорвет крышку. Однако он сумел удержать себя в руках, спускаясь по длинной лестнице в карцер Пятого крыла. Воздух здесь был сырой и густой, хоть пробуй на вкус, под ногами хлюпала плесень, а холод пробирал до самых костей.
Вот тут ближайшие два месяца будут обретаться Томад и Урут Сэнгар, что несказанно радовало Сирина. В свете фонарей, которые несли стражники, он с огромным удовлетворением наблюдал за лицами эдур. На них запечатлелось то же выражение, что встречается у каждого узника: беспомощность вперемешку с неверием, в глазах – страх и непонимание, уступающие впоследствии бессмысленному отрицанию происходящего.
Сегодня ночью он предастся плотским утехам, а эти минуты служат сладкой прелюдией. Он будет спать сном человека, довольного собой и миром. Своим миром.
Они прошли по нижнему коридору до самого конца. Сиррин жестами распределил Томада в камеру слева, а Урут – напротив. Женщина-эдур, в последний раз взглянув на мужа, последовала за троими стражниками-летерийцами. Мгновение спустя к ней зашел и Сиррин.
– Я вижу, что вы куда более опасны, – сказал он, пока один из стражников надевал браслет ей на правую ногу. – Пока мы тут, вы еще можете воспользоваться тенями.
– Я предоставлю расправиться с тобой другим, – ответила она.
Он некоторое время смотрел на Урут.
– Вам запретят принимать посетителей.
– Знаю.
– Первый испуг проходит.
Она посмотрела на него, всем своим видом выражая неприкрытое презрение.
– Вместо него наступает отчаяние.
– Прочь отсюда, ничтожество.
– Снимите с нее накидку, – приказал Сиррин с улыбкой. – Не одному же Томаду страдать от холода.
Урут оттолкнула руку стражника и сама отцепила застежку.
– Большой глупостью было отказывать в почестях эдур, – произнес Сиррин. – Что ж, тогда получите, – он обвел рукой крошечную камеру с протекающим потолком и потрескавшимися стенами, – почести от летери. С нижайшим поклоном.
Урут не ответила. Сиррин обернулся к стражникам:
– Идемте. А они пусть остаются в темноте.

Когда их шаги окончательно стихли, Пернатая ведьма выбралась из камеры, в которой пряталась. В ее уединенный мирок пожаловали гости. Причем незваные. Эти коридоры: неровный каменный пол, скользкие стены, затхлый воздух, запах разложения, темнота – все здесь принадлежало ей.
Томад и Урут Сэнгар. Урут когда-то была хозяйкой Пернатой ведьмы. Что ж, справедливо. Пернатая ведьма, в конце концов, летери, но теперь-то, несомненно, серый прилив превратился в отлив.
Она выбралась в коридор, мягкие мокасины совершенно не производили шума. Она замерла. Может, заглянуть к ним? Посмеяться над их нуждой? Соблазн велик. Но лучше остаться невидимой; не надо им знать, что она тут.
Они переговаривались друг с другом. Пернатая ведьма подошла поближе и прислушалась. Говорил Томад:
– …ненадолго. Именно это, жена, больше всего заставляет нас действовать. Ханнан Мосаг обратится к женщинам, и мы заключим союз…
– Не будь так уверен, – ответила Урут. – Или ты уже забыл, чего на самом деле добивается колдун-король? Все это его рук…
– Увы, придется забыть. Другого выхода нет.
– Возможно. Но придется идти на уступки, а это непросто, потому что мы не доверяем друг другу. Да, конечно, он поклянется – как ты говоришь, выхода нет. Однако чего стоит слово Ханнана Мосага? Его душа отравлена. Он по-прежнему жаждет того меча, заключенной в нем силы. Ее мы ему не отдадим. Никогда и ни за что!
Зазвенели цепи, и снова заговорил Томад:
– В его голосе не было безумия.
– Нет, не было, – тихо сказала Урут.
– Его гнев был праведным.
– Да.
– Как и наши действия на Сепике, когда мы увидели, насколько низко пал наш народ. Они же вели жалкое существование, они предали свою волю, свою гордость, себя самих. Они же тисте эдур! Если бы мы знали об этом с самого начала…
– Мы бы оставили их в покое, муж?
Томад помолчал.
– Нет. Отомстить малазанцам было необходимо. Ради нас, а не ради родичей. Рулад этого не понял.
– Все он понял, Томад. Наших родичей бросили в трюм, потом в яму. Рулад прав. Мы наказывали их за их неудачу. Это тоже месть. Мы мстили своей же крови.
– Вот только, когда принималось решение, ты что-то промолчала, жена, – горько ответил Томад. – Так что можешь кичиться своей ложной мудростью сколько хочешь, а меня от нее уволь. Уж лучше молчание.
– Как пожелаешь, муж.
Пернатая ведьма отошла от их камер. Итак, Ханнан Мосаг узнает. Что он тогда сделает? Будет разыскивать женщин-эдур? Хотелось бы верить, что нет. Если у Пернатой ведьмы и были настоящие враги, то именно они. Мог ли колдун-король сравниться с ними? В коварстве – безусловно, а вот в силе? Вряд ли. Если, конечно, у него не имелось незримых союзников.
Нужно обсудить это со Странником, с богом.
И заставить его… пойти на кое-какие уступки.
Улыбаясь, Пернатая ведьма неслышно прошла по коридору.
Мысль об участи, которая ожидала Томада и Урут Сэнгар, на мгновение пронеслась у нее в голове, но тут же пропала, не оставив и следа.

Один из подземных тоннелей под Старым дворцом вел почти к пересечению между Главным каналом и каналом Ползучих гадов. Проход был заложен кирпичом в трех местах, и кладку Ханнан Мосаг не трогал. Он просто исказил реальность с помощью Куральд Эмурланна и прошел насквозь. В этот раз он провел с собой Брутена Трану.
Пока Ханнан Мосаг занимался приготовлениями, его последователи прятали воина – непростая задача. Нет, дело не в том, что по всему дворцу велись поиски, хотя в последнее время все пребывали в постоянном состоянии смятения и страха. С пугающей частотой кто-то пропадал, особенно тисте эдур. Однако в этом случае главной проблемой был сам Брутен Трана.
Человек сильной воли. Но это нам на руку, если только я смогу вбить ему в голову, что нетерпеливость – порок.  Воину никуда без решимости, верно, но нужно знать время и место этой решимости, а до них еще не дошли.
Ханнан Мосаг провел Брутена в небольшой зал в самом конце тоннеля. Это было восьмиугольное помещение, сложенное из неровных камней. Сводчатый потолок выложен потускневшей и потемневшей медью. Такой низкий, что зал выглядел как землянка.
Когда колдун-король только нашел это помещение, оно и прилегающая часть тоннеля были под водой, чем дальше – тем глубже. Темная, мутная жижа плескалась почти под самым потолком.
Ханнан Мосаг откачал воду через небольшой разрыв, который вел в мир Зарождения. Запечатав разрыв, он быстро, по-крабьи, протащил внутрь жерди из черного дерева. Покрытый слизью коридор снова начало затапливать, но колдун-король донес связку до зала, размотал ее и принялся строить восьмиугольную ограду, отстоящую от стен на ширину ладони, по две на каждую сторону. В густой тине, покрывавшей пол, жерди стояли почти вертикально. Закончив с этим, Ханнан Мосаг полностью раскрыл Куральд Эмурланн.
Цена оказалась ужасной. Он пытался очистить свой Путь от хаоса, от ядовитого дыхания Увечного бога, но задача была непосильной. Его изуродованное тело, изломанные кости, жидкая, почерневшая кровь – все это теперь служило миру злобы, в котором правил Падший, образуя слияние между жизнью и силой. Так много времени прошло с тех пор, как колдун-король в последний раз ощущал – по-настоящему – чистое прикосновение Куральд Эмурланна, и поэтому, даже разорванный и ослабленный, он сильно опалил его.
Запахло горелой плотью и палеными волосами. Ханнан Мосаг пытался призвать благословение на храм, запечатать силу Тени в этом новом, его собственном храме. Борьба шла всю ночь, ледяная вода все прибывала, ноги занемели. Концентрация стала пропадать. И в отчаянии, чувствуя, что больше не вынесет, он воззвал к Отцу Тени.
Скабандари .
В отчаянии, зная, что все пошло прахом…
И вдруг – всплеск силы, чистой и несгибаемой. Вода вскипела и превратилась в могучие клубы пара. Сухой, как в печи, жар исходил от стен. Грязь на полу запеклась, и жерди черного дерева встали как вкопанные.
Жар проник Ханнану Мосагу под кожу, до самых костей. Он завопил от дикой боли, и в это время внутри него зародилась новая жизнь.
Он не исцелился. Кости его не распрямились, шрамы не разгладились.
Нет, это было своего рода обещание, шепотом предрекающее светлое будущее. Очень быстро оно пропало, но память Ханнана Мосага сохранила его.
Скабандари, Отец Тень, жив. Как дух, оторванный от бренной плоти, да, но жив. И он откликнулся на отчаянную молитву, даровав сему месту благословение.
Я нашел путь. Я вижу конец. 
Ханнан Мосаг присел на твердую, потрескавшуюся землю. Брутен Трана, вынужденный согнуться из-за низких потолков, стоял рядом. Колдун-король указал в центр зала.
– Иди туда, воин, и ляг. Ритуал готов, но предупреждают тебя: путешествие будет долгим и трудным.
– Я не понимаю, колдун-король. Этот… этот храм. Он же настоящий Куральд Эмурланн.
– Да, Брутен Трана. Под покровительством самого Отца Тени. Твое путешествие, воин, так же носит его благословение. Не значит ли это, что мы на верном пути?
Брутен Трана посмотрел на колдуна-короля, помолчал немного, потом сказал:
– Это место должно было отвергнуть тебя. Отец Тень должен был отвергнуть тебя. Твое предательство…
– Мое предательство ничего не значит, – огрызнулся колдун-король. – Воин, мы благословлены. Это место – не просто храм Куральд Эмурланна, а храм самого Скабандари, нашего бога! Самый первый храм в этом мире! Ты понимаешь, что это значит? Он возвращается. К нам.
– Тогда, возможно, наш поиск не имеет смысла, – заметил Брутен.
– То есть?
– Если Скабандари вернется, то он предстанет перед Руладом Сэнгаром. Скажи, пойдет ли твой Увечный бог на такой риск?
– Не будь глупцом, Брутен Трана. Вопрос следует ставить иначе: пойдет ли Скабандари на такой риск? В самое мгновение своего возвращения? Нам неведома сила Отца Тени, но он наверняка будет слаб и истощен. Нет, воин, нам предстоит оберегать его. Оберегать и подпитывать.
– Значит, Фир Сэнгар все же нашел его?
Ханнан Мосаг сощурился.
– Почему ты спрашиваешь, Брутен Трана?
– Так многие эдур говорят. Фир отправился на поиски Отца Тени. По приказу брата и твоему приказу, колдун-король.
– Видимо, у нас случилось примирение, – выдавил Ханнан Мосаг.
– Наверное. Однако ты не ответил на мой вопрос.
– Я не знаю на него ответа.
– Вы что, снова рассорились?
– Твои обвинения беспочвенны, Брутен Трана.
– Тогда приступим к ритуалу. Скажи только, я отправлюсь в телесной форме?
– Нет. Ты умрешь, воин. Мгновенно. Нам нужно высвободить твой дух.
Брутен Трана прошел в центр зала, снял меч, расстегнул ремень и лег на спину.
– Закрой глаза, – велел колдун-король, подползая ближе. – Отдай свой разум на милость Тени. Ты почувствуешь мою руку на своей груди, а потом покинешь тело. После этого открой глаза, и окажешься… в ином месте.
– Как я пойму, что нашел нужную тропу?
– Ищущему да воздастся, Брутен Трана. А теперь, прошу, молчи. Мне нужно сосредоточиться.
Подождав немного, колдун-король положил ладонь на грудь воина.
Вот и все.
Перед Ханнаном Мосагом лежало бездыханное тело. Если его бросить, оно начнет разлагаться. Однако здесь была благословенная земля, оживленная силой Куральд Эмурланна. Здесь все останется в целости и сохранности. Время для этого тела остановится.
Ханнан Мосаг подполз ближе и принялся обшаривать одежду Брутена Траны. Он что-то прятал, что-то, наделенное аурой необузданной силы, которая резала колдуну-королю все органы чувств. В карманах на внутренней стороне плаща было пусто – только рваная, мятая записка. Ханнан Мосаг вывернул кошель, привязанный к ремню. Один гладкий камень, черный, как оникс, но на самом деле всего лишь обкатанный водой кусок обсидиана. Три докса – летерийских монеты. И все. С растущим раздражением Ханнан Мосаг стал раздевать воина.
Пусто. И все же он чувствовал, как от одежды прямо разит силой.
Оскалившись, Ханнан Мосаг отошел. У него тряслись руки.
Он забрал его с собой. Это невозможно, но… Какие еще варианты? 
Отчаянный взгляд зацепился за скомканную записку. Ханнан Мосаг подобрал ее, расправил и прочел.
Поначалу он никак не мог вникнуть в смысл написанного – потом до него дошло – это признание. Подпись незнакомая, к тому же вычурная, в летерийском стиле, – такая, что не разберешь. Мгновением позже бешено работающая мысль нашла ответ.
Он поднял глаза и вгляделся в обнаженное тело Брутена Траны.
– Какой обман ты хотел провернуть, воин? Возможно, ты умнее, чем я предполагал. – Помолчав, он улыбнулся. – Впрочем, уже неважно.
Колдун-король достал кинжал.
– Кровь да скрепит священную жизнь моего храма. Скабандари, ты поймешь меня. Да. Так надо.
Он подошел к Брутену Тране и присел.
– Найди того, кого мы ищем, воин. Найди. Но после этого, увы, ты мне больше без надобности.
И, воздев кинжал, Ханнан Мосаг вогнал его в сердце Брутена Траны.

Оглянувшись на Бугга, Тегол Беддикт увидел, как слуга сделал полный разворот, неотрывно провожая взглядом огромного варвара-тартенала с дурацким каменным мечом. Стражники, конвоировавшие великана, выглядели напуганными.
– Не Ублала Панг, конечно, да? – сказал Тегол.
Бугг как будто его не слышал.
– А, ну как хочешь. Я, пожалуй, переговорю вон с тем, другим. Как ты его назвал? Ах да, ягг. Тот, кто не трясется от хватки тартенала, либо безмозглый, либо – и это может быть неприятно – еще страшнее. Возможно, стоит подождать, как обычно прислушавшись к совету верного слуги… Нет? Пусть будет нет. Тогда, пожалуйста, стой здесь, как будто у тебя сердце провалилось и застряло где-то в печенке или в органе, названия которого лучше не знать. А если да, то иди.
Тегол направился к яггу. Еще один дикарь, которого вырубил тартенал, – тот самый, в поисках которого Ублала Панг проник на подворье, – поднимался с земли, тряся головой. Из разбитого всмятку носа текла кровь. С татуированным великаном беседовала женщина, по-простому красивая, как снова отметил Тегол, а шагах в десяти стоял еще один чужак, с каким-то трепетом смотревший то ли на женщину, то ли на ягга.
В общем, обстановка показалась Теголу интересной – самое то, чтобы появиться в своей привычной очаровательной манере. Подойдя ближе, он развел руки в стороны и возвестил:
– Думаю, настало время достойно поприветствовать вас в нашем городе!
Покрывало упало к его ногам.

Бугг, к сожалению, просмотрел сей грандиозный выход, потому что, не желая выпускать тоблакая из виду, пошел следом – к Подворью чемпионов, или как там обозвали это место безыскусные чиновники. Дойдя до последнего перекрестка, все вдруг почему-то остановились. Улицу переполняли люди.
Тощие, измазанные в дерьме, почти голые, все в язвах и оспинах, они запрудили улицу, как потерявшиеся дети. Глаза их щурились от яркого вечернего солнца. Сотни несчастных созданий.
Конвой тоблакая замер, упершись в этот внезапный барьер. Первый стражник отшатнулся, как будто не в силах вдыхать вонь, и начал о чем-то спорить с остальными. «Пленник» же просто рявкнул на толпу, чтобы она разошлась, и пошел дальше, расталкивая стоящих на пути.
Он прошел еще шагов двадцать и тоже остановился. Толпа вокруг едва доходила ему до плеч. Он окинул собравшихся яростным взором и прокричал на ломаном малазанском:
– Я знаю вас, бывшие рабы с острова Сепик! Слушайте меня!
Лица повернулись к нему. Толпа расступилась и выстроилась кругом.
Они слушают. Они очень хотят его послушать. 
– Я, Карса Орлонг, отвечу за вас! Клянусь! Ваши родичи отвергли вас, изгнали. Им плевать, будете вы жить или умрете. На этой проклятой земле никому нет до вас дела. Я ничего не предлагаю, чтобы изменить вашу судьбу! Но я брошу все силы, чтобы отомстить за то, как с вами обошлись! Теперь идите своим путем, на вас нет цепей. Идите, чтобы никогда снова в них не оказаться!
С этими словами воин-тоблакай пошел дальше, к главным воротам подворья.
Не совсем то, что они надеялись услышать, пожалуй. Пока что. Со временем, наверное, они все это вспомнят. 
А сейчас требуется нечто иное. 
Стражники отступили в поисках другого пути.
Несколько горожан поступили так же. Никто не хотел видеть, что будет дальше.
Бугг протиснулся вперед. Зачерпнул силу, чувствуя, как она противится необычной цели. Проклятые поклонники – кто бы и где бы вы ни были. Здесь все будет по-моему!  Сила, лишенная жалости, холодная, как море, темная, как океанская пучина. Все будет по-моему. 
– Закройте глаза, – сказал он, обращаясь к толпе. Слова были не громче шепота, но все отчетливо и ясно слышали их у себя в голове. Закройте глаза. 
Они послушались. Дети, женщины и мужчины зажмурились и замерли. Никто не дышал в напряжении, а может, от страха – впрочем, Бугг подозревал, что страха они уже не испытывают. Они стоят и ждут, что будет дальше.
Все будет по-моему. 
– Слушайте меня. Далеко отсюда есть безопасное место. Я отправлю вас туда. Сейчас же. Вас там встретят друзья. Они дадут вам пищу, кров и одежду. Когда почувствуете, что земля под ногами шевелится, откройте глаза – и увидите свой новый дом.
Море не прощает. Его сила – голод и гнев. Море вечно воюет с берегом и с самим небом. Море ни по кому не плачет.
Буггу все равно.
Как вода в приливном бассейне под жарким солнцем, его кровь… нагрелась. Самая маленькая лужица есть отражение океана, десятков океанов – и их сила может быть заключена в одной-единственной капле. В этом суть Денет Рузена, суть Руза – Пути, в котором зародилась жизнь. И эта предтеча жизни даст мне то, что нужно. 
Сострадание.
Тепло.
Сила пришла мощным потоком. Жестоким, но истинным. Вода так давно знала жизнь, что и не помнила себя чистой. Сила и дар слились воедино и подчинились своему богу.
И он отправил всех прочь.
Бугг открыл глаза. Улица опустела.

Вернувшись к себе в комнату, Карса Орлонг снял заплечные ножны и, держа в руках перевязь с оружием, посмотрел на длинный стол, на котором слабо мерцал масляный светильник. Постояв немного, Карса положил все на стол. И снова замер.
Слишком много нужно обдумать; мысли выплескиваются, как вода из случайно найденного родника. Рабы. Изгнанные, потому что в их жизни не было смысла. Что эдур, что летерийцы – все бессердечные и при этом трусы. Безразличие дорого им стоит, но они предпочитают отвернуться. А если им кто-то не нравится, то его просто выгоняют.
И при этом они считают Карсу варваром.
Впрочем, такое различение его более чем устраивает.
И в полном соответствии со своим «варварским» ви́дением того, что правильно, а что нет, на поединке с императором Руладом он будет держать в голове этот образ: изможденные лица, слезящиеся глаза, блестящие так ярко, что будто обжигают. И не только на поединке, но и в схватке с любым летерийцем или эдур, которые рискнуть встать у него на пути.
Так он поклялся и так будет.
Эта ледяная мысль заставила Карсу замереть еще на десяток ударов сердца, а потом в памяти всплыл другой образ. Икарий, прозванный также Отнимающим жизни.
Еще немного, и Карса свернул бы яггу шею.
А потом он заглянул в его пепельное лицо… и узрел в нем что-то знакомое.
Он поддастся Карсе. Так он пообещал, и Карса знал, что своего слова ягг не нарушит.
В Икарии, несомненно, текла кровь ягга – а значит, либо отец, либо мать его была яггутом. Впрочем, Карса в этом понимал мало, да и неважно.
А вот второй родитель – наоборот. Либо мать, либо отец. Того взгляда в лицо Икарию было достаточно, чтобы узнать эту кровь. Она шептала, как отзвук его собственной.
Тоблакай.

Канцлер Трибан Гнол с несвойственной осторожностью опустился в роскошное кресло. Перед ним стоял запыленный, весь в крови и поте солдат-летери, а по правую руку от него – Сиррин Канар, который вернулся из подземелий как раз одновременно с прибытием вестового.
Трибан Гнол отвел взгляд от измотанного солдата. Нужно вызвать рабов-полотеров, вытереть место, где он стоит. И заново окурить кабинет сосновым маслом. Опустив глаза на лакированную шкатулку, которая стояла на столе, канцлер спросил:
– Сколько еще с тобой, капрал?
– Еще трое. И один эдур.
Трибан Гнол вскинул голову.
– Где он?
– Умер, не дойдя три шага до парадного входа в Вечный Дом, господин.
– Умер? В самом деле?
– Он был тяжело ранен, господин. Я решил не подпускать к нему лекарей. Помогал ему идти, а сам несколько раз провернул стрелу у него в спине и вогнал поглубже. От боли он потерял сознание, я опустил его на землю и пережал большую артерию на шее. Тридцать ударов сердца или чуть больше – никакому эдур такого не пережить.
– И ты все еще ходишь в капралах? Непорядок. Сиррин, когда закончим, внеси имя этого человека в список на повышение.
– Слушаюсь, канцлер.
– Таким образом, – продолжил Трибан Гнол, – поскольку среди оставшихся ты старше других по званию, докладывать отправили тебя.
– Да, господин.
– Назови остальных.
Капрал неуютно пошевелился.
– Господин, если бы не мои солдаты, я бы ни за что…
– Я понимаю твою преданность. Весьма похвально. Увы, положение требует незамыленного взора, а это накладывает определенные ограничения. Те солдаты не служат мне. В отличие от тебя.
– Они верны, господин…
– Кому? Или чему? Нет, риск слишком велик. Впрочем, кое-что я могу для них сделать, в знак моей признательности. – Канцлер перевел взгляд на Сиррина. – Быстро и без боли. Никого не допрашивать.
Стражник вскинул брови.
– Никого?
– Никого.
– Как прикажете, господин.
Капрал облизнул пересохшие губы, затем явно через силу выдавил:
– Благодарю, господин.
Канцлер рассеянно кивнул, снова опустив глаза на блестящую шкатулку черного дерева.
– Спрошу еще раз, – сказал он, – что известно про нападавших? Они объявляли войну?
– Нет, господин, совсем нет, – ответил капрал. – Если не считать сотен сожженных кораблей. И даже после этого… их мало, господин. Никакой массовой высадки, никакой армии.
– Но как-то же они сюда попали.
– Да, попали, Странник, помилуй! Господин, я ехал в отряде из двадцати ветеранов-летери и шестерых тисте эдур племени арапаев. Мы попали в засаду на поляне у заброшенной усадьбы, магия эдур нас не защитила. Только-только собирались разбить лагерь; кругом высокая трава и никого – и вдруг гром, пламя, и тела взлетают в воздух. Куски тел, ошметки. А в темноте свистят стрелы.
– И все же вам удалось спастись.
Капрал замотал головой.
– Эдур, который нами командовал, он знал, что вести, с которыми мы едем в столицу – про горящие корабли и трупы тисте на дорогах, – так вот, эти вести надо довезти, не вступая в стычки. Все, кто мог, попытались отступить. Вслед за командиром мы убежали. Сначала всемером – пятерых эдур они убили в первые же мгновения боя, потом осталось только пятеро.
– За вами гнались? – тихо и задумчиво спросил Трибан Гнол.
– Нет, господин. У них не было лошадей. Мы их, во всяком случае, не видели.
Канцлер молча кивнул, затем спросил:
– Люди?
– Да, господин. Однако не летери и не дикари, насколько мы поняли. У них были арбалеты – не жалкие рыбацкие луки, которыми у нас пользуются, когда ходит карп. Нет, железное оружие, с толстой тетивой, а стрелы пробивали щиты и доспехи. Я видел, как такая стрела сбила с ног одного из моих солдат, насмерть. А еще…
Трибан Гнол поднял ухоженный палец, и солдат замолк.
– Погоди, солдат. Не спеши. Ты вот сказал раньше… – Канцлер поднял глаза. – Пятеро эдур из шести были убиты сразу же. И еще, что вы везли вести о трупах эдур на дорогах, ведущих от побережья. А тела летери там были?
– Нет, господин, нам не попадались.
– Однако шестой эдур – твой командир – пережил нападение. Почему?
– Похоже, они подумали, что он не жилец. Стрела попала ему в спину, она же потом его и доконала. От удара он выпал из седла. Думаю, противник не ожидал, что он поднимется и сумеет вернуться на коня…
– Ты сам все это видел?
– Да, господин.
– А что было раньше: стрелы или гром и пламя?
Капрал наморщил лоб, затем сказал:
– Сначала стрелы, на мгновение ока раньше, чем все остальное. Да, именно так. И первая стрела попала в командира.
– Потому что у него командирские знаки отличия?
– Полагаю, что так, господин.
– А гром и пламя – колдовство – ударили куда? Хотя погоди, я сам отвечу. Прямо в оставшихся эдур.
– Точно так, господин.
– Солдат, ты свободен, можешь идти. Сиррин, задержись на минуту.
Как только за капралом закрылась дверь, Трибан Гнол вскочил из-за стола.
– Странник помилуй! Вторжение! В нашу империю!
– Как по мне, так скорее против эдур, – предположил Сиррин.
Канцлер гневно взглянул на него.
– Ты дурень. Это все неважно, так, занятная мелочь, не играющая никакой роли. Сиррин, эдур правят нами: пускай только на словах, но они наши покорители. А мы им подчиняемся, в том числе летерийская армия.
Он громыхнул кулаком по столу, шкатулка подпрыгнула, с нее соскочила крышка. Трибан Гнол уставился на содержимое.
– Идет война, – сказал он. – Не наша война – не та, на которую мы рассчитывали, но все же война!
– Мы сокрушим противника, господин…
– Конечно же, сокрушим, как только выставим своих колдунов против их. Это тоже неважно.
– Я вас не понимаю, господин.
Трибан Гнол гневно смотрел на подчиненного. Куда тебе? Вот почему ты никогда так и не пробьешься наверх, жалкий головорез. 
– Когда утихомиришь лишних и подпишешь прошение о повышении нашего предприимчивого капрала, пойди к Каросу Инвиктаду и передай ему сообщение от меня. Лично.
– Какое сообщение?
– Приглашение. Я зову его во дворец.
– Когда?
– Немедленно.
– Слушаюсь, господин. – Сиррин отдал честь.
– Иди.
Когда дверь снова закрылась, Трибан Гнол повернулся к столу и заглянул в открытую шкатулку. Внутри лежал небольшой пузатый фиал, полный на треть.
Трибан Гнол часто с удовлетворением смотрел на содержимое шкатулки; само знание, что оно там, успокаивало его. Он вспоминал, как подливал жидкость из фиала в сосуд с вином, из которого должен был пить Эзгара Дисканар в тот последний ужасный день. В тронном зале. Эзгара вместе с никчемным Первым евнухом. А с ними – и Нисалл. Вот только не Брис. Кто угодно, но не Брис Беддикт.
Жаль, конечно, но увы.

Глава шестнадцатая

Каждое поле битвы
хранит каждый крик,
Укорененный
между камней,
разбитых доспехов,
кожаных застежек,
перегнивающих в почву.
Столетия – ничто
для этих голосов,
этих горестных душ.
Они умирают сейчас,
А сейчас длится вечно.

«На мертвых равнинах» 
Раэль с Долгой косы 

Траву уничтожил огонь. Слой почвы под ней – вода и ветер. Плоский участок равнины, от которого уходили в стороны два вымытых водой оврага, был покрыт лишь круглыми кактусами, булыжниками в кулак величиной и потрескавшейся в пламени каменной крошкой. Тело летерийского всадника сползло вниз с гребня откоса, оставив за собой кровавый след, – теперь уже больше похожий на покрывший камни слой чернил. Койоты, волки или, быть может, оул’данские псы сгрызли то, что помягче, – лицо, кишки, ягодицы и бедра, – оставив все прочее мухам и их личинкам.
Наместник Брол Хандар – знавший, что он должен был умереть на Баст Фулмаре, даже успевший в последний миг поверить в собственную абсурдную смерть от своего же меча – сделал знак двоим воинам оставаться на гребне, а остальным – следовать к наивысшей точке местности в тридцати шагах оттуда, по другую сторону одного из оврагов. Свою лошадь он повел вперед по плоскому участку. Собрав волю в кулак, чтобы выдержать трупную вонь, заставил ее подойти поближе.
К’риснан успел к нему в последний момент. Вместе со своей целительной силой, чистой, не запятнанной хаосом, – как теперь понимал Брол Хандар, для него это оказалось благословением. Куральд Эмурланн. Возродившаяся Тьма. Он даже не думал сомневаться или пытаться понять. Благословение. 
Из горла всадника торчало древко стрелы. Оружие забрали, стянули также тонкую кольчугу из-под светло-коричневой кожаной рубахи. Лошади летерийца нигде не было видно. Мухи жужжали прямо-таки сверхъестественно громко.
Развернув лошадь, Брол Хандар снова подъехал к гребню и спросил разведчика из соллантов:
– Следы есть?
– Только его собственной лошади, наместник, – ответил воин. – В засаде, похоже, сидел пеший.
Брол кивнул. Все как обычно. Оул’даны добывают себе лошадей, оружие и доспехи. Атри-преда Биватт уже распорядилась, чтобы дозорные выезжали только группами. Само собой, Красная Маска попросту не станет отряжать в засады больше воинов.
– Оул’данец ускакал на юго-восток, наместник.
Увы, с тех пор прошел не один день. Устраивать погоню смысла нет.
Прищурив глаза от безжалостного солнца, Брол Хандар обвел взглядом равнину. Как на этой пустоши вообще может спрятаться воин? Напрашивался ответ – в канаве, поэтому каждый раз, натолкнувшись на овраг, отряд спешивался и нырял туда в расчете выкурить врага наружу. До сих пор им попадались лишь спящие олени да логова койотов.
Каждый участок, заросший высокой травой, тоже атаковали, можно сказать, по всем правилам, в конном и пешем строю. И тоже ничего – если не считать отдельных оленей, которые иной раз выскакивали прямо из-под ног у солдат, с перепугу изрыгающих ругательства, или стаек степных дроздов и куропаток, что пернатым вихрем взмывали в небо, отчаянно хлопая крыльями.
Маги настаивали, что волшебство здесь ни при чем; мало того, бóльшая часть Оул’дана странным образом оказалась лишена чего-то такого, что, по их словам, требовалось для магии. Становилось все яснее, что долина по имени Баст Фулмар в этом отношении отнюдь не исключение из правил. Поначалу Брол Хандар полагал, что все эти обширные равнины – не более чем южный вариант тундры. В известном смысле его мнение оказалось верным, хотя во многих прочих отношениях и совершенно ошибочным. Горизонты были неверными, расстояния обманывали. Долины до последнего мгновения скрывались от глаз. И все же – так похоже на тундру, а хуже места для войны не придумать. 
Красная Маска исчез вместе с армией. О, следов-то хватало: огромные полосы утоптанной земли вели то в одну, то в другую сторону. Однако некоторые следы принадлежали стадам бхедеринов, другие были слишком старыми – но и оставшиеся указывали иной раз в совершенно противоположных направлениях, пересекаясь и перекрываясь до такой степени, что уже ничего не разобрать. Так что летерийские войска день за днем выходили на марш – расходуя припасы, теряя в засадах дозорных, шарахаясь то туда, то сюда, словно обреченные на поиски мифической битвы, которая никогда не состоится.
Брол Хандар отобрал тридцать своих лучших наездников и каждый день отправлялся с ними в сторону от колонны, далеко, опасно далеко на фланги в надежде обнаружить оул’данов.
Сейчас он, прищурившись, смотрел на следопыта-солланта:
– Куда же они подевались?
Воин поморщился.
– Я немного подумал на этот счет, наместник. Вернее сказать, всю последнюю неделю я только об этом и думаю. По-моему, враги окружают нас со всех сторон. После Баст Фулмара Красная Маска разделил свои племена. У каждой группы есть повозки, так что одну не отличить от другой – как мы уже уяснили из многочисленных следов, повозки идут зигзагом, из стороны в сторону, по восемь или десять в ряд, и поскольку в колонне они последние, все остальные следы на тропе уже не разберешь. По ней могла пройти сотня воинов, могли все пять тысяч.
– Если так, – возразил Брол, – мы уже натолкнулись бы хотя бы на один конвой.
– Мы для этого недостаточно быстры, наместник. Если помните, мы целых два дня простояли лагерем с южной стороны Баст Фулмара. Этого им хватило, чтобы оторваться. Их колонны, даже вместе с заметающими следы повозками, движутся быстрей, чем наша, только и всего.
– При этом атри-преда не желает высылать на разведку значительные силы, – кивнул Брол.
– И весьма разумно, – заметил следопыт.
– Почему еще?
– На крупный отряд Красная Маска нападет. Соберет побольше воинов и перебьет всех до последнего солдата. Так или иначе, наместник, мы делаем то, чего он от нас хочет.
– Это… неприемлемо.
– Думаю, здесь атри-преда с вами согласится, командир.
– Но как нам тогда быть?
Воин удивленно наморщил лоб:
– Я не командую армией, наместник.
Я тоже. 
– А если бы ты командовал?
На лице следопыта вдруг появилась неуверенность, он кинул взгляд в сторону третьего всадника, что был с ними на гребне, – но тот, похоже, не слушал, поскольку всматривался сейчас в какую-то точку на самом горизонте, одновременно отрывая кусочки от зажатой в левом кулаке полоски сушеного мяса и неторопливо их пережевывая.
– Ладно, – вздохнул Брол, – понимаю, вопрос не совсем честный.
– И все же, если желаете, наместник, я на него отвечу.
– Говори.
– Я бы отступил. Вернулся в Дрен. Продолжал бы участок за участком захватывать территории, обеспечивая им надежную защиту. Красная Маска был бы вынужден сам к нам заявиться – вряд ли он смирился бы с потерей оул’данской земли.
Согласен. Но она на это не пойдет. 
– Труби сбор, – приказал он. – Возвращаемся к колонне.

Солнце уже миновало полуденную точку, когда отряд тисте эдур заметил летерийскую колонну, и сразу же стало ясно – что-то происходит. Обозные телеги выстроились по периметру квадрата, волов и мулов уже распрягли и развели по двум отдельным загонам внутри этой оборонительной линии. Пешие части из разных бригад и подразделений строились сейчас к северу и югу от квадрата, а конница разошлась к западу и востоку.
Брол Хандар скомандовал отряду двигаться быстрым карьером. Своему главному разведчику он приказал:
– Все скачите к моим арапаям – я вижу их к западу.
– Слушаюсь!
Отряд у него за спиной стал разворачиваться, а наместник бросил лошадь в галоп и устремился туда, где, судя по небольшому лесу штандартов, у самой восточной кромки квадрата находилась атри-преда. Равнина здесь была относительно плоской. Гребень очередного небольшого подъема шел почти точно с востока на запад в тысяче шагов к югу от них, на север от него местность была более или менее вровень с дорогой и по пояс заросла серебристой травой, которую здесь называли «кинжальной», дословно переводя ее оул’данское имя, мастхебе .
Красной Маске нужно быть идиотом, чтобы напасть на нас здесь. 
Приблизившись, Брол Хандар перешел на рысь. Он уже видел атри-преду, возбужденный румянец на ее лице смыл сейчас все следы того напряжения, которое каждый прошедший с Баст Фулмара день старило ее на целый год. Вокруг нее собрались офицеры, но они, получив свои приказы, один за другим устремлялись прочь. Когда наместник подъехал, рядом с атри-предой оставалось лишь несколько посыльных и ее собственный знаменосец.
Он натянул поводья и остановился:
– Что происходит?
– Похоже, он устал бегать, – отозвалась Биватт с яростным удовлетворением.
– Вы его нашли?
– Он сейчас движется прямо на нас, наместник.
– Но… зачем?
В ее глазах мелькнула неуверенность, потом она отвернулась и уставилась на юго-восток, где Брол тоже мог теперь различить пыльное облако у самого горизонта.
– Решил, что мы устали, вымотались. Он знает, что у нас не слишком много припасов и годного фуража, что наши повозки переполнены ранеными. И собрался еще раз ударить побольней.
Порыв теплого ветра сдул со лба Брола Хандара капельки пота. Ветер этот налетал с размеренным постоянством, словно бы дышала сама равнина, всегда с запада или северо-запада. И пожирал всю влагу до последней капли, так что кожа задубевала и лоснилась. Облизнув потрескавшиеся губы, наместник прокашлялся, потом спросил:
– Атри-преда, здесь можно использовать магию?
Ее глаза сверкнули.
– Да. Так что мы дадим ему достойный ответ.
– А что шаманы? Оул’данские шаманы?
– От них мало проку, наместник. Ритуалы слишком медленные для боя. И черпать силу напрямую они тоже неспособны. Сегодня, Брол Хандар, мы им зададим!
– Вы опять расположили тисте эдур в тылу. Мы что же, атри-преда, годимся только чтобы охранять воловий помет?
– Отнюдь нет. Думаю, на вашу долю сегодня тоже немало достанется. Наверняка будут и фланговые атаки, нацеленные на наш обоз, и вы с вашими эдур нужны мне, чтобы их отражать. И не забывайте про двух демонов.
– Забудешь их, как же, – откликнулся он. – Что ж, мы займем оборонительную позицию. – Он взялся за поводья. – Удачной вам битвы, атри-преда.

Биватт смотрела вслед отъезжающему наместнику, который успел ее разозлить своими вопросами и скепсисом. Красная Маска ничем не отличается от прочих смертных. От ошибок он не застрахован, и сегодня совершает одну из них. Обороняющийся всегда имеет преимущество, и от атакующих, как правило, требуется значительное численное превосходство. В катастрофе, которой обернулся Баст Фулмар, Биватт потеряла убитыми и ранеными больше восьмисот солдат. Но даже несмотря на это, людей Красной Маске, если он не собирался ограничиться простой демонстрацией силы, не хватало.
В идеале она предпочла бы построить свое войско вдоль гребня на юге, однако времени на это уже не было; впрочем, оставаясь там, где сейчас, она исключала этот гребень из числа факторов, влияющих на битву. Существовала вероятность, что Красная Маска займет гребень сам и будет ждать ее атаки, но больше она на такую удочку не попадется. Если хочет битвы, ему придется наступать самому. И достаточно быстро. Стоять в ожидании на гребне Биватт, в распоряжении которой будут маги, ему не позволит. Хотя если желаешь, Красная Маска, то стой себе, а я буду обрушивать на тебя магию, волну за волной. 
Однако он наступал. И Биватт не думала, что он остановится на холме и будет ждать – не обменяет ли она свою удобную оборонительную позицию на возможность для атаки.
Нет, он потерял терпение. И тем самым проявил слабость. 
Она обвела взглядом свои позиции. Тяжелая пехота Дикой Багровой бригады держит левый фланг, восточную оконечность ее построений. Тяжелая пехота Купеческого батальона – правый фланг. Тяжелая пехота Ремесленного батальона – центр. Еще дальше на флангах построилась на двойную глубину, двадцать шеренг вместо обычных десяти, средняя пехота из различных подразделений. Резерв из легкой пехоты, гарнизона Дрена и оставшихся средних пехотинцев, стоит ближе к квадрату. Синецветскую кавалерию, разделенную на два крыла, она оставила чуть позади на случай, если возникнет потребность в быстром ответе – нанести контрудар или закрыть брешь в обороне.
Тисте эдур Брола Хандара прикрывают север. Они стоят спиной к битве, однако Биватт не сомневалась, что на них тоже последует атака, вернее сказать – очередная атака на припасы. Как она и подозревала – из высокой травы к северу от дороги.
Привстав на стременах, она изучала приближающееся облако пыли. Разведчики уже подтвердили, что это действительно Красная Маска, по всей видимости – во главе своих основных сил. Похоже, пыльный след изгибался в сторону гребня. Оскалившись, атри-преда махнула рукой посыльному:
– Магов ко мне. Бегом!

Этим утром старика нашли мертвым в собственной палатке. На шее остались следы задушивших его пальцев – пятнистое свидетельство чьей-то злобы под распухшим лицом с выпученными глазами. Убийца сидел сверху и смотрел старику в лицо, ожидая, когда тот умрет. Последний из старейшин ренфайяров, племени Красной Маски, быть может, самый древний старец из всех оул’данов. Смерть, Слепой Бродяга, могла бы обойтись со столь почтенным человеком и поласковей.
Ужас и отчаяние метались по лагерю, вихрясь, словно запертый в тесном ущелье ветер, посвист которого прерывался лишь жутким воем старух и выкриками насчет дурного предзнаменования. Красная Маска явился, чтобы посмотреть на тело, когда его вынесли наружу. Разумеется, никто не видел, что происходит под чешуйчатой маской, однако он не опустился на колени рядом со своим родичем и мудрым советником. Просто стоял неподвижно, кадаранский кнут крест-накрест обернут вокруг груди, ригта небрежно сжата в левой руке.
Псы тоже завывали, голосили вместе со скорбящими, а у края склона на юге беспокойно шарахались туда-сюда стада родара.
Потом Красная Маска отвернулся. К нему приблизились его меднолицые офицеры, с ними Масарк, а в нескольких шагах позади – Ток Анастер.
– Довольно бежать, – объявил Красная Маска. – Настало время снова пролить летерийскую кровь.
Оул’данские воины давно ждали подобных слов. Они преданы ему всей душой, во всяком случае, после Баст Фулмара – однако они также были молоды и успели попробовать крови. Теперь они жаждали попробовать ее еще раз. Танец из причудливых заячьих петель, в который они вовлекли летерийцев, слишком затянулся. Хитрых засад, в которые раз за разом попадались летерийские дозорные и разведчики, им было уже недостаточно. Хаотичный, постоянно меняющий направление марш слишком напоминал бегство.
Воины собрались к северу от лагеря, в воздухе еще чувствовалась рассветная свежесть. Псари с помощниками надевали ошейники беспокойным, огрызающимся животным, чтобы потом отвести своих подопечных немного к востоку. Кони били копытом во влажную от росы почву, длинные клановые вымпелы развевались на ветру, словно тростинки. Усиленных конными лучниками разведчиков выслали вперед, чтобы те вошли в соприкосновение с летерийскими дозорными и отогнали их обратно в логово. Тем самым организация войска Красной Маски останется неизвестной как можно дольше.
Незадолго до того, как армия пришла в движение, объявился Торант и пристроился рядом с Током. Воин хмурился, как и всегда по утрам – а также днем и вечером, – когда ему случалось забыть о том, чтобы нанести на лицо слой краски. Поскольку щеки его, подбородок и лоб в последнее время стали от нее покрываться красной сыпью, «забывал» он теперь все чаще и чаще, – но Ток встретил его враждебный взгляд обезоруживающей улыбкой.
– Настало время обнажить мечи, Торант.
– Красная Маска позволил тебе участвовать в битве?
Ток пожал плечами.
– Он ничего на сей счет не говорил – по-моему, сойдет за позволение.
– Не сойдет! – Торант заставил лошадь попятиться, потом развернул ее и поскакал туда, где на летерийском жеребце перед нестройным рядом готовых к бою воинов восседал Красная Маска.
Устроившись поудобней в непривычно высоком оул’данском седле, Ток еще раз проверил лук, потом – стрелы в закрепленном на правом бедре колчане. Битва как таковая его мало интересовала, но хотелось убедиться, что при необходимости он сможет за себя постоять. Дурные предзнаменования. Очевидно, Красной Маске до них дела нет. Ток поскреб мерзкий нарост вокруг пустой глазницы. Как же мне не хватает дарованного Дэнулом глаза – кажется, с тех пор уже целая вечность прошла. Боги, я тогда снова лучником сделался – а теперь от меня, будь я проклят, пользы совсем никакой. Ток Неудачник – стреляет быстро, но мимо. 
Запретит ли ему Красная Маска? Ток полагал, что вряд ли. Он видел, как Торант что-то говорит вождю, а его лошадь переступает с ноги на ногу и трясет головой. Воистину, животные становятся похожи на своих хозяев. Выходит, держи я собак, они все были бы одноглазыми.  Потом Торант развернул коня и быстрым галопом поскакал обратно к Току.
Хмурость его лишь усилилась. Ток снова улыбнулся ему:
– Настало время обнажить мечи, Торант.
– Ты уже говорил.
– Решил сделать еще попытку.
– Он не хочет подвергать тебя опасности.
– Но ехать вместе с войском я могу.
– Я тебе не доверяю, поэтому не думай, что твои недостойные деяния останутся незасвидетельствованы.
– По-моему, Торант, многовато отрицаний на одну фразу. Но я сейчас что-то благодушно настроен и не стану придираться к твоему стилю – отпущу, так сказать, поводья. Считай, что я с этим вообще завязал.
– Поводья не завязывают, – усмехнулся Торант. – Хуже дурака, право слово.
– Тебе видней.
Войско выступило, сейчас все – включая псарей – ехали верхом, но это ненадолго. Как подозревал Ток, вместе они тоже не останутся. Красная Маска не был склонен считать битву единым событием. Скорее он рассматривал ее как набор отдельных стычек, как столкновение воль; если один из ударов оказывался отбит, он переносил свое внимание в другое место, чтобы продолжить схватку; битва выигрывалась – или проигрывалась – там, где осуществляется координация всех этих многочисленных событий. Фланги вскоре отделятся от основной колонны. Не одна атака, а много; не одна цель, а несколько.
Ток его хорошо понимал. В таком, как он подозревал, и заключалась квинтэссенция тактики всех успешных военачальников по всему свету. Малазанцы определенно воевали именно так, и весьма успешно. Они избегали показных маневров, каждая схватка была именно преднамеренной схваткой, и столь же намеренно нацелена на то, чтобы связать врага яростным, отчаянным боем.
– Маневры оставим дворянству , – сказал как-то Келланвед. – Пусть забирают свои элегантные трюки с собой в могилу . – Случилось это, когда он вместе с Дассемом Ультором наблюдал за унтанскими рыцарями на поле битвы к востоку от Джурды. Те непрерывно разъезжали – взад и вперед, взад и вперед. Изматывая и без того перегруженных лошадей, сея замешательство в рядах собственных солдат, которые ничего не видели в клубах поднявшейся пыли. Ослепшие от собственной хитрости. Дассем все эти маневры породистых болванов попросту игнорировал, и еще не кончился день, как он наголову разгромил всю унтанскую армию, включая некогда вызывавших всеобщий страх хваленых рыцарей.
У летерийцев тяжелой кавалерии не имелось. Но если бы вдруг появилась, то, как полагал Ток, тоже бы только и делала, что маневрировала вслепую.
Или нет. Их боевая магия не отличается ни утонченностью, ни элегантностью. Если называть вещи своими именами, то она груба, как кулак фенна. Что заставляет заподозрить определенный прагматизм, примат эффективности над помпой, и, если на то пошло, пренебрежение ритуальной стороной войны.
Магия. Красная Маска забыл про летерийских магов?
Обширная равнина, где их поджидал враг, – оул’даны называли ее Предегар, Древняя Соль, – не была магически мертвой. В конце концов, шаманы Красной Маски сами использовали ее остаточную магию, чтобы следить за продвижением неприятельской армии.
Красная Маска, ты что, рехнулся? 
Оул’даны скакали вперед.
Боюсь, обнаженными мечами дело не ограничится.  Ток снова поскреб пустую глазницу и ударил коня пятками, чтобы двигался побыстрей.

Орбину Правдолюбу не нравилось ощущать под ногой что-либо мягкое. Почву, глину, песок – все, что угодно, если оно начинало подаваться под его весом. На поездку в карете он еще согласился, поскольку колеса все-таки были жесткими, когда ее трясло на каменистой дороге, это вселяло хоть какую-то уверенность, отгоняя мысли о ненадежной опоре. Сейчас он стоял на твердом камне, выветренной выпуклости скального подножия над самой дорогой, которая, извиваясь, уходила в глубь долины.
Согретый солнцем воздух дышал запахами студеной воды и сосен. Над стекающими по горным склонам талыми ручьями плясали рои поденок, время от времени шарахаясь в сторону, когда в их гущу устремлялась стрекоза. Голубизна безоблачного неба была ясной и пронзительной по сравнению с пыльной атмосферой Дрена – как и любого другого города, – и Орбин поймал себя на том, что снова и снова бросает взгляд вверх, словно не может поверить собственным глазам.
В остальное время зрение Патриотиста было сосредоточено на трех всадниках, спускающихся им навстречу от перевала. Ранее те вырвались далеко вперед от основного отряда, взобравшись вверх и затем двигаясь вдоль горного хребта к другому отдаленному перевалу, где был перебит весь гарнизон. И, что еще более важно, бесследно пропал некий обоз с оружием. В общей картине потеря значила не так уж и много, вот только управитель Летур Аникт никогда не видел общей картины. Ему свойственно нарезать свои мотивации небольшими кусками и переводить их на язык точных инструкций, отклонений он не терпел, а столкнувшись с любой неразберихой, чуть ли не терял голову. Иными словами, несмотря на всю свою власть и богатство, Летур Аникт был всего лишь бюрократом в самом прямом значении этого слова.
Передовой разъезд наконец-то возвращался, вот только Орбин не сказать, чтобы был тому особенно рад. Поскольку прекрасно знал, что ничего хорошего они не поведают. Обычные истории о разлагающихся трупах, обугленных бревнах, криках воронья и мышах, что копошатся среди крошащихся костей. Ну, по крайней мере, у него появится повод еще раз вломиться в карету управителя и, усевшись напротив мерзкого счетоводишки, попытаться его уговорить – на этот раз с несколько большей убедительностью, – что им следовало бы развернуть колонну и вернуться в Дрен.
Только он знал, что это будет напрасно. Летур Аникт любую обиду принимал близко к сердцу, а любая неудача была равносильна обиде. Кому-то придется за нее заплатить. Как и всегда.
Повинуясь внезапному инстинкту, Орбин бросил взгляд в сторону лагеря и увидел, что управитель выбирается из кареты. Что ж, к лучшему, а то в тесноте экипажа Летура он всякий раз начинал обильно потеть. Орбин смотрел, как бесцветный человечек осторожно пробирается к нему по тропинке. Одет не по погоде тепло, белые волосенки скрыты под широкополой шляпой, прячущей от солнца бледную кожу, круглая физиономия от непривычного усилия сразу же пошла красными пятнами.
– Правдолюб, – начал он, как только достиг скального основания, – мы оба знаем, что нам сообщат разведчики.
– Верно, управитель.
– В таком случае… где они?
Орбин воздел тонкие брови и тут же моргнул – едкая капля внезапно проступившего пота попала ему в глаз.
– Как вам известно, они так и не спустились вниз – во всяком случае, ниже того места, где мы стоим сейчас лагерем. Тем самым остаются три возможности. Одна – они развернулись, чтобы пройти через перевал в обратную сторону…
– Их там не видели.
– Верно. Вторая – где-то здесь они сошли с дороги и двинулись к югу, возможно, рассчитывая попасть в южное Синецветье через перевал у Жемчуга.
– Прямо по горному хребту? Это, Правдолюб, маловероятно.
– Третья – они отправились на север.
Управитель облизнул губы, словно задумавшись. И спросил без особого выражения:
– Зачем?
Орбин пожал плечами.
– При желании можно дойти вдоль горной гряды до самого побережья, а там нанять лодку и уплыть – практически в любой рыбацкий поселок или порт Синецветского моря.
– Это займет месяцы.
– Фиру Сэнгару и его спутникам не привыкать, управитель. Никакой другой группе беглецов еще не удавалось так долго уходить от преследования на территории империи.
– Дело не только в их искусстве, Правдолюб. Мы оба знаем, что эдур могли бы захватить их добрую сотню раз в доброй сотне различных мест. Более того, мы оба знаем, почему они этого не сделали. Вопрос, который мы с вами уже долгое, долгое время старательно обходим, заключается в том, что мы по сему поводу намерены предпринять – если, конечно, намерены.
– Увы, – ответил Орбин, – на подобный вопрос может ответить лишь наше начальство в Летерасе.
– Начальство, – хмыкнул Летур Аникт. – У него есть другие заботы, поважнее. Мы должны действовать независимо в соответствии с возложенными на нас обязанностями; я бы сказал даже, в соответствии с ожиданиями, что мы с этими обязанностями способны справиться. Позволим ли мы Фиру Сэнгару беспрепятственно отыскать бога эдур? Позволим ли Ханнану Мосагу и его так называемым охотникам и далее ловко прикидываться, что их так называемая погоня не приносит результата? У вас, Орбин Правдолюб, есть хоть какие-то сомнения в том, что Ханнан Мосаг совершает измену? Против императора? И против империи?
– Карос Инвиктад, а также, я уверен, и канцлер способны справиться с изменой колдуна-короля.
– Несомненно. Однако что произойдет с их планами, если Фир Сэнгар добьется успеха? Что станет со всеми нашими планами, если эдурский Бог Тени возродится?
– Это, управитель, крайне маловероятно. – Вернее, попросту невозможно. 
– Я, Правдолюб, – раздраженно заметил Летур Аникт, – прекрасно знаком с понятием вероятностей и принципами оценки сопутствующих им рисков.
– Чего вы от меня хотите? – поинтересовался Орбин.
Летур Аникт натянуто улыбнулся. Кинул взгляд на север.
– Они прячутся. И мы оба знаем, где именно.
Орбин не слишком-то обрадовался это услышать.
– Глубина вашей информированности, управитель, не перестает меня поражать.
– Вы меня недооценивали.
– Похоже на то.
– Правдолюб. Со мной двадцать отборных стражников. У вас – сорок солдат и два мага. У нас достаточно фонарей, чтобы развеять тьму и тем самым лишить замшелых колдунов их силы. Да и сколько их там скрывается, в убежище? Если мы не промедлим, с проклятым культом удастся покончить, уже одно это оправдает затраченные усилия. А если мы еще и захватим Фира Сэнгара, это будет дополнительной вишенкой на торте. Только подумайте о восторге, о похвалах, которые достанутся на нашу долю, когда мы доставим Каросу и канцлеру мерзкого предателя Фира Сэнгара вместе с болваном Удинаасом. В конце концов, подумайте о наградах !
Орбин Правдолюб глубоко вздохнул, потом произнес:
– Хорошо.
– Значит, вы знаете тайную тропу! Я так и подозревал.
А ты ее не знаешь, и это я знал наверняка.  Он вытащил из кармана платок и промокнул пот на лице, потом – на складках подбородка.
– Подъем очень тяжелый. Кареты и лошадей придется оставить здесь.
– Ваша троица разведчиков может охранять лагерь. Они заслужили отдых. Когда отправляемся, Правдолюб?
Орбин скорчил гримасу:
– Немедленно.

Двое разведчиков остались сидеть у костра, над которым в закопченном котелке кипел чай. Третий встал, потянулся, чтобы расслабить спину, и неторопливо зашагал навстречу небольшому каравану, за спуском которого в долину они наблюдали основную часть дня.
Последовал обычный обмен приветствиями и приглашениями разделить этот вечер и эту стоянку. Начальник каравана утомленной походкой подошел поближе к разведчику.
– Это ведь на карете герб управителя Дрена? – спросил он.
Разведчик кивнул.
– Именно его.
Он неторопливо окинул взглядом малопримечательного человека напротив.
– Насколько я вижу, вы – не купцы. Однако идете с большой охраной.
– И мне думается, что я не зря на нее потратился, – кивнул тот. – Форт меня в этом вполне убедил. Пустой, полуобгоревший, повсюду трупы солдат.
Разведчик пожал плечами.
– Местность к западу от хребта кишит бандитами. Этих, я слышал, уже выследили и перебили.
– В самом деле?
– Это то, что я слышал. Туда уже выступил новый отряд, а с ним – плотники, дровосеки и кузнец. Форт отстроят еще до того, как закроются перевалы. – Он пожал плечами. – Места опасные, ничего не поделать.
Венитт Сатад снова кивнул.
– Мы по дороге никого не встретили. А управитель что же, намерен к вам здесь присоединиться?
– Да.
– Для него не совсем обычное путешествие, так? Дрен-то у моря, отсюда не близко.
– Управителю видней, что делать, – несколько резковато ответил разведчик. – А вы ведь, сударь, так мне и не ответили.
– В самом деле? А в чем, собственно, заключался вопрос?
– Я спросил, что вы такое везете – так мало груза и столько охраны.
– Увы, на это я отвечать не имею права, – сказал Венитт Сатад, окидывая взглядом лагерь. – Совсем недавно здесь было много солдат.
– Ушли вчера вниз по долине.
– Встречать управителя?
– Именно. И я вот что подумал, сударь, – если сегодня вечером они вернутся, им может не хватить места. Если ваша команда тоже здесь остановится.
– Думается, так и есть.
– Тогда, быть может, лучше бы вам двинуться дальше? В двух тысячах шагов вниз по долине есть еще одна стоянка. По-моему, засветло как раз доберетесь.
Венитт Сатад улыбнулся.
– В таком случае мы последуем вашему совету. Быть может, и с управителем по пути повстречаемся.
– Быть может, и повстречаетесь, сударь.
Венитт Сатад увидел по глазам, что тот лжет. Все еще улыбаясь, он направился к лошади.
– По коням, – скомандовал он стражникам. – Идем дальше.
Распоряжение не из приятных, однако Венитт Сатад весьма тщательно отбирал своих сопровождающих. Очень скоро отряд снова тронулся в путь.
Он понятия не имел, почему человек, к которому его отправили, оказался так далеко от Дрена. Точно так же Венитт не представлял, где Аникт сейчас – со всех сторон, если не считать дороги, возвышались лишь дикие скалы, населенные разве что горными баранами да вьющими гнезда на утесах кондорами. Быть может, он еще узнает. В любом случае, рано или поздно, Летур Аникт вернется в Дрен, где его будет дожидаться он, Венитт Сатад, агент Раутоса Хиванара и Свободного попечительства Летераса.
Чтобы задать от имени господина кое-какие вопросы.
И дать кое-какие ответы.

Где-то вдалеке раздался пронзительный визг, однако его эхо быстро угасло. Поблизости же, где в мерцающем свете фонарей колыхались тени, последние звуки резни давно стихли – солдаты из охраны Орбина даже успели методично обследовать груды тел, в основном стариков, детей и женщин, проверяя, не дышит ли еще кто-нибудь.
Таковых не обнаружилось. Орбин Правдолюб лично в этом убедился, стараясь не поддаваться раздиравшим его чувствам, – отвращение боролось в нем с необходимостью не допустить ни малейшей промашки. В подземном лабиринте они провели каких-то четыре колокола, включая прорыв обороны у входа в ущелье и все, что за этим последовало, – комнату за комнатой, коридор за коридором, прокладывая себе путь светом и сияющей магией.
Они целиком уничтожили всю структуру управления пещерными чертогами, сколь бы сложной она там ни была, не потеряв ни единого летерийца, дальнейшее же оказалось банальной резней. Охотой за теми, кто пытался укрыться в самых дальних коридорах, самых тесных чуланах, за детишками, прячущимися в нишах, а в одном случае – даже в наполовину заполненной вином амфоре.
Таким образом, на весь культ Чернокрылого Господина ушло меньше четырех колоколов. И вместе с ним – на местных выродившихся тисте эдур. Если кого-то интересует мнение Орбина Правдолюба, то не стоило и мараться. Самым неприятным оказалось то, что они не обнаружили и следа Фира Сэнгара и его спутников. Ни единого признака, что те вообще здесь побывали.
Взгляд его застыл на очередной куче трупов, и он понял, что им воспользовались. Что он попросту послужил орудием Летура Аникта в его параноидальной погоне за эффективностью, в жестокой битве за то, чтобы упростить окружающий мир. Управитель Дрена избавился от очередной досаждавшей ему занозы. Надо возвращаться. Орбин уже заподозрил, что вообще весь поход в поисках нескольких груженных дешевым оружием повозок – всего лишь предлог, обманка. На которую он купился, словно ребенок.
Орбин вытащил платок и обтер кровь с длинного лезвия, потом вернул кинжал в ножны под правой рукой.
К нему приблизился один из магов.
– Правдолюб.
– Закончили?
– Да. Мы нашли алтарное помещение, а в нем – с полдесятка дряхлых священников и жриц, умолявших своего бога о спасении. – Маг скорчил гримасу. – К несчастью, Чернокрылого Господина не оказалось дома.
– Вот неожиданность!
– Именно. Однако, сударь, она все же обнаружилась. Я хочу сказать, неожиданность.
– Продолжай.
– Алтарь, сударь, был должным образом освящен.
Орбин сощурился на мага.
– В каком смысле?
– Там присутствовала Тьма – сама Обитель.
– Я и не подозревал, что такая Обитель существует.
– Среди аспектов Плиток, сударь, имеется и Тьма, хотя упоминания о ней сохранились лишь в ранних текстах. Как об одной из Опор, сударь. О Белом Вороне.
У Орбина внезапно перехватило дыхание. Он уставился на мага перед собой, на его морщинистое лицо, по которому скользили тени.
– Белый Ворон. Так зовут неизвестного эдура, сопровождающего Фира Сэнгара.
– Если неизвестного зовут именно так, сударь, то он не тисте эдур.
– Но кто же?
Маг махнул рукой на валяющиеся вокруг трупы.
– Они называют себя тисте анди. Дети Тьмы. Сударь, я мало что знаю о… Белом Вороне, что странствует с Фиром Сэнгаром. Но если они действительно вместе, то настают перемены.
– В каком смысле?
– Эдур и анди – злейшие враги, сударь. Если во всем, что мы по крупицам извлекли из эдурских преданий и тому подобной ерунды, есть хоть какая-то правда, то между ними шла война, и она окончилась предательством. Белый Ворон был убит. – Маг покачал головой. – Потому-то я и не могу поверить в Белого Ворона рядом с Фиром Сэнгаром, это, должно быть, не более чем имя, данное случайно или в насмешку. Но если я ошибаюсь, сударь, если старая вражда действительно похоронена, это может означать… повод для беспокойства.
Орбин обвел взглядом зал.
– Разве мы не перебили тисте анди всех до единого?
– Здесь – да. Но откуда нам знать, последние ли это тисте анди. Пусть даже в Синецветье их не осталось. Но разве эдур не обнаружили родичей за морями? Возможно, они вступили в контакт с кем-то еще, а наши шпионы во флотилиях не заметили. Сударь, меня все это начинает беспокоить.
И не тебя одного, маг. 
– Продолжай над этим размышлять, – приказал он.
– Я обязательно буду, сударь.
Маг повернулся, чтобы идти, однако Орбин вытянул пухлую руку и остановил его.
– С управителем ты говорил?
Маг нахмурился, словно подобное предположение его обидело.
– Разумеется, нет, сударь.
– Это хорошо. Не надо говорить ему про алтарь – про то, что он освящен. – Задумавшись на мгновение, он добавил: – Про все остальное тоже не надо.
– Я бы и так не стал, сударь.
– Вот и замечательно. Иди, собирай солдат. Я предпочел бы убраться отсюда как можно быстрей.
– Буду только рад, сударь.
Пусть Летур Аникт живет в своем упростившемся мире. Вот только мир на деле совсем не таков, каким он хочет его видеть. Ваш путь, дражайший управитель, ведет к катастрофе. И пойдете вы этим путем без меня. 

Чик застыл лицом к югу. Правая рука поднята, цепочка с кольцами туго намотана на палец. Он не крутил ее уже добрую дюжину ударов пульса. Незавязанные волосы треплет ветер. В нескольких шагах от него сидел на валуне Силкас Руин и водил точилом вдоль лезвия одного из поющих мечей.
С бледно-голубого неба сыпался снег – вероятно, высокогорный вариант грибного дождика, или снежинки подняло ветром с молодых горных пиков, что окружали их со всех сторон, гор не было лишь впереди. Воздух обжигал и был столь сух, что шерстяная одежда потрескивала, по ней пробегали искры. Они закончили переход через изрезанное плато еще вчера, груды черного камня, обозначавшие кратер в его центре, остались позади. Утренний подъем в гору вышел довольно опасным, поскольку каменные плиты под ногами зачастую оказывались схвачены ледяной коркой. Еще засветло они достигли гребня кальдеры и обнаружили перед собой длинный пологий склон, тянувшийся на пол-лиги к северу, где он переходил в тундру. Плоский горизонт вдалеке был очерчен туманной белой полосой. Ледяные поля, сказал Фир Сэнгар, а Удинаас на это рассмеялся.
Сэрен Педак беспокойно расхаживала вдоль гребня. Она шла вместе с остальными, и поначалу они все сильно отстали от Чика и Силкаса Руина. Было еще достаточно светло, чтобы двигаться дальше, однако молодой тисте анди забрался сейчас на самый верх и смотрел назад, туда, откуда они пришли. Молча, без всякого выражения.
Она подошла поближе к Удинаасу, который теперь снова носил имасское копье и сейчас сидел на камне, ковыряя острием мшистую почву.
– Что происходит? – спросила она. – Ты, случайно, не знаешь?
– Вы слышали про такую лесную птичку с серым гребешком, аквитор? Джарак. Убийца и разбойник.
Она кивнула.
– И про то, что происходит, когда самка джарака находит гнездо другой птицы? Неохраняемое?
– Она убивает и поедает птенцов.
Он улыбнулся.
– Верно. Это общеизвестно. Хотя ранней весной джараки иной раз делают кое-что еще. Выбрасывают из гнезда яйцо и оставляют свое собственное. Другие птицы не замечают. Когда джарак вылупляется, то, разумеется, тоже убивает и поедает всех остальных.
– Потом начинает пищать, – продолжила она. – Но писк его, судя по всему, ничем не отличается от писка других птенцов. И птицы несут ему пищу в клювике.
– А двое взрослых джараков нападают на них из засады и убивают прямо в гнезде. Так что их птенцу будет достаточно пропитания.
– Джараки – создания весьма малоприятные. Только почему мы про них заговорили, Удинаас?
– В сущности, просто так. Иногда полезно напомнить себе, что люди в своей жестокости отнюдь не уникальны.
– Фенты верили, что джараки – души брошенных детей, умерших в лесу. Они мечтают о доме и о семье, но, обретя их, приходят в такой гнев, что уничтожают предмет своей страсти.
– У фентов что же, была привычка бросать детей?
Сэрен Педак поморщилась.
– Разве что в последнюю сотню лет или вроде того.
– Те им мешали предаваться самоуничтожению, надо полагать?
Сэрен Педак ничего не ответила, однако перед ее мысленным взором появился Халл Беддикт, выпрямился во весь рост, потом нагнулся, чтобы ухватить Удинааса за горло и вздернуть вверх.
Удинааса вдруг бросило вперед, он закашлялся, потянулся к ней рукой…
Сэрен Педак отшатнулась. Проклятье, да нет же!  Она попыталась отогнать видение.
Оно не уходило.
Лицо Удинааса потемнело, глаза выкатились, он ухватился руками за собственное горло, но на нем ничего не было…
– Сэрен! – взвизгнула Кубышка.
Странник упаси! Как, зачем… я ж убью его!  Халл Беддикт выдавливал из Удинааса последние капли жизни. Она хотела броситься к нему, оторвать пальцы от горла Удинааса, но знала, что ей не хватит сил. Нет, подумала она, здесь нужен кто-то другой…
И вызвала перед мысленным взором еще одну фигуру, которая тут же шагнула поближе, гибкая, почти неразличимая. Вылетевшая вперед ладонь ударила Халла Беддикта в его собственное горло. Летериец отшатнулся, выпустил Удинааса и упал на одно колено. Ухватился за меч.
Описавшее стремительную дугу древко копья стукнуло Халла прямо в лоб, так что голова откинулась назад. Он рухнул навзничь.
Между ним и Удинаасом теперь стоял, подняв копье в оборонительную позицию, воин эдур.
Увидев его, его лицо, Сэрен Педак едва сама не упала. Трулл Сэнгар? Трулл… 
Видение растаяло, исчезло.
Удинаас, кашляя и задыхаясь, скрючился на земле.
Кубышка бросилась к бывшему рабу и упала рядом с ним на колени.
Чья-то рука ухватила Сэрен за плечо и развернула. Она обнаружила, что смотрит прямо в глаза Фиру Сэнгару, на лице которого застыло странное выражение. Он… он же не видел. Не мог… 
– Острижен, – прошептал Фир. – Выглядит старше. Какая печаль… – У него перехватило горло, и он отвернулся.
Она уставилась ему в спину. Какая печаль у него во взгляде. 
У него во взгляде. 
– Опасные игры, аквитор.
Вздрогнув, она обернулась и увидела, что сидящий на валуне Силкас Руин внимательно ее изучает. Чик у него за спиной не повернулся, даже не пошевелился.
– Это не я. То есть. Я не хотела…
– Воображение, – прохрипел Удинаас, все еще лежащий на земле справа от нее, – времени понапрасну не тратит. – Он снова закашлялся, потом из его саднящей глотки вырвался смешок. – Спроси любого ревнивца. Или ревнивицу. Когда я в следующий раз скажу что-нибудь не то, Сэрен Педак, просто обругай меня, да и все.
– Прости меня, Удинаас. Я не подумала…
– Именно это ты и подумала.
Ох, Удинаас. 
– Прости, – прошептала она.
– Что ты за волшебство такое отыскала? – требовательно спросил Фир Сэнгар, вперив в нее несколько диковатый взор. – Я видел…
– И что же ты такое видел? – небрежно поинтересовался Силкас Руин, забрасывая меч в ножны и вытягивая другой.
Ничего не сказав, Фир оторвал взгляд от Сэрен.
– А Чик что делает? – спросил он вместо ответа.
– Надо полагать, скорбит.
Удинаас при этих словах выпрямился и сел. Бросил взгляд на Сэрен, кивнул и одними губами вымолвил «джарак» .
– О чем? – спросил Фир.
– Все, кто жил в Андаре, – пояснил Силкас Руин, – теперь мертвы. Убиты летерийскими солдатами и магами. Чик – Смертный Меч Тьмы. Будь он там, его родичи сейчас были бы живы. А недвижно лежащие во мраке тела принадлежали бы летерийцам. Он в раздумьях, не совершил ли чудовищную ошибку.
– Эта мысль, – сказал вдруг молодой тисте анди, – пришла и тут же ушла. Они охотились за тобой, Фир Сэнгар. И за тобой, Удинаас. – Он повернулся к ним, и спокойствие на его лице ужасало. Цепочка развернулась, звонко щелкнула в морозном воздухе, снова свернулась. – Мои родичи приняли меры, чтобы никаких следов вашего присутствия не осталось. У летерийских магов также недостало силы – да и ума, – чтобы осквернить алтарь, хотя они и пытались. – Он усмехнулся. – Фонари не догадались погасить.
– Врат там в любом случае уже нет, – проговорил Удинаас, голос не очень его слушался.
Жесткий взгляд Чика остановился на бывшем рабе.
– Ты ничего не знаешь.
– Я знаю, Чик, чтó ты на пальце вертишь. В конце концов, один раз ты нам уже показывал.
Силкас Руин, который закончил со вторым мечом, тоже вложил его в ножны и поднялся на ноги.
– Удинаас, – сказал он Чику, – не меньшая загадка, чем аквитор. Знание и сила, рука и перчатка. Но нам пора идти дальше. Разве что, – уточнил он, не отводя глаз от Чика, – настало время.
Время? Какое время? 
– Оно настало, – подтвердил Удинаас, опираясь на имасское копье, чтобы подняться на ноги. – Они знали, что им предстоит умереть. Прятаться в яме – не выход. Молодежи все меньше, кровь разжижается. И однако даже эта кровь, если ее щедро пролить…
Чик молча двинулся на бывшего раба.
– Нет, – сказал ему Силкас Руин.
Смертный Меч остановился, казалось, поколебался мгновение, потом, пожав плечами, отвернулся. Засвистела цепочка.
– Мать Тьма, – продолжил Удинаас, натянуто улыбаясь. – Открывай уже треклятые врата, Чик, за все уплачено.
Вращающаяся цепочка вдруг застыла. Горизонтально. На каждом конце по кольцу, она словно балансировала у Чика на пальце. Внутри ближайшего к ним кольца клубилась… тьма.
Сэрен Педак в изумлении смотрела, как черный шар растет, словно изливаясь из кольца.
– У нее всегда так, – пробормотал Удинаас, – это вроде детородного канала.
Силкас Руин шагнул во Тьму и исчез. Через мгновение следом мелькнуло что-то призрачное – во врата устремился Сушеный. Кубышка взяла Удинааса за руку и потянула его внутрь.
Сэрен посмотрела на Фира. Твой мир, тисте эдур, остается позади. И однако я вижу, как у тебя в глазах пробуждается осознание. Там. За этими вратами, Фир Сэнгар, ждет душа Скабандари. 
Положив руку на меч, он размашисто шагнул вперед.
Сэрен Педак, двинувшись следом, посмотрела на Чика, встретила его взгляд – он стоял, ожидая, подняв одну руку, а из ближнего кольца исходил вращающийся спиралью тоннель врат. В каком-то другом мире, подумала она, такие же врата исходят из второго кольца. Он его с собой носил. Проход туда, куда нам нужно. Все это время. 
Чик вдруг подмигнул ей.
Вся похолодев от этого жеста, аквитор шагнула вперед и окунулась во мрак.

Третий Девичий остров был прямо за кормой, то появляясь, когда их вздымал вверх гребень очередного вала, то снова проваливаясь вниз вместе с волной. Паром стонал, словно силящееся подняться на ноги животное, выгибая спину под лесом мачт, сенью самодельных парусов и грузом шайхов, в ужасе сгрудившихся на палубе. Ведьмы и колдуны на коленях издавали протяжные молитвенные вопли, силясь перекричать разбушевавшийся шторм, однако они отплыли слишком далеко от берега – молитвы не помогали.
Насквозь промокший Йедан Дерриг – пена раз за разом хлестала через фальшборта с, казалось, демоническим наслаждением – пробирался сейчас к Йан Товис, стоявшей у руля рядом с четырьмя матросами. Широко расставив ноги, чтобы устоять на прыгающей палубе, она держалась за две толстых стеньги и в лице сводного брата прочитала то, что уже знала и сама.
Нам не доплыть. 
Перерубив канат, как только миновали болотистый участок берега, они обогнули полуостров и пошли вдоль северной кромки рифов. Через три дня и две ночи они должны были причалить в одной из бухточек с подветренной стороны Третьего Девичьего. Погода благоприятствовала, и еще на рассвете казалось, что они доплывут.
– Швы расходятся, Сумрак, – сказал Йедан Дерриг, оказавшись рядом. – Волны лупят в борта так, что швы не выдерживают. Мы тонем… – Он расхохотался лающим смехом. – Как говорится, оставил берег – пеняй на себя. Море любит кости.
Он был бледен – как, без сомнения, и она сама, – однако в глазах его светилась темная ярость.
– Турова коса на две отметки в сторону от нашего курса, и там мели – однако, дорогая сестрица, ни до какой другой земли нам не добраться.
– И сколько из тех, кто на палубе, умеет плавать? Хотя бы один? – Она покачала головой, сморгнула соленые брызги. – На что ты рассчитываешь – что удастся выброситься на косу? Умоляя берег, чтобы удалось пройти через мели? Надеешься, мой дорогой Дозорный, усидеть у богов на коленках?
Обросшая бородой нижняя челюсть выпятилась вперед, а канаты лицевых мускулов натянулись так, что ей показалось – сейчас затрещат зубы или кости. Потом он отвернулся:
– А ты  в таком случае чего от нас хочешь?
– Чтобы все эти болваны вычерпывали воду, Йедан. Если мы просядем еще, следующей волной нас попросту перевернет.
Однако она понимала, что уже поздно. Все грандиозные планы по спасению своего народа, которые она вынашивала в сердце, разлетелись в клочья. И разорвал их один-единственный шторм. Было безумием швырнуть этот паром, годный лишь на то, чтобы ходить вдоль суши, так далеко от берега, пусть даже единственным по-настоящему опасным отрезком маршрута был… да вот этот самый, к северу от Третьего Девичьего, пока не удастся укрыться за Шпионским Камнем. Единственный отрезок, полностью открытый океану на западе. 
Буря вдруг окончательно сорвалась с цепи, словно кулаком ударила в левый борт судна. Мачта переломилась, парусина, хлопая, заклубилась вокруг нее, потом парус, будто взмахнув крылом, взлетел и унес мачту с собой. Снасти сдернули с палубы нескольких несчастных и швырнули высоко в воздух. Рухнула еще одна мачта – она оказалась достаточно тяжелой, чтобы утянуть за собой парус. Сквозь завывание ветра доносились тоненькие вопли.
Паром вдруг просел, словно собираясь низвергнуться в бездну. Йан Товис обнаружила, что держится за стеньги так, будто рассчитывает – они смогут швырнуть ее в небеса, забрать отсюда. Королева отдала приказ. Ее народ умрет. 
По крайней мере, и я умру вместе… 
Йедан Дерриг, который уже устремился вперед, в царящий на палубе хаос, издал громкий крик, настолько громкий, что достиг ее ушей.
И она тоже увидела. Сзади к ним приблизились два огромных корабля, по одному с каждой стороны. Корабли вздымались, словно вышедшие на охоту чудища, прыгающий между ними паром казался мелким даже по сравнению с одним-единственным из парусов пришельцев. Тот, что слева, укрыл их от яростного дыхания бури, паром вдруг выровнялся на резко уменьшившейся волне.
Глядя на него, Йан Товис увидела, что вокруг закрепленной на борту баллисты суетятся люди, что другие собираются у ограждения, сгибаясь под весом огромных веревочных бухт.
Пираты? Сейчас? 
С растущей тревогой она обнаружила, что экипаж корабля справа занят примерно тем же самым.
Однако больше всего ее напугали сами корабли. Поскольку она их узнала.
Изморские. Как там они называются? Престолы войны.  Она хорошо запомнила ту битву, магию, хлещущую по гребням волн, взрывы, обращавшие эдурские галеры в прах прямо у нее перед глазами. Крики тонущих воинов…
Огромные стрелы вылетели из баллист, однако снаряды прошли по высокой дуге, по меньшей мере в двух человеческих ростах над палубой. С них змеями упали веревки. Оба корабля выстрелили практически одновременно. Тяжелые наконечники прошили хлипкие паруса, рассекли снасти, затем стрелы нырнули в море по обе стороны от парома.
Она увидела, как натягиваются веревки. Услышала хруст – вытянутые из воды стрелы глубоко впились зубьями в борта парома.
Ветер продолжал нести корабли вперед. Престолы войны подошли ближе.
С бортов вниз упали тяжелые маты, сплетенные из водорослей, чтобы смягчить касание корпусами.
По веревкам полезли изморские матросы – многие шагали в полный рост, что, учитывая качку, казалось совершенно невероятным, – спрыгнули на палубу вместе с инструментом и собственными веревками.
Веревки они принялись крепить ко всем подходящим для этого точкам парома.
От человеческой массы на палубе отделилась изморка в доспехах и взобралась на корму, где стояла Йан Товис. На торговом наречии она объявила:
– Ваше судно тонет, капитан. Мы должны эвакуировать пассажиров.
Лишившаяся дара речи Йан Товис лишь кивнула.
– Мы направляемся на Второй Девичий остров, – сообщила изморка.
– Мы тоже направлялись, – ответила ей Йан Товис.
Изморка вдруг улыбнулась, и для Йан Товис эта улыбка стала словно луч зари после долгой ночи.
– Значит, мы как раз вовремя.
Это верно, вовремя. И подмечено тоже верно. Второй Девичий форт. Тихий остров завоеван. Значит, не только малазанцы. Еще и изморцы. Что же за силу мы разбудили? 

У него были многие месяцы, чтобы все обдумать, и под конец уже почти ничего из случившегося в Малазанской империи Банашара, некогда Полудрека Червя Осени, не удивляло. Возможно, наблюдай он все это снаружи, из какого-нибудь приграничья, откуда истинная власть кажется эфемерной, ускользающей, подобно набежавшей на луну тучке, он бы почувствовал изумление и даже неверие. В то, что смертная женщина во главе величайшей империи мира может быть столь… беспомощна. Так зависеть от амбиций и похотей безликих игроков, действующих за кулисами. Простой народ в своем блаженном неведении относительно политических махинаций вполне мог бы поверить, что императрица Ласиин всемогуща, что она может поступать сообразно собственным желаниям. И что Высший Маг, подобный Тайшренну, так же свободен и неограничен в своих амбициях.
Банашар знал, что для людей, чья картина мира столь проста, катастрофы происходят сами по себе, в силу причин внутренних и никак не связанных со всем остальным. Такие люди не воспринимают никаких причинно-следственных отношений, кроме совсем уж непосредственных, видимых глазу. Холм обрушился на деревню, сотни погибших. Следствие: смерть. Причина: обрушение холма. Разумеется, если сказать им, что истинной причиной несчастья стала вырубка всех до единого деревьев в округе, включая и те, что росли на холме, – причиной, в которой, по существу, именно жертвы катастрофы и были повинны, – ответом будет яростное отрицание или, что еще более грустно, откровенное недоумение. Если же уточнить, что столь хищническая вырубка потребовалась в силу причин экономических, начиная от потребности местных жителей в дровах, а также их желания расчистить землю под пастбища, и заканчивая нуждой в строевом лесе, которую испытывали верфи портового города за многие лиги отсюда, что готовились к войне против соседнего королевства за спорные рыболовные отмели – а спор разразился оттого, что отмели начали исчезать, грозя обоим королевствам голодом, и как следствие этого – потрясениями в правящих семействах, а далее уже маячил призрак гражданской войны… короче говоря, в этом случае сами понятия причины и следствия, внезапно раскрывшие свою сложность во всей ее глубине, становились попросту неподвластны сознанию.
Восстание в Семи Городах, за ним – чудовищная эпидемия чумы, и внезапно самое сердце Малазанской империи, Квон-Тали, сталкивается с нехваткой зерна. Однако, как понимал Банашар, можно вернуться еще дальше в прошлое. Отчего вообще случилось восстание? О столь удобных апокалиптических пророчествах лучше забыть. Кризис случился следом за переворотом Ласиин, когда практически все командующие Келланведа исчезли – или, как гласила мрачная шутка, утонули. Воссев на троне, она обнаружила, что ни одного компетентного наместника или военачальника у нее нет. А порожденный их отсутствием вакуум заполнили значительно менее способные и менее надежные персонажи. Ей не стоило удивляться их жадности и испорченности – поскольку о начале новой главы имперской истории объявили предательство и кровь. Кто сеет горечь, горечь и пожнет , как гласит пословица.
Испорченность и некомпетентность. Восстание возгорелось от этих искр. Рожденных в императорском дворце Унты и сторицей вернувшихся обратно.
В своем перевороте Ласиин полагалась на Когтей. И ей явно достало самоуверенности вообразить, что никому другому подобное и в голову не придет; что никто не установит контроль над ее собственной кастой убийц. Однако, как Банашар теперь полагал, именно это и произошло. Самая могущественная смертная мира внезапно обнаружила, что лишилась силы, фактически оказалась заложницей целого клубка обстоятельств, невыносимых обязательств, требований, которые невозможно игнорировать. А ее наиболее смертельное оружие внутреннего контроля безнадежно испорчено.
Гражданской войны удалось избежать, об этом позаботилась адъюнкт  – однако вполне возможно, что побоище в Малазе нанесло смертельный удар в самое сердце правления Ласиин. Когти понесли огромные потери, быть может, настолько серьезные, что в ближайшие годы воспользоваться ими не сможет уже никто .
Когти избрали себе не того врага. И тем самым Котильон – некогда бывший Танцором – отомстил наконец организации, уничтожившей его собственных Перстов и затем возведшей Ласиин на трон. Ибо той ночью в Малазе был сплясан Танец Тени.
Причины и следствия – словно нити паутины, опутывающей башни Картула, смертельная сеть, клубок, оплетший тысячи крючков. Воображать, что все устроено просто – наивность, и зачастую фатальная.
Даже преступная, и в подобном преступлении, как понимал теперь Банашар, повинен и он сам. Ярость Д’рек, направленная на ее собственных последователей, также была не изолированным, внутренним делом, но частью войны, а на войне умирают. Быть может, Тайшренна, в отличие от Банашара, трагедия не так уж и поразила. Быть может, имперский Высший Маг и вправду все знал заранее.
Подобные малоприятные мысли обычно забредали ему в голову, когда солнце уже зашло, когда ему уже давно следовало спать – свалиться в пьяном забытье на койку захудалой комнатушки, которую он арендовал на этом проклятом острове напротив таверны Харридикта. Вместо этого он стоял у окна, сна ни в одном глазу, и слушал, как свистит в ставнях холодный ветер. Да и будь даже ночь теплой, вряд ли он поднял бы ставни. Лучше не видеть ничего, кроме облезлых досок; лучше, когда помнишь, что выхода нет.
Червь Осени шевельнулась у него в животе; бессмертный паразит, смертным носителем которого он служил. После всех этих лет богиня снова вернулась к нему. Собственно, ничего удивительного. В конце концов, других-то не осталось.  Однако Д’рек не более чем обозначала присутствие, отдаваясь слабым привкусом на языке. Столкновения двух воль не было; только он не сомневался, что дойдет и до этого. Он нужен богине, рано или поздно она протянет руку и сомкнет на его душе свои холодные пальцы.
Не таким должен быть зов твоего бога.
Он услышал за спиной шорох и медленно закрыл глаза.
– Запахи. Запахи, запахи, запахи.
Слова звучали в голове у Банашара скулящим шепотом.
– В этом вся проблема, Телораст. С этим островом. Со всем континентом! Зачем мы вообще сюда приплыли? Нужно было украсть тела чаек, забыть уже про полусгнившие скелетики с пустыми животами, которые даже наполнить невозможно. Сколько крыс мы понапрасну убили, Телораст? Ответь мне!
– Все равно мы их съесть не могли, – пробормотала Телораст. – Но убивать-то было весело, так? Вышли самые чистые корабли на свете. И вообще, хватит тебе жаловаться, Кердла. Разве не чувствуешь, как мы уже близко?
– Она здесь была! – В голосе Кердлы теперь звучал нескрываемый ужас. – Что мы вообще здесь делаем? 
Банашар повернул голову. Две скелетоподобные рептилии ростом ему по колено расхаживали взад и вперед по койке, неуклюже путаясь в складках одеяла.
– Хороший вопрос, – согласился он. – Что вы здесь  делаете? В моей комнате. И кто такая «она»?
Кердла вскинула голову, челюсти щелкнули.
– Не-Не-Апсалар нас выгнала. Но мы же должны кому-то рассказать!
– Хоть кому-то! – поддакнула Телораст. – Пусть даже и тебе!
– Ее зовут Лостара Йил, – уточнил Банашар, – а не Не-Не-Апсалар. Боги, это я сам сейчас сказал?
– «Она», – объяснила Кердла, отчаянно размахивая хвостом, – это та, кто здесь была. Очень давно. Даже давней, чем ты можешь себе представить, вот как давно. Телораст с ума сошла. Ее это радует, но как можно радоваться, когда мы к ней  так близко. Безумие какое-то!
– Если она здесь была, – перебила ее Телораст, – это еще не значит, что она до сих пор здесь. Тут сейчас нет подходящих черепов, чтобы их кулаками проламывать, и уже давно. Потом, взгляни на нас, Кердла. Мы у нее можем на ладони плясать. На любой. Или на обеих, на одной я, на другой ты – и она даже не догадается, кто мы такие, ни на миг. – Существо снова обернулось к Банашару. – Нам нечего бояться, и ты ей это должен объяснить, Червеносец. Давай, объясни ей.
Банашар неторопливо моргнул, потом сказал:
– Тебе нечего бояться, Кердла. А теперь, быть может, вы обе пойдете? Мне нужно поразмыслить, а полночи уже прошло.
Телораст повернула свой острый клюв к Кердле:
– Слышала? Все в порядке. Мы близко, потому что так и должно быть. Потому что этого Идущий по Граням от нас и…
– Молчи, – прошипела Кердла.
Телораст присела.
– Ой. Нам его теперь что, убить придется?
– Нет, потом хлопот не оберешься. Надо надеяться на какой-нибудь очень несчастный случай. Давай скорее, Телораст, придумывай очень-очень несчастный случай!
– Впервые слышу об Идущем по Граням, – заверил их Банашар. – Успокойтесь, отправляйтесь прочь и забудьте о том, чтобы меня убивать. Если, конечно, не хотите пробудить Д’рек. Богиня, та вполне может знать, кто такой Идущий по Граням, и соответственно что-нибудь такое понять насчет вашей жутко секретной и убийственной миссии, а следом за этим и решить, что будет лучше попросту растереть вас в пыль, да и все.
Стремительно соскочив с койки, Кердла подползла к Банашару и принялась униженно причитать:
– Мы ничего такого не имели в виду. Мы никогда ничего не имеем в виду, правда, Телораст? Мы совсем безвредные и к тому же очень маленькие.
– Мы чувствуем запах Червя, правда, – подтвердила Телораст, кивая. – На тебе. В тебе. Еще один пугающий запах среди всех остальных. И он нам не нравится. Пойдем, Кердла. Он не тот, с кем нам следует разговаривать. Не такой опасный, как Не-Апсалар, но почти такой же страшный. Открой ставни, Червеносец, – мы там выйдем.
– Хорошо вам, – пробормотал Банашар, повернулся и отвел в стороны дощатые панели. Ветер ворвался внутрь, словно Худово дыхание, и возрожденный жрец вздрогнул.
Через мгновение рептилии уже сидели на подоконнике.
– Смотри, Телораст, голубиные какашки!
Потом обе прыгнули и пропали из виду. Банашар чуть помедлил и захлопнул ставни. Вновь сделав правильной свою картину мира. Во всяком случае, своего мира.

Темноокий Шиллидан 
Вылез наружу и вертит башкой. 
Чернорукий Хиллиман 
Вылез из колодца и вертит башкой. 

Шестипалый мужичок 
Прям покатился вниз с горы. 
Мертвоглазый мужичок 
Прям-прям катился прям с горы. 

Красноперый Шиллидан 
Девку целует прямо в глаз. 
Синехерый Хиллиман… 

– Худа ради, Хруст, заткнись уже!
Длинный неуклюжий сапер выпрямился и застыл, разинув рот, потом снова согнулся и продолжил копать яму. И опять принялся напевать свою безумную болотную песню, теперь уже негромко.
Капрал Осколок еще некоторое время смотрел, как из ямы вылетает песок и как порывы ветра закручивают его дикими вихрями. В двадцати шагах от глубокой дыры, в которой сверкала лопата Хруста, прижалась к земле невысокая каменная отгородка, где взвод хранил снаряжение и где сейчас сидели на корточках, прячась от обжигающего ветра, сержант Шнур, Масан Гилани, Хромой и Эброн. Уже скоро Шнур даст команду подниматься, и они начнут патрулировать оконечность острова.
Хруст тем временем копал яму. Глубокую, согласно приказу сержанта. Сержант ежедневно давал ему этот приказ уже чуть ли не неделю кряду.
Осколок потер окоченевшее лицо. Он очень беспокоился за сестру. Прежняя Синн исчезла, не оставив и следа. Обретенная ею сила зажгла в ее глазах что-то жадное, почти пугающее. Осколок теперь ее побаивался, и не он один. Слабые коленки Хромого стукались одна о другую всякий раз, когда она оказывалась слишком близко, а Эброн делал за ее спиной отгоняющие нечисть жесты – как он полагал, никому не заметные. Масан же Гилани не обращала никакого внимания – и на том спасибо. Может, потому, что тоже женщина – вот и Фарадан Сорт вроде бы вела себя как обычно.
Все так просто? Мужикам страшно, бабам нет? Но почему?
Он понятия не имел.
Мычание Хруста сделалось громким и снова привлекло внимание Осколка. Громким настолько, что почти заглушало стоны умирающего льда по ту сторону пролива. Прикрикнуть на болвана еще разок? Или ну его.
Песок со свистом вылетал ввысь из ямы, потом плыл в сторону на волнах ледяного ветра.
Ямы протянулись пунктиром уже на добрых пол-лиги вдоль северного побережья острова. Хруст был очень горд своим достижением и будет гордиться и дальше, быть может, всю жизнь. Вы лучше ям и не видели! Десять, пятьдесят, сотня, столько, сколько будет угодно сержанту, так точно, разрешите исполнять?
Осколок подозревал – горячей надежде Шнура, что одна из ям наконец обрушится, раз и навсегда похоронив идиота, так и суждено оставаться надеждой.
Поскольку ямы-то Хруст копать умеет. 
Он услышал, как где-то за спиной взвизгнула дудочка, и обернулся. Ну да, вот и она. Синн, девочка, которую он некогда взваливал на плечо, словно мешок кореньев, – хохочущий мешок – и бегал с ней по комнатам, пока смех не сменялся поскуливанием и она не начинала лягаться. Черные нечесаные волосы свободно плещутся, в руках костяная флейта, звуки музыки летят сквозь холодный вихрь подобно чернильным прядям, а она еще и приплясывает, будто ее паук укусил.
Синн, колдовское дитя. Кровожадный Высший Маг.
Дитя восстания. Которую выкрали из надлежащей ей жизни и перековали ужасом в нечто иное. Дитя Семи Городов, Апокалипсиса, о да. Благословенное порождение Дриджны.
Сколько сейчас на свете таких созданий, подумал он, бродит по развалинам, словно голодные псы. Восстание, его грандиозное поражение, за ним чума – сколько шрамов способна вынести юная душа? Прежде чем превратится в нечто неузнаваемое, уже почти нечеловеческое.
Обрела ли Синн спасение в магии? Осколок не верил, что спасение это было благотворным. Ее душа получила оружие, но как далеко может зайти смертный с подобным оружием в руках? Насколько тяжкой окажется душа, вырвавшись на волю?
Им было чего бояться. Очень даже.
Прозвучала резкая команда сержанта Шнура – пора начинать патруль. Целая лига открытого всем ветрам побережья. Хруст выбрался из ямы, отряхнул ладони, потом обернулся на дело рук своих, и его лицо просветлело.
– Разве не красота, капрал? Яма, вырытая маршалом Моттских ополченцев, а уж нам ли не знать, как их роют? По-моему, эта из всех самая лучшая. Особенно взять детские черепа на дне – ровно булыжники, только хрупкие больно, надо ступать полегче. Полегче!
Осколок, которого вдруг пробрало таким холодом, что куда там ветру, шагнул к краю ямы и уставился вниз. Через мгновение к нему присоединился весь взвод.
В полутьме на глубине почти в человеческий рост поблескивали округлости. Ровно булыжники. 
И они шевелились .
Эброн что-то зашипел, и он поднял глаза на Синн – ее музыка и танец как раз сейчас достигли лихорадочной кульминации.
– Нижние боги! Сержант…
– Хватай свою лопату, – зарычал Шнур Хрусту. – И засыпай ее, болван! Засыпай! Все их засыпай!
Хруст моргнул, потом взялся за лопату и начал сталкивать сухую землю обратно.
– Таких засыпальщиков ям еще поискать! Сейчас, сержант, сами убедитесь. Вы еще никогда не видели ям, засыпанных так здорово, как это делает главмаршал Моттских ополченцев.
– Быстрее, болван!
– Так точно, Хруст может и быстрее.
Через мгновение сапер запел.

Красноперый Шиллидан 
Девку целует прямо в глаз. 
Синехерый Хиллиман 
Девку погладил и кончил враз. 

Нимандр Голит стоял, завернувшись в темно-синий плащ из тяжелой шерсти, в конце извилистой улочки. Обшарпанные припортовые здания покосились и просели, сама улочка, скривившись, словно кирпичная ухмылка, уходила вниз к поблескивающей в какой-то сотне шагов воде. Над головой под тусклыми ночными звездами неслись на юг обрывки туч, предвестники грядущего снега и льда.
Тисте анди, страж тьмы; хотел бы он, чтобы такое величие окутывало его подобно плащу. Поза мифического героя, исполненная… чего-то такого. На бедре меч, геройское оружие, которое громко взвоет, когда в судьбоносный день он его обнажит и с ошеломляющим искусством обрушит на врага – подобно великим воителям древности, словно символ высшей мощи, проявленной во имя Матери Тьмы.
Но то лишь мечты. Мечом он владеет так себе, если это и символ, то бездарности, искусства нечистого, как его собственная кровь. Никакой он не солдат тьмы, просто юнец, который стоит в одиночестве на незнакомой улице, которому некуда идти – и которому однако так хочется именно сейчас, именно в этот самый миг идти хоть куда-то .
Нет, даже это неправда. Он стоит здесь, поскольку ему пришлось сбежать. Злоба жжет Фейд подобно лихорадке, а Нимандра она избрала, чтобы ему исповедоваться. Убьет ли она Сандалат Друкорлат здесь, в порту, как и поклялась? Или, что более существенно, позволит ли Нимандр ей это сделать? И хватит ли ему храбрости предать Фейд – учитывая, как стремительно она способна отомстить и как смертелен ее яд.
Аномандр Рейк не колебался бы. Он вышиб бы дверь в комнату Фейд, вытащил бы визжащую куницу наружу за горло. А потом вытряс бы из нее жизнь. Разве у него был бы выбор? Ему хватило бы одного взгляда в глаза Фейд, чтобы познать ее тайну. Тайну того, что внутри у нее вместо совести обширная пустота. Он увидел бы все словно наяву, и затем увидел бы в ее глазах ужас оттого, что все раскрыто,  – за мгновение до того, как свернуть ей шею.
А потом душу Фейд возьмет Мать Тьма – после того, как та наконец с визгом родится в неблагих схватках справедливой казни, выбора, который на деле никакой не выбор. Почему же? Потому что больше ничего нельзя сделать. Для таких, как она, – ничего. 
И Рейк принял бы на себя эту кровь. Взвалил бы на себя ужасную ношу, еще одну среди многочисленных прочих, что влечет он уже сто тысяч лет. Детоубийство. Дитя его собственной крови.
Храбрость того, кто обладает силой. И зияющая пустота в самой середине собственной души Нимандра. Пусть мы его дети, его внуки, его кровь, но мы неполны. Фейд и ее злобная дыра на месте совести. Ненанда и его приступы беспричинной ярости. Араната и ее глупые надежды. Кэдевисс, просыпающаяся с криком каждое утро. Клещик, для которого все существующее не более чем шутка. Десра, готовая раздвинуть ноги перед каждым, если это поднимет ее на следующую ступень лестницы по пути к той славе, которой она, по ее мнению, достойна. И Нимандр, воображающий себя главой всего этого скорбного семейства несостоявшихся героев, готовый идти хоть на край света в поисках… храбрости, убежденности, причины  хоть что-то сделать и почувствовать. 
Но нет, Нимандру в таком случае остается лишь пустая улица посреди ночи. Обитатели которой погружены в жалкий, беспокойный сон – как будто в забытье заключается избавление, хотя бы какое-то. Нимандру остаются лишь бесконечные мгновения, когда он колеблется – не пора ли и в самом деле принять решение и в самом деле встать между ни в чем не виноватой старейшиной тисте анди и своей собственной кровожадной сестренкой. И сказать: «Нет, Фейд. Достаточно. Хватит. Ты больше не тайна. Пусть все знают» .
Если бы он мог это сделать. Если бы он только мог.
Он услышал звук. Вращение, шепот прорезающей воздух цепочки – близко, так близко, что Нимандр резко обернулся – но рядом никого не было. Он один. Вращение, разматывание, шипящий звук  – и внезапный щелчок, два отчетливых мягких позвякивания, словно от двух небольших предметов на обоих концах тонкой цепочки – да, тот самый звук, как в пророчестве, – храни меня Мать, это же пророчество ?
Тишина, однако окружающий воздух дрожит, а его собственное дыхание вырывается наружу хриплыми всхлипами. «Говорят, Нимандр, что он несет с собой врата. Разве не достойное дело? Для нас? Искать по всем мирам и найти – не нашего славного предка, но того, кто несет врата. 
Наш путь домой. К Матери Тьме, в ее объятия – о Нимандр, любовь моя, давай же…» 
– Хватит, – прохрипел он. – Умоляю, хватит.
Она мертва. Умерла на Плавучем Острове. Зарублена тисте эдуром, который на нее даже внимания не обратил. Ни малейшего. Она мертва.
Она была его храбростью. Теперь ничего не осталось.
А пророчество? Для таких, как Нимандр, не бывает пророчеств.
Не думай о славе. Она тоже мертва. 
Она была для меня всем. А теперь мертва. 
Холодный ветер, вздохнув, унес напряжение – которое, как он понял, он сам же и вообразил. Просто мгновенная слабость. Какой-то шорох на соседней крыше.
С теми, кто неполон, ничего не происходит. Пора бы уже привыкнуть.

В ночной тишине три раза негромко звякнуло, обозначая время для очередной пересменки. Солдаты поднимались на ноги, почти никто не говорил ни слова, темные силуэты двинулись от передовых позиций назад, их место быстро занимала следующая смена караула. Шуршало оружие, щелкали застежки, кожаные доспехи попискивали, словно мелкие зверушки. По равнине взад и вперед перемещались неясные фигуры. Где-то во мраке впереди, по другую сторону гребня, среди высоких трав и по оврагам скрывался противник.
Солдаты знали, что Биватт ожидала битвы еще вчера. Красная Маска и оул’даны быстро приближались. Казалось, что вечер прошедшего дня не обойдется без кровопролития. И да, солдаты на передовых постах могли подтвердить, что дикари действительно явились. Атри-преда отрядила им навстречу своих магов. Злобное волшебство трещало и плевалось огнем, выжигая обширные травяные пространства, пока от пепла не стало невозможно дышать.
Однако враг так и не пошел на сближение, проклятых оул’данов даже в лицо никто не разглядел. Они перемещались за пределами обзора, окружая летерийскую армию со всех сторон. Перспектива, казалось бы, довольно зловещая, но на деле не столь трагичная – оул’данские варвары никогда не смогут сдержать хорошо организованный прорыв, и сотни тактических гениев из нижних чинов, недостатка в которых ни одна армия не испытывает, именно это раз за разом и предсказывали: Биватт выстроится клином, ударит по оул’данам и разнесет их по косточкам.
По мере того как вечерело, сгущались тени, и наконец ночь окутала все вокруг непроницаемым покрывалом, предсказания постепенно утрачивали силу.
Что ж , говорили предсказатели, разумеется, она не клюнула на удочку. Ловушка совершенно очевидная, наивная настолько, что уму непостижимо. Красная Маска хотел, чтобы мы оставили позиции, начали метаться из стороны в сторону. Чтобы расстроили ряды, вы поняли? Ну, Биватт же не дурочка? 
Теперь они сидели без сна, усталые, взвинченные, и слышали в каждом звуке скрытное приближение убийц. Там что-то шевельнулось, приятель, точно тебе говорю! Что ж эти ублюдки задумали?
Они просто выжидают. Чтобы обнажить клинки с рассветом, как и в прошлый раз. А у нас сна ни в одном глазу, мы чего-то ждем, но напрасно. Поутру у нас глаза будут слипаться и все члены одеревенеют, но только пока не начнется схватка, а уж там-то мы с них шкуру спустим. Меч и магия, приятель. Утро покажет. 

Атри-преда беспокойно расхаживала из стороны в сторону. Брол Хандар вполне мог ее рассмотреть, но даже если бы и не мог, ее выдавал бы шепоток доспехов. И даже не видя мельчайших подробностей, тисте эдур знал, что та перевозбуждена; знал, что ей сейчас недостает так необходимого командиру спокойствия; так что оно и к лучшему, заключил он, что от ближайшего бивуака их отделяет не меньше двадцати шагов.
Хотя это означало уязвимость, и не самую маленькую. Если враги просочились через караулы, они могут прятаться в каких-нибудь десяти шагах, прямо сейчас ухватывая кинжалы поудобней, прежде чем броситься на них. И убить сразу двух военачальников армии вторжения. Разумеется, для этого дикарям пришлось бы преодолеть сотканную магами защиту, что казалось маловероятным. Похоже, не у одной Биватт нервы расстроены, надо бы не забывать.
Красная Маска был мастером неожиданностей, что уже доказал, и ожидать от него внезапной перемены, резкой утраты изобретательности было бы большой глупостью. Так неужели дело лишь в том, что он ждет восхода, чтобы начать битву? Слишком просто.
Атри-преда подошла поближе.
– Наместник, – сказала она негромко, – я хочу, чтобы вы выслали своих эдур на разведку. Мне нужно знать, что происходит.
От неожиданности Брол ответил не сразу. Она восприняла это как неодобрение и правильно сделала.
– Ваша раса хорошо видит в темноте, разве не так? Уж точно лучше, чем летерийцы, но, что еще важней, лучше оул’данов.
– А их псы, атри-преда? Они нас почуют, услышат – раскроют пасти и поднимут тревогу. Как и ваши солдаты, – продолжил он, – мои заняли оборонительные позиции лицом к высокой траве и ожидают в любой момент увидеть неприятеля.
– Да, верно, – вздохнула она.
– Он с нами играет, – добавил Брол Хандар. – Хочет, чтобы мы пытались разгадать его намерения. Чтобы к рассвету наши мозги онемели от изнеможения, замедлив нашу способность реагировать, готовность дать отпор. Красная Маска хочет заморочить нам голову, и ему удается.
– По-вашему, я всего этого не понимаю? – прошипела Биватт.
– Атри-преда, вы сейчас даже своим магам не доверяете – и ночной защите, которую они сплели. Солдатам следует выспаться.
– Если у меня и есть причина не доверять магам, – сухо откликнулась Биватт, – то весьма основательная. Ваш к’риснан, наместник, меня пока тоже не особо впечатляет. Хотя, – добавила она, – его таланты врачевателя оказались более чем достойными.
– Такое чувство, что вы этим не слишком довольны, – уточнил Брол.
Отмахнувшись от него, она развернулась и снова принялась расхаживать взад-вперед.
И верно, командующий, у которого не все в порядке.
Красной Маске есть чему порадоваться.

Ток пригнулся к лошадиной шее. Он выехал без седла и ощущал под собою жар тела животного. Когда лошадь сделала еще один шаг вперед, в ноздри ему ударил ее острый, но по-своему приятный аромат. С высоты лошадиного крупа он как раз мог заглянуть поверх гребня слева от себя.
Небольшие оборонительные насыпи по эту сторону летерийского лагеря напоминали выпирающие из равнины могильные горбы. Шла смена караулов – звяканье колокольчиков прекрасно слышалось, – и это означало, что они только что упустили очередное идеальное время для атаки.
Даже не будучи гениальным стратегом, Ток все же полагал, что для атаки оул’данам эта ночь годится как нельзя лучше. Враги устали, находились в расстройстве и не понимали, что происходит. Вместо того Красная Маска измотал и своих собственных воинов, отправляя их то в одну, то в прямо противоположную сторону – казалось, единственная его цель – поднять побольше пыли, которую все равно бы никто не разглядел. Распоряжения вступить в контакт с неприятелем он не отдавал. Силы в кулак для внезапной атаки на летерийский лагерь не собирал. Даже беспокоящий ночной обстрел из луков не стал организовывать.
Току казалось, что он понимает причины непоследовательности Красной Маски. Летерийские маги. Разведка засвидетельствовала – их нетерпеливое, смертельное волшебство наготове, чтобы встретить атаку оул’данов. Разведчики рассказали про выжженную землю, про раскаленные добела, трескающиеся от жара камни, и рассказы эти быстро распространились по всему войску, пронзив его ужасом. Проблема была очень простой. Здесь, в этом месте, Красной Маске было нечего противопоставить магии. Ток полагал, что он вот-вот распорядится играть отступление, сколь бы позорным оно ни казалось – кровь не пролита, огромное преимущество, которого они добились, оторвавшись от летерийской колонны и не позволяя себя обнаружить, потеряно, растрачено впустую. Поражение, пусть даже без битвы.
Лошадь, на которую человек на спине совсем не обращал внимания, сделала еще шаг, нагнула голову и принялась щипать траву. Если ее не одернуть, у нее скоро кишки узлом завяжутся.
О, мы кинем вас в самую гущу резни, даже не задумываясь. И да, некоторые из вас тоже успели все это полюбить, тоже жаждут какофонии боя, запаха крови. Так что, дорогая моя лошадь, тут мы с вами одинаково сумасшедшие. Но кто нас осудит за это преступление против тебя и твоего рода? Да никто. 
Разве что у лошадей тоже есть бог. 
Он прикинул, не выйдет ли из этого стихов. Вот только стихи, напоминающие о наших малоприятных качествах, редко популярны. Наглая ложь про героев и их деяния расходится куда лучше. Так уютно – слышать о чьей-то храбрости и целеустремленности. Можно купаться в праведных лучах сей славы, это и тебя самого вроде как возвышает. 
Ладно, буду врать и дальше. Почему нет? Буду как все. 
Иначе начнут говорить, что я больно много думаю. Ха-ха, такими жуткими обвинениями иную беспокойную душу недолго и в ужас вогнать. Я прямо весь дрожу. 
Лошадь услышала ржание справа от себя, и как бы там ни был устроен лошадиный язык, оно явно было призывным, так что животное подняло голову и медленно зашагало в ту сторону. Ток подождал еще немного, потом, решив, что они уже достаточно отдалились от гребня за спиной, сел во весь рост и взялся за поводья.
И увидел прямо перед собой сплошной ряд конных воинов с поднятыми вверх копьями.
Впереди гарцевал молодой ренфайяр, Масарк.
Ток сменил направление, чтобы подъехать к нему поближе.
– Что это, Масарк? Кавалерийская атака в темноте?
Юный воин пожал плечами:
– Мы уже трижды за ночь седлали коней, мезлан.
Ток усмехнулся про себя. Он подкинул оул’данам этот оскорбительный термин несколько дней назад в припадке самоуничижения, а тот теперь сделался чем-то вроде титула. В чем, не мог не признать Ток, заключалось как раз должное количество иронии. Подведя лошадь вплотную, он негромко спросил:
– Ты хоть что-нибудь знаешь о планах Красной Маски, Масарк?
Тот, прищурившись, посмотрел на него, потом снова пожал плечами.
– Хорошо, – уточнил Ток, – это что, главные силы? Нет? А где главные?
– Думаю, к северо-западу отсюда.
– А ваша атака будет ложной?
– Когда запоет рог, мезлан, мы поскачем – чтобы драться.
Извернувшись, Ток посмотрел назад, в сторону гребня. Летерийцы услышат топот копыт, потом увидят над гребнем силуэты оул’данов. Солдаты успели отрыть ямы – он как наяву слышал треск ломающихся лошадиных костей и дикое ржание.
– Масарк, – сказал он, – вы не сможете атаковать укрепления в лоб.
– Мы их достаточно хорошо видим, чтобы вовремя объехать.
– Если только соседняя лошадь не столкнет твою прямо в яму.
Сначала Току показалось, что он слышит волчий вой, однако потом внезапный звук набрал силу – завывал рог родара Красной Маски.
Масарк вскинул копье.
– Поскачешь с нами, мезлан?
Без седла? 
– Нет.
– Тогда быстро в сторону!
Ток ударил пятками лошадь и поскакал вдоль строя, глядя, как оул’даны на забеспокоившихся конях готовят оружие. Дыхание их поднималось в воздух, словно дым. Где-то на краю летерийского лагеря вдруг раздался звон скрещивающихся мечей.
По его оценке, у Масарка шесть или семь сотен всадников. Послав лошадь в галоп, Ток убрался у них с дороги в тот самый миг, когда масса воинов ринулась вперед. «Безумие!» Он развернул лошадь и сорвал с плеча лук, одновременно обмотав поводья вокруг левого запястья. Уперев нижний конец лука в мокасин, между большим пальцем и остальными, он навалился на него всем весом, чтобы согнуть и накинуть тетиву. С оружием наготове в правой руке он ловко перехватил поводья поудобней и завязал, чтобы не уронить и не запутать лошади ноги.
Животное неслось карьером сквозь поднятое конницей пыльное облако, а Ток Анастер вытащил из колчана на бедре первую стрелу с кремневым наконечником. Что я такое творю, Худа ради? 
Собираешься прикрыть неизбежное отступление? Одноглазый лучник?.. 
Сдавив лошадиную спину бедрами и слегка перенеся вес, он направил животное к подъему – где уже виднелась темная масса оул’данских воинов, от которых только теперь послышались боевые кличи. Где-то вдали раздался собачий лай, присоединившись к все разрастающейся какофонии воплей и звона железа о железо.
Красная Маска наконец-то нанес удар, и ночь обратилась в хаос.
Достигнув гребня, конница перевалилась на другую сторону и через миг исчезла из виду.
Ток, подгоняя лошадь, наложил стрелу. Стремян, чтобы привстать на них при стрельбе, у него тоже не было, так что вся затея казалась совершенно смехотворной, и все же он быстро скакал к гребню. За мгновение до того, как оказаться наверху, он услышал звуки столкновения – вопли, пронзительное ржание раненых лошадей и поверх всего – грохот копыт.
Сквозь мглу и пыль мало что видно, однако Ток понял – основная масса копейщиков обошла передовые заграждения и готова обрушиться на сам лагерь. Он видел, как из окопов выскакивают солдаты, кто-то раненый, кто-то просто ошеломленный. Юные оул’данские воины гарцевали между ними, рубя скимитарами, словно на бойне.
Справа вспыхнул ослепительный свет – там росло кипящее облако магии, – и Ток увидел, что оул’данская кавалерия ринулась назад, словно зверь, выдернувший клыки из добычи.
– Нет! – заорал он, несясь к ним навстречу. – Не разрывать контакта! Вперед! В атаку, придурки! В атаку!
Даже если они его слышали – они видели и магию, ее водоворот, превращавшийся сейчас в бурную волну обжигающей мощи. В их сердца проник страх. Страх объял их, и они устремились прочь…
Ток скакал вперед, он уже достиг оборонительного рубежа. Повсюду тела, лошади, валяясь на боку, бьют копытами, поджав уши и оскалив зубы; другие изломанными грудами заполнили ямы.
Первые отступающие оул’данцы пронеслись мимо него, не заметив, на лицах – выражение крайнего ужаса.
Появилась еще одна волна магии, на сей раз – слева, и он увидел, как она накатилась на первых всадников с той стороны. Лопающаяся плоть, брызги. Магия поднималась все выше, замедляясь, – казалось, она не могла преодолеть препятствие из плоти. Вопли докатились до Тока еще одной волной, и его пробрало морозом до самых костей. Прежде чем магия выдохлась, она успела забрать с собой несколько сотен воинов и коней – там, где только что был западный фланг атакующих, вместе с пылью вился в воздухе лишь белый пепел.
Мимо Тока толпой неслись всадники и потерявшие всадников кони, которых гнала вперед паника. Единственный глаз жгло от пыли, пыль царапала горло, по все стороны от него плясали тени, в своей собственной схватке между мраком и светом от поднимающихся и рушащихся в тучах пепла волн магии.
Ток Анастер обнаружил, что остался один на выжженной земле за укреплениями, стрела все еще на тетиве. Увидел, как мимо, преследуя убегающих оул’данов, катится очередная волна магии.
Даже не успев ни о чем подумать, Ток понял, что скачет во весь опор позади смертельной волны, сквозь обжигающий, словно крошащийся от магии воздух, – и увидел мага в шестидесяти шагах перед собой, среди массы наступающих солдат. Тот сжал кулаки, из него вновь исторглась сила, обратилась в очередную жгучую волну всеобщего уничтожения. Волна поднялась, словно приветствуя Тока, потом обрушилась в его направлении.
Он прекрасно видел проклятого чародея, пусть даже всего лишь одним глазом.
Но стрелять невозможно – он болтался сейчас на спине лошади, вилявшей туда-сюда между ямами и чем-то вроде пучков травы, лошади, задравшей голову, почуяв приближающуюся опасность.
Пронизанная серебристыми прожилками сила неслась ему навстречу.
Он уже летел галопом, ничем не отличаясь от всех прочих конных идиотов нынешней ночи, потом заметил слева от себя длинную глубокую траншею – дренажную яму для солдатских уборных – и направил лошадь в ту сторону, уходя от магии, накатывающейся справа ему наперерез.
Лошадь увидела траншею, оценила ее ширину, на мгновение распласталась в беге, потом, собравшись в тугой комок, прыгнула.
Он почувствовал, что животное под ним взмывает, плывет по воздуху – наступило мгновение плавного движения, мгновение покоя, – в это самое мгновение Ток, сжимая коленями спину лошади, извернулся, натянул лук, прицелился, проклиная доставшийся на его долю плоский одноглазый мир, и выпустил стрелу.
Лошадь коснулась земли, Тока швырнуло ей на шею. Сжимая в правой руке лук, вытянув ноги вдоль лошадиной спины, он с отчаянным усилием охватил левой рукой шею животного поверх слоя могучих мускулов – а справа и сзади уже ощущался жар магической волны, ближе, ближе…
Заржав, лошадь рванулась вперед. Он удержался.
Почувствовал сзади прохладное дуновение. Рискнул оглянуться.
Магия угасла. Позади, в передних рядах наступавшей – а теперь неуверенно застывшей на месте – летерийской армии опускалось на колени тело. Без головы, только шея, из которой бил фонтан, – не крови, а чего-то наподобие дыма…
Взрыв? Случился взрыв? Сотрясший воздух рокотом удар – да, кажется, он что-то такое слышал…
Он восстановил свою власть над лошадью, поймал левой рукой завязанные в узел поводья и развернул перепуганное животное обратно, в сторону гребня.
Вокруг воняло жареным мясом. В темноте что-то вспыхивало, заходились лаем псы. Как впоследствии узнал Ток, из конницы Масарка до рассвета дожило не больше половины.
Высоко над головой ночь и немигающие зрители-звезды решили, что с них достаточно, небо стало бледнеть, словно отмытое от крови, словно жизнь окончательно его покинула.

Солнце безжалостно осветило утреннее небо, открыв взору плотные тучи горького пепла от сгоревших людей, коней и собак. И разбросанные повсюду тела убитых в только что закончившейся битве. Полуоглушенный Брол Хандар ковылял вдоль восточной окраины лагеря, пребывавшего сейчас в совершенном беспорядке, направляясь к атри-преде и ее свите.
Она тоже спешилась и присела сейчас на корточки рядом с телом сразу за заграждениями – где, судя по всему, оул’даны отважились на самоубийственную атаку. Сколько же их погибло от летерийской магии, подумал он. Вероятно, все до единого, чтоб они провалились. Наверняка сотни, а то и тысячи – в данном случае не слишком разберешься, верно? От человека остается лишь пригоршня тонкого пепла. От лошади – две. От пса – половина. И все. Да и то уносит ветер – словно эхо погребальных речей, словно отчаянный нутряной всхлип скорбящего.
Пошатнувшись, он остановился напротив Биватт, тело – как выяснилось, обезглавленное – оказалось между ними.
Она подняла голову, и было ли дело в резком свете солнца или в покрывавшем ее лицо тонком слое пыли – но такой бледной он ее еще не видел.
Брол перевел взгляд на безголовое тело. Один из магов.
– Догадываетесь ли вы, наместник, – хрипло спросила Биватт, – что с ним произошло?
Он покачал головой.
– Быть может, откат вышедшей из-под контроля магии…
– Нет, – перебила она, – стрела. Выпущенная единственным лучником, которому хватило наглости состязаться в скорости… проскочить между… наместник, лучник скакал без седла и выпустил стрелу, когда его лошадь прыгала через канаву…
Она смотрела на него, сама себе не веря, словно бросая ему вызов – позволит ли он себе что-то, кроме как просто покачать головой. Но у него ни на что другое не осталось сил. Этой ночью он потерял немало воинов. Из высокой травы на них бросались псы. Псы… и еще двое кечра – двое, их ведь было только двое, разве нет? Те же самые, которых он видел в прошлый раз. У одного руки заканчивались мечами.
Эти мечи разрубили пополам его к’риснана, один ударил сбоку, другой – ему навстречу. Не то чтобы лезвия встретились посередине. Левое прошло выше, от плеча и вниз через грудную клетку. Правое ударило под ребра, выпустив кишки, и вышло наружу через бедро, прихватив значительную часть этого бедра вместе с собой. Так что пополам – не совсем точно сказано. Натрое.
Другой кечра использовал лишь челюсти и когти, что ничуть не делало его менее смертоносным – сказать по правде, Брол полагал, что тот был даже свирепей своего более крупного сотоварища, явно наслаждаясь тем смертельным хаосом, который производил. Большой сражался с заученным изяществом. Кечра же поменьше, без мечей, несомненно получал удовольствие от зрелища летящих от него во все стороны кишок и конечностей.
Но бессмертными зверюги не были. У них текла кровь. Их можно ранить. Немало копий и мечей смогли в конечном итоге пробить их толстые шкуры и отогнать обоих прочь.
Брол Хандар посмотрел на атри-преду, моргнул.
– Стало быть, удачный выстрел.
Ее лицо исказилось от гнева.
– Он работал в паре с другим моим магом, они объединили свою мощь. Оба были утомлены… поставив столько защиты. – Она сплюнула. – У второго, наместник, тоже лопнула голова. Как и у этого. Одна треклятая стрела лишила меня двух магов. – Она неловко поднялась на ноги. – Кто же этот лучник? Кто? 
Брол ничего не ответил.
– Прикажите своему к’риснану…
– Не могу. Он мертв.
Она замолкла. Хотя и ненадолго.
– Наместник, мы их обескровили. Вы понимаете? Их потери исчисляются тысячами, а у нас – лишь несколько сотен.
– Я потерял восемьдесят два тисте эдура.
Ему доставило удовольствие видеть, как она дернулась, как отвела жесткий взгляд.
– Стрела. Одинокий всадник. Даже не оул’данец – свидетели в этом единодушны. Истребитель магов.
Единственная заноза, саднящая после бурной ночи. Да, понимаю. Но помочь не могу.  Брол Хандар повернулся. Десять, пятнадцать шагов по растрескавшейся, хрусткой, покрытой пеплом земле.
Магия пожрала траву. Магия уничтожила почву и заключенную в ней жизнь. Солнце, сияние которого затмилось еще до восхода, яростно таращилось вниз единственным глазом. Возмущенное появившимся у него соперником.
Вот именно. Возмущенное. 

Глава семнадцатая

Я пошел на поиск
истины, но мир,
вскрикнув, отвернулся.
Остался лишь шаг,
но мир удаляется,
бежит моего жала,
прячется в скорлупу,
вот что такое поиск.
Добыть у мира ответа
можно только под пыткой,
он не стремится знать,
он не желает видеть.
Желаешь ответа – смирись
и умри в тишине.
В поиске ты один
в полной мере познаешь,
что значит быть одному.
Мир на любой твой зов
всегда готов
отвернуться,
ведомы ему
твои намерения.

«Поиск» 
Голлаг Весенний 

Он мог долго разглагольствовать о тайнах с самым восторженным выражением лица, но, по правде, тайны очень страшили Клюва. Да, он умел чуять волшебство, слышать его музыку и поэзию, столь четкие и многогранные, но знал при этом, что оно способно выжечь человека изнутри. Храбрость – не его конек. Конечно, Клюв различал храбрость в других солдатах – а из капитана Фарадан Сорт, ехавшей рядом, она прямо сочилась, – но понимал, что у него самого нет ни капли.
Клюв был уверен, что тупость неразлучна с трусостью и что оба эти качества описывают его как нельзя лучше. Чутье на магию помогало уйти от этого, забыть, и все же сколько свечей у него бы ни было, лучше всего он чувствовал себя, когда ничто не тревожило их огней, не заставляло их разгораться ярче или вспыхивать. Клюв уже начинал склоняться к мысли, что податься в армию стало очередным дурацким решением, но тут уж ничего не поделать.
Шагая по пустыне, в которой находятся Семь Городов (он, правда, видел только два), Клюв вдоволь наслушался солдатских жалоб на… да на все подряд. На сражения и их отсутствие, на жару днем и холод ночью, на растреклятых койотов, завывавших в темноте так, будто вот они рядом, чуть ли не в ухо тебе дышат, на жалящих насекомых, скорпионов, пауков и змей, которым лишь бы тебя прикончить… Да, поводов хватало. Тут и жуткий город И’гхатан, и богиня, открывшая той ночью один глаз, а потом умыкнувшая преступника Леомана. Даже та девочка, Синн, зажегшая свою свечу, когда, казалось, уже все потеряно. То была ослепительно-яркая свеча – Клюв съеживался от одного воспоминания. На нее тоже жаловались, мол, что ей стоило потушить бушевавший пожар. Да и адъюнкт хороша: чего бы не подождать пару дней и не бросать морпехов на верную погибель.
А что делал тогда Клюв? Почуял ли он кого-нибудь под завалами? Наверное, да. Вот, Флакона – того мага с питомцами. Его-то Клюв и учуял под грудой пепла. А потом струсил. Надо ведь было пойти, скажем, к адъюнкту или капитану Добряку… нет, ни за что. Добряк слишком похож на отца, а тому нет дела до того, чего он не хочет слышать. Что же до адъюнкта… к ней солдаты относятся совсем неоднозначно.
После бегства из Малаза, как и все, Клюв слушал речь Тавор (жуткая ночь, жутче некуда, как хорошо, что он в это время был на транспорте и ничего не видел). Больше всего ему запомнились слова, что теперь они одни и никто о них не узнает. «Без свидетелей» – так она сказала, причем с нажимом. Обычно такие слова сбивали Клюва с толку, но не в этот раз. В конце концов, он всю жизнь прожил без свидетелей . Иными словами, адъюнкт уравняла Клюва с остальными солдатами – такого подарка от этой холодной, ледяной женщины он и ждать не мог. Будь он хоть сто раз трус и тупица, в ту ночь он понял, что предан ей до конца. Ей-то, конечно, все равно, однако для него это не пустой звук.
Когда сердце немного унялось, Клюв поднял голову и взглянул на капитана. Она сидела верхом, неподвижно, как и он, в густой тени, и вдруг он как будто услышал от Фарадан Сорт какой-то звук: грохот волн о каменный берег, крики солдат в гуще битвы, звон мечей и копий, пронзающих теплую плоть, шум волн, – а потом все стихло.
Капитан, видимо, почувствовала его взгляд.
– Они ушли, Клюв? – шепотом спросила она.
– Ушли.
– Нас не учуяли?
– Нет, капитан. Я укрыл нас серой и голубой свечами. Это нетрудно. Та колдунья поклоняется Обителям. Она ничего не знает о сером и голубом Путях.
– Летерийцы должны были поддержать нас, а они вместе с тисте эдур и выполняют их приказы, – проворчала Фарадан Сорт.
– Неспокойно тут стало.
– Это-то мне и не нравится. – Капитан натянула поводья, и ее лошадь вышла из зарослей в пятнадцати шагах от тракта, где они вдвоем прятались, пока отряд противника не проедет мимо. – Мы с тобой далеко обошли другие взводы. Значит, либо Хеллиан свихнулась, либо Урб. А то и оба сразу.
Клюв выехал следом на своей гнедой кобылке, которую назвал Лили.
– Это как хвататься за горячую кочергу, чтобы поворошить угли в горне, да, капитан? Тут же обожжешь руку.
– Руку, да. Кенеба, нас с тобой и все прочие взводы.
– Э… Я как бы про обычную руку…
Фарадан Сорт изучающе посмотрела на спутника.
– Кажется, я начинаю замечать их.
– Кого? – спросил Клюв.
– Те моменты, когда ты считаешь себя самым тупым на свете.
– А… – Эти  моменты. – В моей верности не сомневайтесь, капитан. Я никому не был так предан. Никогда.
Фарадан Сорт странно покосилась на него, но промолчала.
Снова выехав на тракт, они повернули на восток.
– Бузотеры должны быть где-то там, – предположила капитан.
Клюв кивнул. Вот уже две ночи подряд они выслеживали взводы Хеллиан и Урба. Буквально шли по трупам, от засады к засаде. И всюду мертвые летерийцы с тисте эдур, где-то в кустах, раздетые догола. Клюв даже отворачивался, чтобы не смотреть, – боялся дурных мыслей. Боялся смотреть на места, которые мама заставляла его трогать той ночью… Нет, нет, прочь, дурные мысли, дурные воспоминания. От них можно повеситься, как брат.
– Их надо разыскать, Клюв.
Он кивнул еще раз.
– Нам нужно их приструнить. Желательно сегодня. Получится?
– Там – тот, которого зовут Бальгрид, капитан. И другой, по имени Таз, – тот, что очень быстро обучился магии. У Бальгрида белая свеча, понимаете, а эти земли много-много лет не знали белой свечи. Поэтому за ним тянется шлейф всех оставленных тел: отрезанные уши, пальцы и прочее, которые они вешают себе на пояс, – и от этого след путается. Поэтому мы и ходим от бойни к бойне, вместо того чтобы сразу найти их.
Фарадан Сорт смерила его еще одним долгим любопытным взглядом.
– Так мы же верхом, Худ побери.
– Они тоже, капитан.
– Уверен?
– Скорее всего. Как раз сегодня. Все дело в Обителях. Одна из них посвящена животным. И если летерийские маги поймут это, то очень быстро их отыщут.
– Худов дух, Клюв. А нас?
– Нас тоже. Конечно, здесь кругом народ на лошадях, со стременами и без. Но если вдруг к нам подойдут совсем близко, то даже серая с голубой свечи не помогут.
– Тогда тебе придется показать им еще парочку других.
Плохая мысль, ох плохая…
– Очень надеюсь, что не придется.
– Ладно, поехали.
Прошу, капитан, не надо выжигать меня изнутри. Всем от этого будет только хуже. Я все еще слышу их крики. Всегда доходит до крика, и я начинаю первый. А мой крик пугает меня сильнее всего. До отупения. 

– Эх, была бы здесь Масан Гилани… – вздохнул Воришка, отирая руки от крови кусками мха.
Хеллиан непонимающе посмотрела на него. Какая еще Масан-Гасан, тупица?
– Сержант, послушайте, – повторил Бальгрид.
Он так часто говорил это, что Хеллиан перестала слушать. Шепот – как шипение костра, когда его заливает мужчина из своего причиндала, которого нет у женщин. Темнота, шипение и мерзкий запах. «Сержант, послушайте» , затем журчание, и все – дальше она не слушала.
– Да послушайте вы, наконец. – Бальгрид не выдержал и ткнул ее пальцем. – Сержант!
Она гневно взглянула на палец.
– Хошь, чтоб оттяпала себе щеку, солдат? Еще раз тронешь, и пожалеешь, зуб даю.
– Нас преследуют.
– Давно? – проворчала она.
– Две, может, три ночи.
– И ты тольк щас об этом говоришь? Худов дух, что за сборище недоумков. Как нас преследуют? Вы с Тазом говорите, что укрыли нас – не’наю чем, но укрыли. Чем вы нас укрыли, а? Ага, просто ссали, чтоб со следу сбить. – Она яростно выкатила глаза. – Вот так: пс-с…
– Чего? Нет. Сержант, послушайте…
Снова здоро́во. Хеллиан поднялась, мягкая земля предательски шатнулась под ногами. О, тут надо держать ухо востро, чтобы не навернуться.
– Так, кто-нить… Вот ты вот, капрал. Оттащи трупы.
– Так точно, сержант.
– Слушаюсь, сержант.
– Теперь вы двое. Может, и Возок…
– Я Мазок.
– Помогите капралу. Сами нагадили – сами и убирайте.
Что верно, то верно. Мерзкая вышла стычка. Шестнадцать летерийцев и четверо эдуров. Впрочем, арбалетные болты не разбирают, кто человек, а кто нет. С пробитыми головами эдуры попадали с лошадей, как мешки с камнями. Следом полетела шрапнель: одна впереди летерийской колонны, вторая – сзади. Бах, другой – и сумерки огласились воплями, кони и люди смешались в кучу, не разберешь, где кто.
Проклятые летерийцы оправились слишком уж быстро. Убийственно быстро для Ханно. Бедняге жестоким ударом снесли половину черепа. Солдат при этом потерял равновесие – все из-за нелепых стремян, – так что Урб своей ручищей сумел ухватить того за пояс и стащить на землю. От удара из летерийца выбило весь дух. Следом Урб с размаху вогнал кулак в железной перчатке ему в лицо, да так, что стесал костяшки о заднюю стенку черепа, над самыми позвенцами, или как их там. Зубы, осколки костей и куски мяса полетели в разные стороны.
Первая потеря в двух взводах. Ханно понадеялся, что летерийцы сбиты с толку и ошеломлены, потому и подставился. Очень быстро оправились: как пить дать ветераны.
Лизунца тоже неприятно подрезали, однако вмешался Бальгрид. Теперь пехотинец хотя бы пришел в себя и не истекает кровью. Капрал Рим лишился двух пальцев на левой руке – неудачно закрылся щитом. Да уж, сержант из Урба так себе.
Хеллиан не спеша развернулась. Напротив нее на прогнившем бревне с убитым видом сидел Урб. Сержант глотнула рома и уверенно подошла к нему.
– Ну что, мы с тобой теперь сослуживцы? Давай отползем куда-нить под куст. Меня что-т’тянет жарко посопеть с кем-нить. А раз мы оба в одном звании, то нам прям положено, так что никто спорить не станет.
Он вытаращился на нее, как разбуженная сова.
– А что не так-то, Урб? Я небось не такая ж страшная, как ты.
– Это Урб-то страшный? – Рим недоверчиво гоготнул. – Да сама Гилани перестает соображать, когда он рядом! Потому-то и не спорила, когда ее перевели во взвод к Бальзаму.
Хеллиан хмыкнула.
– Заткнись, Рим, а? Ты всего-навсего капрал. Вот и не вмешивайся в сержантские дела.
– Вы хотите покувыркаться с Урбом, – не унимался Рим. – То, что вы оба сержанты, тут ни при чем: просто Урб выглядит как Худов бог, а у вас от пьянства на уме только «жаркое сопение».
– И все равно не суй нос.
– Ладно, не буду, но нам-то ваше сопение слушать. Верно говорит Воришка: будь здесь Масан, мы бы тоже о всяком таком мечтали. А вдруг ей надоело бы волочиться за Урбом и она бы решила…
– Когда это тебя прорвало на речи, Рим? – вмешался Бальгрид. – Загадочное молчание шло тебе куда лучше. Оттяпали тебе пару пальцев, и понеслось?
– Так, тихоссе, – вмешалась Хеллиан. – Хотите еще патруль накликать, чтобы взяли нас тепленькими? В общем, всем – кроме Урба – проверить снаряжение, собрать трофеи и все такое. Хотите слушать, слушайте, но только чур не стонать от зависти и все такое.
– Хеллиан, мы не от зависти будем стонать. Скорее…
– Загадочное молчание, Рим, чтоб тебя!
– Нет, Бальгрид, я хочу говорить, и только попробуй меня остановить…
– А вот и попробую, только ты не обрадуешься.
– Некромант паршивый.
– Оборотная сторона Дэнула, Рим, сколько раз повторять. Дэнул дарит, Худ отнимает.
Хеллиан нависла над Урбом; тот выглядел испуганным.
– Не боись, резать не буду, – заверила она. – Твоего, во всяком случае. Но если что-нибудь нам будет мешаться…
– Вот прекрасное моховое ложе. – Воришка выпрямился и сделал приглашающий жест.
Хеллиан рывком подняла Урба на ноги. Вдруг подскочил Бальгрид.
– Сержант, послушайте… – Но она уже потащила Урба за собой. – Да стойте вы, сержант! Преследователи! Нас нашли!
Все солдаты как один выхватили оружие и заняли оборонительную позицию, выстроившись кругом вокруг Хеллиан с Урбом.
– Бальгрид, чтоб тебя, – прошипела она. – Раньше не мог…
Послышался стук копыт, хриплое лошадиное дыхание, а затем тихий голос.
– Это капитан Фарадан Сорт и Клюв, – произнес он по-малазански. – Так что убирайте шрапнель.
– Нате вам, приехали. – Хеллиан вздохнула. – Спокойно все. Это та жуткая капитанша пожаловала.

И правда морпехи. Клюву они не понравились: угрюмые, голодные, явно недовольные тем, что капитан их нашла. А один вообще мертв.
Фарадан Сорт проехала в центр круга и спешилась. Клюв остался на месте, неподалеку от двух солдат, которые только-только соизволили убрать мечи. Отсюда было видно некроманта (его аура светилась призрачным белым светом). Смерть витала повсюду, застывший воздух полнился последними вздохами, и от этого у Клюва тяжело сдавливало сердце.
Всегда так. И зачем он только пошел в солдаты?
– Хеллиан, Урб, надо переговорить. С глазу на глаз, – холодно и жестко скомандовала капитан. – Клюв, ты где?
– Здесь, капитан.
– Давай к нам.
Только не это… Он направил лошадь вперед и сполз с седла. Все сразу посмотрели в его сторону, и ему пришлось вжать голову в плечи.
Фарадан Сорт зашагала к лесу, остальные за ней.
– Мы же все сделали, как приказано, – заговорила сержант Хеллиан, когда они отошли на двадцать с небольшим шагов от остальных.
Сержант покачивалась взад-вперед, как кобра перед броском.
– Вам было приказано продвигаться без спешки, не обгоняя остальные взводы. День-другой, сержант, и вместо разъездов в двадцать человек вы станете натыкаться на отряды в двести всадников. А то и в две тысячи.
– Эт не про’ема, каптан, – сказала Хеллиан (ее акцент был Клюву незнаком). – Про’ема, что летерийцы бьются бок о бок с эдурами…
– Вы пытались установить контакт с летерийцами?
– Пытались. Вышло плохо, – ответил Урб и покачал головой. – Совсем непохоже, чтобы они желали сбросить иго.
– Вот к’к он сказал! – затрясла головой Хеллиан.
Капитан отвела взгляд.
– Остальные взводы говорят то же самое.
– Может, есть все-таки способы договориться? – задал вопрос Урб.
Хеллиан привалилась спиной к дереву.
– Значится, так, каптан, у нас есть ровно два выхода. Можно от’тупить к побережью, сколотить десяток тысяч плотов и грести, сверкая пятками. А можно итти дальше. Быстро, яростно, жестоко. А если напоремся на пару тысяч, то скрыться, как учили. Короче, каптан, яростно и быстро или грести.
– Хуже, чем спорить с пьяным, – проговорила Фарадан Сорт, – только спорить с пьяным, когда он еще и прав.
Лицо Хеллиан расплылось в широкой улыбке.
Так она пьяная?.. Да, пьяная, но при этом еще и не глупая, как только что отметила капитан.
– У вас хватает лошадей на оба взвода? – спросила дальше Фарадан Сорт.
– Да, капитан, – ответил Урб. – Даже с запасом.
– И все-таки прошу вас замедлить ход, хотя бы на несколько дней. Мне нужно встретиться с остальными взводами, чтобы скоординировать действия, а на это нужно время…
– Капитан, мне кажется, они сами уже все понимают, – перебил Урб. – Нам все чаще попадаются разъезды, народу в них больше, и ведут они себя куда осторожнее. Нас всех беспокоит, что мы в любую минуту можем нарваться на засаду. Так что в следующий раз вместо двух взводов вы наткнетесь лишь на груду трупов. Малазанских трупов. У нас не хватает взрывчатки, чтобы всех перебить… Да и ни у кого не хватает. Так что скоро всем нам станет гораздо труднее.
– Понимаю, сержант. У вас уже кого-то убили, ведь так?
– Да, Ханно.
– Сам подставился, – заметила Хеллиан.
Урб нахмурился и нехотя кивнул.
– Да, так и было.
– Будем надеяться, одного такого урока достаточно, – проговорила капитан.
– Более чем, – сказал Урб.
Фарадан Сорт обратилась к Клюву, тот вздрогнул:
– Расскажи им про Обители.
– Летерийские маги, – он вздохнул, – могут отыскать нас по лошадям. То есть могут учуять их.
– Бальгрид заметает наши следы, – сообщил Урб. – Этого недостаточно?
– Может, и достаточно, – ответил Клюв. – Некромантия им незнакома – ни летерийцам, ни тисте эдур. А вот Обитель Зверей – еще как.
Хеллиан достала фляжку, приложилась к ней, затем сказала:
– С этим нужно ра-зо-брать-ся наверняка. В следующий раз, Урб, берем летер’ского мага живьем, будем допрашивать. Промеж воплями точно что-нить узнаем.
От этих слов Клюва передернуло. Мало того что пьяная, так еще и кровожадная.
– Только будьте осторожны, – предупредила капитан. – Все может быстро обернуться к худшему.
– Мы знаем, что такое осторожность, каптан, – отозвалась Хеллиан, криво усмехнувшись.
Фарадан Сорт вгляделась в сержанта, как иногда вглядывалась в Клюва, затем сказала:
– Тогда подытожим: чуть сбавьте прыть и осторожнее с небольшими патрулями – они могут быть приманкой. – И, помолчав, добавила: – Пути назад нет. Ясно?
– А плоты?
– Никаких плотов, Хеллиан.
– Вот и славно. Если мне не придется возвращаться к морю, то я помру счастливой.
Клюв знал, что так и будет. Она умрет счастливой. Иначе и не могло быть.
– Все, возвращайтесь к своим взводам и успокойте солдат, – приказала капитан.
– Дело не в запахе, – заметил Клюв.
Все вопросительно посмотрели на него.
– Они беспокоятся не от этого, – пояснил Клюв. – Запах смерти давно пристал к ним, так что они привыкли. Их беспокоит то, что они слишком долго сидели сложа руки на одном месте. Вот и все.
– Тогда не будем терять времени, – сказала Фарадан Сорт.
Именно. Вот поэтому Сорт и дослужилась до капитана. Ее ход мыслей оставался загадкой для Клюва, впрочем, эта загадка его вполне устраивала. В отличие, пожалуй, от всех прочих.

Кинулись к кромке леса. Кромки, кромки… кругом одни кромки! За спиной осталось лоскутное одеяло из огороженных пашен и пастбищ. Посреди них торчали два небольших дома, но свет в них не горел, а крошечные окна были закрыты ставнями. Скрипач, морщась от боли в груди – сердце никак не успокаивалось, – перевернулся на бок, чтобы посмотреть, сколько еще спаслось. По бокам от сержанта виднелись силуэты тел и раздавалось хриплое дыхание. Все на месте. Спасибо Кораббу и его невероятной удаче.
Следовало признать, засаду устроили по всем правилам. Положить должны были всех. Однако на подходе воин-пустынник случайно спугнул оленя – его туша, утыканная парой десятков стрел, так и осталась лежать на лужайке в полулиге отсюда. План хорош, а исполнение – так себе.
Малазанцы мигом обратили сей промах в свою пользу. Затрещала шрапнель, засвистели арбалетные стрелы, зазвенела сталь. Нападающие взвыли от боли. А затем Геслер со своими пехотинцами ударил им в бок.
И тут пробудилось колдовство, жуткое и грубое; оно пожирало деревья подобно кислоте. Языки серого, хаотичного пламени взметнулись вверх и образовали волну, которая хлынула вперед и поглотила Песка. К счастью, его вопль быстро оборвался. Скрипач, стоявший в каких-то десяти шагах оттуда, приметил летерийского мага – тот тоже кричал от боли, а волна бесконтрольно катилась дальше. Взревев, сержант перехватил арбалет и выпустил снаряд в направлении противника. Тяжелый приклад лягнул в плечо.
«Ругань» ударилась об ствол прямо за головой мага. Взрывом положило соседние деревья, осколки изрешетили пару десятков летерийский солдат. Колдовство мигом прекратилось. Пока стоял оглушительный треск ломающихся веток, малазанцы оттянулись, а затем пустились наутек.
Слева что-то зашуршало – к Скрипачу подполз Геслер.
– Прибери нас всех Худ. Так скоро и леса кончатся… Как там Спрут?
– Стрела вошла глубоко, но крови немного, – ответил Скрипач. – Как будет передышка, вытащим.
– Думаешь, за нами еще гонятся?
Скрипач пожал плечами. Он не мог ответить на этот вопрос, как и на то, сколько у него осталось людей.
– Флакон, сюда! – обернувшись, шепотом позвал он.
Юный маг подполз ближе.
– Можешь проверить, что там? – спросил Скрипач. – Есть погоня или нет?
– Уже, сержант. Залез в голову каждой твари, которая осталась позади.
– И?
– «Руганью» прикончило почти всех, сержант, но на шум сбежались еще: не менее десятка тисте эдур и несколько сотен летерийцев. Погоню отправили, но не особенно спешат – думаю, поняли, что с нами надо держать ухо востро.
– Скоро рассвет, мы потеряем последнее преимущество, – сказал Геслер. – Нужно искать укрытие, Скрип, вот только поможет ли это? Они ведь не остановятся.
– Можешь сбить их со следа? – спросил Скрипач у Флакона.
– Ох, сержант, я здорово вымотался…
– Ладно. И правда, ты немало потрудился. Ну, что скажешь, Геслер? Пора устраивать резню?
– И потратить оставшуюся «ругань»?
– Если честно, другого выхода не вижу. Конечно, одну я всегда берегу для себя. Так же и Спрут.
– Мы свои тоже раздали, – кивнул Геслер. – На случай, если кого-то достанут, как Песка. Вот только его взрывчатка так и не сработала…
– Еще как сработала, – возразил Скрипач. – Правда, не в этом мире. Так ведь, Флакон? То колдовство было вроде сломанных ворот, которые заглатывают тех, кто оказался рядом, а наружу не выпускают.
– Нижние духи, Скрип, точнее и не скажешь. Сначала магия была одна, а потом вдруг изменилась – маг потерял над ней контроль, даже до того, как вы искромсали его.
Скрипач кивнул. Он тоже видел. Или ему так казалось.
– И что все это значит, Флакон?
Юный маг покачал головой.
– Что-то где-то сломалось. Они пользуются какой-то древней, первобытной магией. Не такой древней, как магия духов, но все же. А потом какая-то хаотичная длань схватила ее за горло…

Неподалеку от них Корик перевернулся на спину. У него болело все: и мышцы, и кости. Флакон о чем-то перешептывался с сержантами, но и так понятно: они по горло в Худовом дерьме.
– Эй, Корик?
– Чего тебе, Улыбка?
– Должна сказать, ты просто чудом спасся.
– Неужели?
– Когда на тебя наскочили четверо, вот тебе пришлось поплясать, полукровка. – Она мрачно, почти злорадно захихикала. – Если бы я не пырнула одного из них в глаз – того, который поднырнул под твой блок и уже собирался вырезать на твоем пузе веселую рожицу, – лежать бы тебе там и остывать.
Корик ухмыльнулся в ответ, сверкнув зубами в сумерках.
– А остальные трое? Небось не ожидала, что я могу двигаться так быстро?
– Что-то мне подсказывает, ты тоже этого не ожидал.
Он промолчал, потому что так и было. Его охватило какое-то умопомрачение, хотя глаза и руки двигались с убийственной четкостью. Такое ощущение, будто каждый шаг, каждый блок, каждый поворот и каждый взмах тяжелым клинком он наблюдал со стороны. Наблюдал и любовался. Нечто подобное он испытал, когда в строю щитоносцев стоял у пристани в Малазе той ночью. Теперь безграничное счастье уступило место прозрению: «Я обожаю убивать. Нижние боги, как мне это нравится – и чем больше нравится, тем лучше получается. Я никогда не чувствовал себя настолько живым ».
– Может, станцуешь как-нибудь снова? – прошептала Улыбка.
Корик удивленно моргнул и попытался разглядеть в темноте ее лицо. Она возбуждена? Неужели он как-то вызвал шевеление у нее между ног? Тем, как убивал врагов?.. Улыбка, ты уверена, что это я сам тогда плясал? 
– Чем ближе я тебя узнаю, тем больше боюсь.
Она хмыкнула.
– Так и должно быть, полукровка.
С другого бока подал голос Битум:
– Меня сейчас стошнит…
Чуть поодаль засмеялся Спрут.
– Вот-вот, Битум, видишь, что происходит, когда рушится представление о мире. Конечно, если бы ты умел выписывать пируэты, убивая при этом направо и налево, кто знает…
– Все, хватит. Не надо.
– Ничего страшного, – не унимался Спрут. – Ты просто не танцор, Битум, – ты неповоротлив, как дерево, упрешься в землю и стоишь.
– Может, я и неповоротлив, Спрут, но кто рискнет со мной связаться, обычно падает замертво.
– Конечно, тут не поспоришь! Ты один стоишь целого строя щитоносцев.

Капрал Ураган сплевывал кровь. Кто-то заехал ему в челюсть локтем; он почти лишился двух зубов и прикусил язык. Этот «кто-то» мог быть и он сам: от столкновения руку с мечом подбросило, да так, что чуть было не вырвало вместе с суставом.
Ураган что есть силы ударил рукоятью противника в висок, и тот отшатнулся; один глаз наполовину выскочил из глазницы. Подоспевший Курнос добил летерийца.
Натиск тяжелой пехоты удался на славу. Со взводом Урагану повезло: Курнос и троица фурий, каждая из которых могла остановить на скаку оголодавшего бхедерина и сделать из него отбивную. Вот только Песка жалко. Больше мы никого не потеряем. Ни за что. Я и мои тяжи справимся с чем угодно. 
К тому же мы не одни, есть еще Битум с Кориком… Скрипу досталась прямо-таки убойная пара. А еще Улыбка – с гранитом вместо сердца, на зависть любому Когтю. Для поставленной задачи лучше и не подберешь. Так что сейчас мы соберемся и вырубим всех на своем пути. Скрип с Геслером стряпают по рецептам самого Келланведа. 
Как здорово, что адъюнкт наконец спустила их с поводка. Так и надо. К Худу колонны и бесконечные марши. Нет, в их деле главное – напор и внезапность, пусть враг недоумевает, откуда пришла смерть. А теперь эти недоумки еще решили их преследовать… Почему бы и нет? Всего два жалких взвода, а их, должно быть, несколько сотен.
– Келланведово проклятье, – пробормотал он, оскалившись.
Из сумерек выплыло круглое лицо Смекалки.
– Вы что-то сказали, капрал?
– Про малазанских морпехов, дорогуша. Про нас.
– А как же тяжи? Я думала…
– Ты и то, и другое. Расслабься. Понимаешь, в последний раз малазанские морпехи выполняли ту работу, к которой их готовили, еще до смерти Келланведа. Их готовили делать именно то, что мы делаем сейчас, хвала Фэнеру. Бедные летери и эдуры – им-то невдомек.
– Ага, но засаду они устроили знатную, – сказала Ура Хэла из-за спины Смекалки.
– И где теперь эта засада?
– Если бы не…
– Так, Ура Хэла, тебе слова не давали. Я – капрал, и я тут говорю, ясно? Ваше дело – слушать.
– Я только хотела…
– Еще одно слово, солдат, и получишь выговор.
Она откашлялась, чтобы скрыть презрительное хмыканье.
– Тихо вы там! – огрызнулся Геслер, шедший впереди со Скрипачом.
И то верно. Ураган кивнул.
Малазанские морпехи. Эх!.. 

– Берем раненых, снаряжение и в быстром темпе – туда, – велел Скрипач, указывая на узкую дорогу, которая, петляя, вела к усадьбе хозяйственными с пристройками. – Прямо к дому по колее от телег.
– Как будто все еще в ужасе рвем когти? Ясно, – сказал Геслер. – Дом, конечно, придется зачистить, а значит, убивать мирных жителей. Мне это не нравится, Скрип.
– Попробуем что-нибудь придумать. Что скажешь, Флакон?
– Я вымотан, сержант, но, наверное, смогу их заморочить. Внушу им, что мы ушли на север, а не на юг. Например.
– Даже не смей погибать, Флакон, – предупредил Геслер и, обращаясь к Скрипачу, добавил: – Тогда пойду собирать взрывчатку у подчиненных.
– Пойду я и Спрут.
– Растяжки?
– Нет, будет уже слишком светло. Мы сделаем «барабан».
– Худ меня побери, – выдохнул Геслер. – Ты серьезно? Я, конечно, слышал…
– Слышал, потому что это мы с Валом придумали. И, как смогли, довели до ума.
– «Как смогли»?
Скрипач передернул плечами.
– Либо сработает, либо нет. На случай, если нет, придется положиться на Флакона…
– Но за «руганью» тогда вернуться не выйдет, так?
– Нет. Если, конечно, не хочешь посмотреть на ослепительно-белую вспышку.
Золотокожий верзила осклабился.
– Что ж, раз есть возможность воочию увидеть легендарный прием в исполнении гения-изобретателя… Не буду отговаривать.
– Я – лишь полгения, Геслер. Без Вала ничего бы не вышло.
– Есть сомнения?
– Есть, и много, дружище, однако другого выхода нет. Когда будете готовы, веди всех вперед. Мы со Спрутом останемся. Идите к тому дому, который ближе. Дальний, мне кажется, брошен. Наверное, хозяин построил себе новый. Поля ну уж слишком ухоженные.
– Да уж, учитывая, какая маленькая тут усадебка.
– Тогда не будем торопиться. Пусть Флакон разнюхает, что к чему.
– Согласен. Эй, маг, слышал?
– А, что?.. Простите, я, наверное, задремал.
Геслер хмуро посмотрел на Скрипача.
– И от него зависит наша жизнь? Худ помилуй…

Приказ передали по цепочке и довели до потрепанных, изможденных солдат. Геслер повел свой удвоенный взвод по дороге для телег, рядом с ним шел Флакон, которого прикрывал Корабб Бхилан Тэну’алас. Они шли к скромному дому, взрывая землю и оставляя за собой неглубокие, но заметные борозды. В небе занимался рассвет.
Скрипач со Спрутом смотрели соратникам вслед, дожидаясь, пока те отойдут подальше от места, где должна была быть ловушка. Там дорога как раз сужалась, а кустарник закрывал обзор. Слева стояли два немолодых дерева, а еще одно, совсем старое, – справа.
Всего четыре «ругани»: две вместе, потом одна и одна.
Спрут был непривычно молчалив, лицо его покрывал холодный пот – все из-за стрелы, застрявшей у него в плече. Скрипач приказал саперу отмерить двадцать шагов от сужения дороги и установить по дороге несколько палок. Затем возле каждой палки нужно было выкопать по неглубокой ямке.
Саперу, полагающему на Опоннову тягу, этого было бы достаточно. Дальше – молиться капризным Близнецам, чтобы хоть одна лошадь наступила на заложенную «ругань». Однако «барабан» работает иначе, ему достаточно дрожи. Берется «ругань», стачивается с одной стороны, рядом под нужным углом подставляется острый камень, чтобы он при соударении пробил глиняную оболочку. Главная трудность, как выяснили Скрипач с Валом, состояла в том, чтобы, стачивая оболочку «ругани», не пробить ее самому и не украсить верхушки соседних деревьев свобственными внутренностями и кровью.
Как только Спрут закончил выкапывать первую ямку, Скрипач взял в руки «ругань» и понес туда. Аккуратно поставил на землю, достал нож и немного подправил углубление. После занялся взрывчаткой. Эта мина, самая дальняя, должна сработать первой. От нее реакция пойдет к следующей – в середине участка, а затем и к двум оставшимся в конце, на случай если колонна совсем длинная.
Установив «ругань» в ямку, он лег на живот и начал аккуратно стачивать ножом глину.
Солнце уже взошло. Хотя воздух еще не прогрелся, по лицу Скрипача текли ручейки пота. Было бы куда удобнее, если бы свет падал на мину: тогда стало бы заметно, как из-под слоя глины начинает просвечивать ярко-желтый воспламеняющийся порошок с вкраплениями железа. Но увы, мину скрывала тень.
Наконец, сняв еще кусочек глины, Скрипач осторожно отложил нож в сторону, подобрал заостренный камень и приладил к взрывчатке, острым концом к бреши. Слегка повернул, затаил дыхание, зажмурился и медленно убрал руку. Открыл глаза, посмотрел, что получилось.
Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, он горстями стал засыпать ямку, после чего раскидал остатки земли и куски глины в стороны.
Скрипач по-пластунски отполз к краю дороги, где лежали оставшиеся три «ругани». Спрут ждал в отдалении, обхватив себя руками, как будто только что обмочился. Да, он знает, почему нас считают вымирающим видом. 
Скрипач подобрал вторую «ругань» и пошел ко второй ямке. Эту мину уже не нужно стачивать так сильно. С одной стороны, с каждой следующей становится проще, а с другой – опаснее: когда испытал облегчение, что пронесло с первой, велик шанс расслабиться и по неосторожности отхватить лишнего… впрочем, он сам все это придумал, так что про подводные камни знает.
Сцепив зубы, Скрипач медленно опустился на колени, вставил «ругань» в углубление и полез за ножом.
Спрут еще никогда не был так близок к тому, чтобы обмочиться. Нет, смерть его не пугала – с мыслью о неминуемой гибели он свыкся, как только попал в Четырнадцатую – а вот то, что происходило у него на глазах, пугало, да еще как.
Последний из величайших малазанских саперов. Все прочие ему даже в подметки не годятся. И он стачивает оболочку «ругани». Простым ножом. Оболочка становится тонкой, как яичная скорлупа. Спрут, не сходя с места, наблюдал, как Скрипач работал над первой миной, самой опасной, хоть и не мог ничего разглядеть. Наблюдал и молился всем богам, которых только мог вспомнить, богам, имен которых даже не знал, духам и призракам всех саперов, живых и мертвых, и все ради одного гения. Спрут молился, чтобы единственный человек, которого он боготворит, не… Что «не»?..
Чтобы он меня не подвел. 
Какая глупость. Он это понимал и неустанно повторял после каждой произнесенной шепотом просьбы. Как будто, если молитва не будет услышана, у него будет время усомниться в своей вере.
Скрипач тем временем подполз ближе, ко второй ямке, и повторял все еще раз. Спрут попытался представить, что бы они тут устроили на пару с Валом. Боги, эти Мостожоги, должно быть, воплощение ужаса. А теперь… остался один Скрипач, а Спрут – лишь бледная тень знаменитого Вала. Целая эпоха подходила к концу. Однако пока жив Скрипач, есть смысл держаться – и пропади все пропадом. Стрела в левом плече неприятно давала о себе знать. Да, Спрут мог увернуться, но ведь и не подставился же? Хотя со стороны могло по-всякому показаться. По-всякому. Как будто у него было время сообразить, в такой-то свалке… В конце концов, он ведь не сверхчеловек!

Закончив со второй миной, Скрипач поднял взгляд на Спрута. Лицом тот был белее смерти. Что ж, если подумать, напарник ему здесь больше не нужен…
Сержант махнул рукой, мол, уходи, догоняй остальных.
Спрут замотал головой.
Спорить некогда, к тому же Спрут наверняка уже все необходимые распоряжения на случай смерти сделал. Поэтому Скрипач пожал плечами и пошел за третьей «руганью». Теперь даже ходить здесь стало опасно, так что он ступал почти на цыпочках по самому краю дороги. У каждого сапера есть свои приметы, где следует держать снаряды. Вал, например, настаивал, чтобы «ругань» всегда была впереди, но Скрипачу не улыбалось каждый раз таскать мины охапкой. С другой стороны, какая разница, если и так, и так ходить?
Он дошел до места, где лежали оставшиеся две «ругани». Еще одна примета: какую взять? Со стороны сердца или со стороны головы? Для ямы спереди или для ямы сзади? Худов дух, Вал влез в голову, не выгонишь. Так, хватит раздумывать! Скрипач наклонился и подобрал ближайшую к себе мину.
Со стороны сердца.
Так ли уж велик Его величество случай? В том, что касалось точности, морантам не имелось равных. Каждый вид взрывчатки выверен до мелочей. Никаких погрешностей. В противном случае сапер ничем не отличался бы от метателя камней – да, камни бы взрывались, но не более того. Никакого тебе таланта, никаких навыков, полученных потом и кровью.
С ужасающей отчетливостью божественного откровения Скрипач вспомнил свое первое знакомство с морантской взрывчаткой. Северный Генабакис, за неделю до похода на город Мотт, за которым последовали кошмарная бойня в Моттском лесу, а затем – на Чернопесьем болоте. В войсках ходили слухи об оживленных переговорах со странным народом, живущим далеко на юге, в Облачном лесу. Этот народ жил уединенно. Поговаривали, что на вид они ужасны и совсем не похожи на людей, передвигаются верхом на огромных прирученных четырехкрылых стрекозах и сеют смерть на врагов с воздуха.
Малазанцев на переговорах представляли Тайшренн, некий Араган из знати и одинокий т’лан имасс по имени Онос Т’лэнн. Вторая и Третья армии встали лагерем на натийских угодьях в двух днях пути от побережья с южной стороны Мэлинтеаса. Солдаты из подразделения квартирмейстера медленно, обливаясь холодным потом, внесли ящик и поставили в десяти шагах от очага в доме, где располагался взвод Скворца. Тот подозвал к себе Скрипача с Валом.
– В нашем занюханном взводе вы подрываете больше всех, – сказал сержант, морщась, будто проглотил что-то горькое (а не надо было потакать разрешительным наклонностям подчиненных). – В том ящике лежат гранаты и прочее морантское смертоубийство. Мы теперь с ними вроде как союзники. Я принял разумное в своем безумии решение доверить ящик вам. Конечно, сначала вам нужно будет все испытать. Главное условие: отойдите от лагеря не меньше чем на пол-лиги. – Он помолчал, почесывая бороду, затем добавил: – Те, что большие, далеко бросать нельзя – то есть достаточно далеко, чтобы и вас взрывом не зацепило. Так что изворачивайтесь как хотите, но придумайте, как с ними быть. И последний приказ: смотрите мне, не убейтесь. Нам и так рук недостает, а теперь еще и эта взрывчатка. Без вас у меня останутся только Калам да Тротц, на кого можно положиться.
Эх, Тротц…
Скрипач и Вал вскрыли ящик и завороженно глядели на аккуратно сложенные гранаты в деревянных рамках, переложенные соломой. Тут были маленькие и круглые, длинные и заостренные, тонкие и острые, сделанные из изящного, без единого пузырька, стекла. А на дне лежали большие дуры – хоть в катапульту грузи. Как выяснилось, это было сродни самоубийству, потому что они взрывались, стоило дернуть рычаг (с другой стороны, отличный способ уничтожать вражеские катапульты вместе с расчетом).
Дальше пошли испытания. Подхватив тяжелый ящик с двух сторон, Вал и Скрип поволокли его в уединенный уголок. Там сперва разбросали запас маленьких гранат, которые решили назвать «шрапнелью», потому что те, когда взрывались близко от бросавшего, осыпали его дождем из железной начинки и заставляли кровоточить уши. Затем открыли зажигательные свойства «огневиков», в ходе чего подчистую сожгли целый воз сена, к яростному протесту местного земледельца (впрочем, получив за беспокойство четыре свежеотчеканенных золотых империала – валюты, введенной Келланведом, – тот быстро успокоился: на эти деньги можно было купить целую ферму). «Трещотки», если их вогнать в плотный слой земли, прекрасно разносили каменную кладку, с раствором и без. И, наконец, осталась «ругань» – самая разрушительная и неприятная из всей взрывчатки. Моранты задумывали ее, чтобы бросать сверху, сидя на кворле, Валу со Скрипом же пришлось искать другие способы применять ее – по возможности, не самоубийственные. Наконец, истратив два десятка – два полных ящика, – они пришли к выводу, что только поцелованный Опоннами дурак решится использовать «ругань» по прямому назначению. Для метания, таким образом, подходили только «трещотки», «огневики» да «шрапнель» – в тех редких случаях, когда случалось удачное попадание.
Позже появились крупные арбалеты, а также безумные приемы вроде «барабана» или медленного фитиля. И все равно без Опонновой тяги связываться с «руганью» себе дороже. Будь Скрипач религиозным, он бы дал обет жертвовать каждую заработанную или награбленную монету в храмы Госпожи. Сколько раз ему приходилось выбрасывать «ругань» на такое расстояние, что в поле взрыва попадал он сам и множество соратников. Вал же был куда более… безалаберным. Так что, увы, его кончина, как ни крути, вышла вполне закономерной.
Когда погружаешься в воспоминания, вечно доходишь до самого плохого. Налет ностальгии всегда вызывает самоубийственный настрой, так что Скрипач отогнал от себя все прочие мысли и направился к последней ямке, возле которой стоял Спрут.
– Убирался бы ты отсюда, – буркнул сержант, усаживаясь перед углублением.
– Ни за что, – тихо ответил Спрут.
– Как хочешь, но хотя бы отойди. Если я облажаюсь, то ты прямиком отправишься к Худовым вратам.
– Хорошо, Скрип.
И, пытаясь не думать ни о Вале, ни о Скворце, ни о Тротце, ни об остальных, пытаясь не думать о былых днях, когда мир казался новым и чудесным, когда безумный риск приносил упоение, Скрипач, последний из величайших подрывников, принялся за работу.

Флакон, сощурившись, смотрел на усадьбу. Внутри кто-то был, возможно, не один. Живой, дышащий, да. Но что-то… какой-то запах, мрачные ощущения… Маг никак не мог понять, что ему не нравится, и это вызывало серьезное беспокойство.
Сбоку подполз Геслер и замер, как клещ на травинке, но ненадолго. Прошло всего сто ударов сердца, и Флакон почувствовал, как внутри сержанта зреет жажда движения. Его можно понять. Пожар под И’гхатаном не оставил на золотой коже ни единого ожога. Хотя, как показала гибель Истина, от морантской взрывчатки этот загар не спасает. И все равно Геслер был солдатом, прошедшим сквозь пламя, – во всех смыслах, какие только могли прийти в голову Флакону, – так что ловушки, склоки и жестокие бойни его не пугали.
Но они все рассчитывают только на меня, а я не могу достать этот дурацкий меч и порубить всех доброхотов, которые только и знают, что указывать пальцами с заточенными когтями… Нижние боги, откуда эти мысли? Моккра, чтоб ее, все подряд начинает в голову лезть. 
Флакон повернулся к Геслеру и позвал шепотом:
– Сержант?
– Чего?
– Вас, случайно, никакие странные мысли не посещают?
Геслер подозрительно посмотрел на Флакона, потом мотнул головой.
– Вспоминал про старого знакомого мага. Кальп его звали. Нет, ты на него не похож. Ты скорее напоминаешь Быстрого Бена, порой даже чересчур. Впрочем, в последний раз я видел Кальпа, когда его кубарем швырнуло за борт корабля – прямиком в огненную бурю. Всегда хотел узнать, что с ним стало. Хочется верить, что все обошлось, что он вырвался из этого пекла и попал прямо в садик к молоденькой вдовушке, оказался по пояс в ее прохладном фонтане, а та как раз стояла перед ним на коленях и молила о прощении. – Сержант вдруг покраснел и стыдливо отвел глаза. – Да, я порой представляю себе, как здорово все могло бы быть, потому что на деле бывает донельзя ужасно.
Флакон еле слышно вздохнул и кивнул.
– Это здорово, сержант. Знаете… успокаивает.
– То есть?
– Видно, что вы не так далеко оторвались от нас, обычных людей, как иногда кажется.
Геслер поморщился.
– А вот и нет, солдат. Я – сержант, а значит, настолько же выше тебя и прочих недоумков, как пещерный медведь выше хромого горностая. Ясно?
– Ясно, сержант.
– Чего мы тут сидим? Вон из трубы идет дым, значит, хозяева внутри. Мы ждем только твоей отмашки, Флакон, и твоя задача выполнена, можешь отдыхать.
– Хорошо. Я думаю, там внутри двое. Тихие, задумчивые, пока молчат.
– Задумчивые? Как корова, которая только что наелась, а теленок тянет ее за вымя? Или как огромная двухголовая змея, которая пролезла сквозь трубу и проглотила старика пахаря с бабой?
– Что-то среднее скорее.
Геслер нахмурился и, хмыкнув, поднял руку. Через секунду из-за Корабба Бхилана Тэну’аласа, который держался прямо за сержантом, выползла Ура Хэла и пристроилась слева.
– Да, сержант?
– Флакон говорит, там двое. Ты идешь к ним, стучишься, мол, добрые люди, дайте напиться из колодца.
– Я не хочу пить, сержант.
– Так соври.
Флакон видел, что это ей не понравилось. Духи, помилуйте, чего только не узнаешь… 
– Может, я попрошу у них пополнить бурдюк?
– Ладно, сойдет.
– Сначала только надо его вылить, – хмуро заметила она.
– Ну, так чего ждешь?
– Сейчас, сержант.
Геслер повернулся к Флакону, на его лице отчаянно читалась борьба между жалостью и отчаянием.
– Приготовься. В случае чего нашли на них морок или еще какую напасть.
Флакон кивнул; вдруг лицо Геслера совершенно переменилось.
– Что такое, сержант?
– Ну, либо я только что обмочился, либо Ура Хэла опорожнила бурдюк… В каком-то смысле, – добавил Геслер, – разницы никакой.
Все, сержант, я ваш. С потрохами. Теперь я готов дать вам все, на что способен, и даже больше.  Пускай все было произнесено почти серьезным тоном, юный маг все же не удержался и, чтобы не рассмеяться, отвернулся и закусил кожаный рукав. А еще лучше, когда вы встанете и все увидят мокрое пятно у вас на паху. Нет, командир, такое вам ни за что не забудут! Ах, какое воспоминание! 
Ура Хэла пристегнула пустой бурдюк к поясу, проползла немного вперед и поднялась на ноги. Поправив доспех, смахнув застрявшие в сочленениях веточки и травинки, она затянула ремешок на шлеме и направилась к дому.
Флакон вполголоса выругался.
– Что такое? – спросил Геслер.
– Они забеспокоились… Не знаю, может, увидели ее в прорезь между ставнями?.. Нет, тут что-то не так…
– Что случилось?
– Они молчат, но зашевелились. Быстро. Нет, сержант, они ее не увидели. Они… учуяли  ее. И нас заодно.
– Как учуяли? Флакон…
– Сержант, это не люди…
Ура Хэла только миновала колодец, не доходя пятнадцати шагов до усадьбы, – и тут дверь распахнулась. Удар был такой силы, что ее сорвало с кожаных петель. Из дома вылезло существо, которое даже не помещалось целиком в проеме, казалось, что оно поднимается откуда-то из подвала – огромное, с невероятных размеров топором в руке…
Ура Хэла замерла, будто приросла к земле.
– Вперед! – взревел Геслер, вскакивая с земли и снимая арбалет…
Корабб Бхилан Тэну’алас обошел сержанта, выхватывая клинок…
Флакон чувствовал, что открывает рот, однако звука не издает. Он застыл, не веря своим глазам. Демон. Настоящий демон-кенрилл’а, Худ его забери!
Тот выскочил из дверей и кинулся прямо на Уру Хэла.
Она бросила в демона бурдюком и, развернувшись, побежала, на ходу вытаскивая меч.
Но убежать ей не удалось. Огромный топор демона превратился в смазанную сверкающую дугу и угодил Уре Хэла в левое плечо. Рука безвольно повисла, из щелей между чешуйками доспеха брызнула кровь, заливая спину. Широкое лезвие вошло еще глубже, ломая позвоночник, отхватывая правую лопатку, и так разрубленную напополам, а затем вырвалось наружу.
Кровь ударила фонтаном, но напор резко ослаб: сердце Уры Хэла перестало биться, и жизнь, спасаясь от телесных мук, покинула сознание. Девушка завалилась вперед, вцепившись правой рукой в так и не вытащенный меч, и упала лицом на землю. Глухой удар. И тишина.
Свистнул арбалет Геслера. Стрела пронеслась справа от Корабба, почти чиркнув его по плечу.
Демон заревел от боли. Зазубренный наконечник глубоко вошел ему в грудь, правда, ни одно из сердец не задел.
Корабб Бхилан Тэну’алас тут же накинулся на противника, проорав что-то на своем наречии, – вроде бы «Леомановы яйца! ».
Припав на одно колено, Геслер перезаряжал арбалет. Ураган, Лизунец и Курнос прогрохотали рядом, за ними – Корик и Битум. Улыбка тоже достала арбалет, снаряженный шрапнелью, – тот, который отдал ей Скрип, – и навела на вход в усадьбу, в котором возник второй демон. Ее реакции можно позавидовать: стрела со странным дрожащим звуком пролетела между гигантом и косяком. Демон успел ее заметить, даже попытался отбить своим оружием – талваром, – но без толку. Шрапнель взорвалась.
Еще один крик боли. Демона сбило с ног и впечатало в стену. Сырая древесина прогнулась, и вся стена вместе с дверным проемом обрушилась.
А я что стою? Худов дух, чего я-то стою?!  Флакон вскочил и в отчаянии потянулся к первому пути, который ответил на его зов.
Демон с топором напал на Корабба. Взмах – и смертоносное лезвие под углом ударилось о щит, затем отскочило и точно снесло бы голову пустыннику, если бы он случайно не угодил левой ногой в барсучью нору. Корабб потерял равновесие, завалился на бок и ткнул мечом вперед. Будь противники на одном уровне, удар был бы отбит, а так клинок прошел ниже и угодил демону прямо в правое колено.
Тот взвыл.
Тут подоспел Ураган в сопровождении тяжей. Вскинув мечи и щиты, они кинулись на раненого кенрилл’а. Во все стороны полетели кровавые ошметки.
Демон снова взревел и прыжком назад вырвался из-под натиска. Получив пространство, он широко размахнулся топором и разнес в щепки все три выставленных щита. Лизунец со стоном схватился за сломанную руку.
– Берегись! – крикнул кто-то, и Ураган со своими пехотинцами отпрянул назад. Корабб, не поднимаясь, перекатился следом.
Демон на мгновение замешкался, перехватывая топор поудобнее.
Шрапнель, которую метнула Улыбка, угодила ему в левый висок.
Яркая вспышка, оглушительный треск, дым, и демон отшатнулся. Половина его звериного лица превратилась в кровавую кашу.
Но Флакон чувствовал, что тварь уже приходит в себя.
– Отходим! Все назад! – кричал Геслер.
Собрав силы в кулак, Флакон обрушил на сознание демона мощь Моккры. Тот выпал из происходящего.
Второй кенрилл’а тем временем выкарабкивался из-под обломков дома.
Улыбка кинула туда еще одну шрапнель. Снова взрыв, дым, еще часть дома обрушилась.
– Отходим!
Корик с Битумом не откликнулись, желая расквитаться с оглушенным демоном. В это мгновение объявились Скрипач со Спрутом.
– Худовы яйца! – выругался Скрипач. – Корик, Битум, пошли! Бегом!
Геслер странно махнул рукой.
– Уходим на юг! На юг!
Лизунец и Курнос двинулись было в том направлении, но Ураган их перехватил.
– Придурки, куда вы?! Это называется «ввести противника в заблуждение»!
Малазанцы уходили на восток, перестраиваясь на ходу – точнее, на бегу. Они еще не оправились после гибели Уры Хэла и последовавшей стычки, поэтому молчали, и тишину нарушало только тяжелое дыхание и лязг доспехов, будто под ногами крошилась разбитая посуда. За спиной осталась разваленная усадьба, над которой поднимался столп дыма. Где-то там же вертел окровавленной головой демон с топором.
Флакон не сомневался, что шрапнель должна была разорвать демону череп. Видать, кость широкая.  Не какая-нибудь мелкая сошка, а настоящий кенрилл’а. Даже больше того: из аристократии Арал Гамелона.
– Демоны-крестьяне, Худ их дери! – заводился Ураган. – У них крестьяне – демоны! Сеют, пашут, доят коров, плетут пряжу – и рубят чужаков в капусту! Геслер, дружище, будь проклято это место! Ненавижу его!
– Тихо, ты! – рявкнул Скрипач. – Нам и так повезло, что никого шрапнелью не разорвало, а ты своим блеянием выдаешь демонам, куда мы ушли!
– Я поклялся, что больше никого не потеряю, – горько огрызнулся Ураган. – Поклялся, что…
– Вот сам и виноват, – перебил его Геслер. – Чтоб тебя, Ураган, зачем давать невыполнимые обещания? Мы на войне, а на войне умирают. Больше никаких подобных клятв, ты меня понял?
Ответом ему послужил мрачный кивок.
Побежали дальше. Длинная ночь уверенно уступала место дню. Когда-нибудь они устроят привал. Где-нибудь. Все, кроме Флакона. Его дело теперь – творить иллюзии, чтобы укрыть их. Нужно будет скакать из животного в животное по всему лесу, проверять, нет ли погони. Лишь бы спасти эту кучу дураков.

Выбравшись из-под завала, демон-принц сплюнул кровь, затем присел на корточки и мутным взором оглядел округу. Рядом стоял его брат, весь в порезах и ранах, половины лица нет. Ничего страшного: смотреть все равно не на что, да и зарастет еще. Ну, может, кроме глаза.
Брат, шатаясь, подошел.
– Никогда больше не буду тебя слушать.
– Это почему еще? – Слова давались с трудом, драли горло. Видимо, он все-таки вдохнул огонь, когда рванула вторая граната.
– Ты говорил, что пахать землю – тихое и мирное занятие. Что можно уйти от дел и растить пшеницу.
– А оно и было тихим и мирным, – огрызнулся первый брат. – Мы же всех соседей распугали.
– Кроме этих.
– Эти не крестьяне. Я практически уверен.
– Башка раскалывается.
– У меня тоже.
– Куда они побежали?
– Точно не на юг.
– Пойдем за ними, брат? Пока не двинулись, выскажу мысль, что в этой небольшой стычке они нас переиграли, и это мне не нравится.
– Справедливое замечание. Но они разбудили во мне гнев. Правда, советую тебе все-таки достать мотыгу, брат. Топор – глупо.
– Зато первым попался под руку. А ты заставляешь меня копаться в нашем разрушенном, тлеющем жилище… Эх, столько возни, и все насмарку!
В это мгновение до них донесся отчетливый стук лошадиных копыт. Кто-то быстро скакал по дороге.
– Слушай, там еще есть. Забудь про мотыгу, брат. Предлагаю встретить их и устроить сладкую месть. Что думаешь?
– Превосходная мысль. Один глаз у меня еще видит, этого хватит.
Два принца-демона кенрилл’а пошли по следам от телег.
День у них явно не задался.

Они отошли от усадьбы на четверть лиги, и вдруг Скрипач обернулся. Флакон в очередной раз убедился, что сержант обладает скрытыми талантами.
– Лошади, – сказал Скрипач.
Флакон тоже их почувствовал.
Солдаты остановились. Ярко светило солнце, рядом шла мощеная, но заброшенная дорога. В тысяче шагов к востоку виднелась еще одна группка крестьянских домов. Ни из единой трубы не шел дым. Еще бы, кому захочется соседствовать с демонами? 
Земля под ногами вздрогнула, донеслись раскаты взрывов, похожие на барабанную дробь.
– Четыре! Все, – произнес Скрипач с хищной усмешкой.
Спрут смотрел на своего сержанта с нескрываемым восхищением на грани обожания.
Вдалеке над деревьями клубился дым.
– Идем вон к тому хозяйству, – указал Скрипач. – Отдохнем там до ночи. Думаю, у преследователей пока и без нас забот хватает.
– «Барабан», – прошептал Спрут. – Я увидел «барабан» в действии. Теперь хоть помру спокойно.
Проклятые саперы. Флакон покачал головой. Воздух над разбитой дорогой наполнился болью. Людской, звериной и… демонической. Эх, демоны, лучше бы вы за нами погнались. И все равно, сколько шума. 
Обширнее боли была только смерть. Бессмысленная, беспощадная смерть, расползающаяся вдали пыльной тучей. Скрипов «барабан». Трудно представить более наглядное доказательство, что здесь побывали малазанцы.

Том Тисси слез с дерева слишком быстро и слишком громко – считай, упал. Больно приложился спиной о землю, а сверху посыпались сломанные ветки, листья и брошеное осиное гнездо.
– Нижние, чтоб их, боги!..
– Не волнуйтесь, сержант, там ничего ценного нет, только копчик, – отозвался сержант одного из взводов.
– Сержант, докладывай, что видел, – приказал Кенеб, подождав немного.
Том Тисси медленно и осторожно поднялся. Попробовал сделать несколько шагов на своих коротких гнутых ногах. Был он коренастый, как людоед, лицо покрыто оспинами, а руки все в бородавках.
– Дым, Кулак, много дыма. Насчитал десять столбов, а один – совсем огромный. Видимо, оттуда мы слышали грохот. Явно не одна «ругань» рванула. Три, пожалуй, а то и больше.
Значит, кто-то попал в большую беду. Кенеб отвернулся, окинул взглядом разношерстный солдатский сброд, расположившийся на поляне.
– Десять, говоришь?
– Точно так, Кулак. Думаю, мы порядком их всколыхнули, так что бои становятся все жестче. Думаю, подробнее мы узнаем, когда вернется капитан.
Да, когда вернется Фарадан Сорт. Но их с Клювом не видно уже несколько дней, почти неделю.
– Десять.
– Должно быть больше, Кулак? – уточнил Том Тисси. – Обзор у меня был неплохой, но и не безупречный. Шесть столбов я увидел к северу, четыре – к югу, то есть мы примерно по центру, на расстоянии половины ночного перехода. При этом крайние столбы были на самом горизонте, а это значит, что наши силы распределены широко, как и полагается. Кроме того, дым показывает, где произошли крупные стычки. Разномастные засады так не увидишь. Что-то не так, Кулак?
– Проследи, чтобы все устроились, – сказал Кенеб и отвернулся.
Да, вовсю идут бои, причем неравные. Противник имеет численное превосходство, а союзников, на которых рассчитывали, получить нельзя. Морпехи, конечно, обвешаны боеприпасами, но чем больше эдур и летерийцы будут приводить магов, тем отчетливее начнет сказываться перевес сил. Взводам, даже попарно, нельзя нести потери. Четверо или пятеро погибнут – и все, подразделение будет небоеспособно. Придется искать других выживших, объединяться с ними – и тогда линия наступления, протянувшаяся на лиги, начнет сжиматься. Вместо того чтобы, набирая мощь и скорость, надвигаться на столицу Летерийской империи, малазанцы будут вынуждены группками отбиваться от превосходящих сил противника.
Безусловно, вторжение включает в себя не только скрытное проникновение морпехов под командованием Кенеба в тыл противника. Есть еще регулярная пехота адъюнкта с Блистигом, которая должна вступить в дело, когда придет время, и поведет ее ужасный, но опытный капитан Добряк. Еще – хундрильские «Выжженные слезы» и изморцы, но пока что они далеко. Да уж, непростая кампания.
Впрочем, наша задача заключается в том, чтобы сеять смятение, перерезать каналы снабжения столицы и не давать врагу опомниться. Не подливать масла в огонь, а угадывать и реагировать. Основной удар нанесут другие, и мне нельзя об этом забывать. Иначе начну зарываться. Самое главное – сохранить жизни как можно большего числа морпехов, хотя адъюнкт сделала все, чтобы затруднить это. Кажется, теперь я начинаю понимать, что чувствуют мостожоги, когда их в очередной раз бросают в самое пекло. 
Достаточно вспомнить Крепь, Даруджистан, Черный Коралл… 
Но нет, сейчас все иначе. Адъюнкт не стремится извести нас. Это было бы безумием. Да, она хладнокровная и жестокая стерва, но не сумасшедшая. По крайней мере, на вид. 
Кенеб выругался. Да, стратегия была дерзкой, но при этом построенной на строгих принципах, причем вполне традиционных. Их заложил еще Келланвед, когда создавал структуру морпехов, когда саперы, вооруженные морантской взрывчаткой, перевернувшей малазанскую тактику ведения войн, стали самой важной профессией. Иными словами, именно так и должны воевать морпехи, хотя отсутствие каналов снабжения, даже самых ненадежных, создавало ситуацию, когда нельзя сделать шаг в сторону и тем более отступить. Она приказала сжечь транспортники, а кворлы здесь не водятся.  Да уж, от такого расклада содрогнулся бы даже сам Император.
Или же нет? Келланвед знал толк в игре, понимал, как ход войны можно изменить одним неожиданным, вопиющим поступком, который идет вразрез со всеми порядками и приводит противника к смятению, а затем и к полному разгрому.
Подобные поступки отличали каждого военного гения. Келланведа, Дассема Ультора, Шер’араха Корельского, князя К’азза Д’Авора из Багровой гвардии, Каладана Бруда, Колтейна, Дюджека.
Входит ли адъюнкт в число этих прославленных полководцев? До сих пор было непохоже. Верхние боги, Кенеб, гони прочь такие мысли. Так ты сделаешься двойником Блистига, а одного Блистига более чем достаточно. 
Нужно сосредоточиться на текущих делах. Его морпехи играют ключевую роль в этой кампании, этой крупной игре. Пусть другие занимаются своим делом и не сомневаются в успехе, в том, что в нужный момент появятся ровно там, где надо. Потому что они появятся и будут ждать, что Кенеб тоже сделает все, как запланировано. И сбережет морпехов.
Фигуры на доске, да. А игрок – кто-то другой. Судьба, боги, Тавор из дома Паран, ничейный адъюнкт. Проклятье, и снова все упирается в веру. Опять вера. В то, что она не сумасшедшая. Что она действительно способна встать вровень с горсткой прочих военных гениев малазанской истории. 
Вера. Не в богов, не в судьбу, а в человека, такого же смертного, чье лицо Кенебу хорошо знакомо. Он с мрачной отчетливостью вспоминал неменяющееся выражение этого лица – и в горе, и в гневе, и в отчаянном стремлении… к чему бы то ни было. Хотелось бы знать, к чему. 
Возможно, морпехи привыкли так воевать, вот только сам Кенеб не привык. Ни как командир, ни как Кулак. Было трудно отделаться от ощущения беспомощности. Он даже не мог общаться с подразделениями, если не считать редких переговоров между взводными магами. Мне будет спокойнее, когда вернется Фарадан Сорт. 
Если она вернется. 
– Кулак?
Кенеб обернулся.
– Сержант, ты что, преследовать меня решил?
– Нет, сэр, – ответил Том Тисси. – Просто хотел сказать, пока не откинулся, что, ну, мы все понимаем.
– Что вы там понимаете? И кто это «мы»?
– Все мы, сэр. Это невозможно. То есть вам не по плечу. И мы понимаем.
– Да неужели?
– Точно. Вы не можете вести за собой. Вы можете только следовать, и к тому же не знаете, какого Худа творится с солдатами, потому что они рассеяны…
– Шел бы ты спать, сержант. И скажи остальным, я не вижу здесь ничего невозможного. Мы продолжаем наступление, и все тут.
– Ладно, но…
– Много на себя берешь, сержант. Возвращайся к своему взводу и передай, чтобы засунули свои домыслы куда подальше и шли отдыхать.
– Слушаюсь, сэр.
Том Тисси вперевалку ушел, Кенеб смотрел ему вслед. Бред, конечно, но из благородных побуждений. Да, благородных, однако при этом бессмысленных и вредных. Мы с тобой не можем быть друзьями, Том Тисси. Никому от этого лучше не станет. 
В следующий миг Кулак хитро усмехнулся. Жаловался-жаловался на Тавор, а сам хорош – поступает ровным счетом как она: отталкивает ближайших соратников.
Потому что так надо. Потому что нет выбора.
То есть если она безумная, то безумен и я. 
Да и все мы, Худ меня побери. 

Впереди расстилался пологий ледяной склон, усыпанный обломками и мусором, принадлежавшим еще Эпохе яггутов. Они стояли вдвоем бок о бок: тело без души и душа без тела. Вал жалел, что не в состоянии в полной мере оценить всю иронию происходящего, но поскольку все равно было неясно, кто из них больше потерян, это осознание от него ускользало.
За ледяной пустыней, в паре тысяч шагов, высились засохшие стволы лиственных деревьев, между которыми притаились поляны с зеленой травой ростом по грудь. Такой разномастный ландшафт простирался дальше, по невысоким холмам, но постепенно холмы становились выше, круче, и на них росли нормальные леса – темные и хвойные.
– Признаюсь, – наконец нарушил молчание Вал, – я ожидал чего-то другого. Уничтоженную тундру, например. Груды щебня, сухие и пыльные дюны, по которым гуляет ветер. И без жизни. В общем, умирающее место.
– Да, – хрипло отозвалась Эмрот. – Неожиданное зрелище. В такой близости от Престола льда.
И они пошли вниз по склону.
– Думаю, – молвил Вал, – нам все-таки стоит обсудить, куда каждый из нас направляется.
Т’лан имасс обратила на него пустые глазницы.
– Мы просто спутники, Призрак. Больше нас ничто не связывает. Я разбитая и развязанная, но при этом присягнула богу. Мой путь предначертан, и все, кто встанет на нем, будут уничтожены моей рукой.
– И как именно ты собираешься уничтожить меня, Эмрот? – спросил Вал. – Я же все-таки Худом проклятый призрак.
– Только потому, что я никак не могу решить эту проблему, ты до сих пор здесь, Призрак. И еще мне любопытно. Я начинаю догадываться, что ты замышляешь что-то против моего господина. Возможно даже, твоя цель – помешать мне. Однако ты лишь призрак и ничего не можешь…
– Ты уверена?
Эмрот не ответила. Они прошли дальше и остановились шагах в тридцати от края ледяного покрова. Т’лан имасс, обернувшись, рассматривала сапера.
– Проявление воли, – улыбаясь, сказал Вал и сложил руки на груди. – Я долго пытался разобраться и думал, как это назвать. Да, я призрак, но при этом не обыкновенный призрак. Я не растворяюсь и даже смог создать себе почти настоящие плоть и кости. Откуда взялась такая сила? Вот в чем вопрос. Я долго раздумывал – с той самой минуты, как открыл свои несуществующие глаза и понял, что я не в Коралле, а где-то еще. А потом, когда я оказался в… знакомой компании, дело приняло более загадочный оборот. – Он замолчал и подмигнул спутнице. – Ты не против моей болтовни?
– Продолжай, – сказала она.
Вал улыбнулся шире и кивнул.
– Я – мостожог, Эмрот. Так называлось наше подразделение. Элита малазанской армии. В Коралле – последнее наше задание, я так полагаю – нас вырезали почти подчистую. На этом все должно было кончиться.
Но нет. Некий таннойский духовидец подарил нам песню, очень мощную песню. Благодаря ей мостожоги – по крайней мере, мертвые, про живых не знаю – сумели взойти .
Итак, проявление воли. Думаю, ты куда лучше моего понимаешь, что это значит. Ваш проклятый Ритуал оказался не единственной возможностью. Нет, вы просто показали путь.
– Ты не можешь иметь плоть без души.
– Нет, я что-то вроде твоего отражения. Ты, только наоборот .
– Я не ощущаю в тебе силы, – сказала Эмрот, слега склонив голову. – Никакой. Тебя здесь вообще нет.
Вал снова улыбнулся и медленно вытащил из-под дождевика «ругань».
– А про это что скажешь?
– Я не знаю, что это.
– Конечно, не знаешь. Но оно здесь?
– Нет. Как и ты, эта штука иллюзия.
– Иллюзия или проявление воли? Моей воли?
– Разницы нет, – отрезала т’лан имасс.
– Ты не можешь видеть истину внутри меня, потому что не обладаешь нужным зрением. Ты и твой народ отказались от него в ходе Ритуала. Вы по своей воле ослепили себя, перестали видеть то, что способно вас уничтожить. А возможно, и уничтожает. На Ассейльском материке что-то неладно, ведь так? Смутно припоминаю, что кто-то от кого-то слышал… впрочем, неважно. Я хочу сказать, Эмрот, что ты не понимаешь меня потому, что не видишь  меня. То есть того, что во мне есть, помимо того, что я сумел призвать: этого тела, этой «ругани», этого лица…
– В котором я теперь читаю свою погибель.
– Необязательно. Многое зависит от исхода нашего разговора. Ты сказала, что присягнула богу… нет, можешь не говорить, я уже догадался, какому. И теперь ты выполняешь его волю.
Вал взвесил «ругань» в руке – как надо. Она здесь, как и тогда, у статуй Дераготов. В точности такая же. 
– Я далеко ушел с тех пор, как очутился в загробном мире яггутов, – продолжил он. – Однако я не помню, чтобы пересекал какие-то явные границы или проходил через врата. Мы уже несколько недель идем по ледяным пустошам – ничего необычного. Признаться, я совершенно не удивлен, что мы наткнулись на Престол Льда. В конце концов, где ему быть, как не здесь? Но вот все это… – он обвел свободной рукой лесистые холмы впереди.
– Понимаю, – кивнула т’лан имасс. – Ты, как и все люди, придерживаешься того, что все существует отдельно. В том числе и Пути…
– Но ведь так и есть, – возразил Вал. – Я сам не маг, но был у меня один знакомый. Очень талантливый, владел сразу несколькими Путями. У каждого из них свой аспект силы. У каждого – граница. А в основе Путей и между ними – хаос.
– Тогда что, по-твоему, ты видишь здесь, Призрак?
– Не знаю. Только к яггутам это место отношения не имеет. И, однако, мне кажется, что это Старший путь. Впрочем, гадать тут нечего. Особенно учитывая, куда ты направляешься.
– А вот тут ты ошибаешься, – ответила Эмрот.
– Но тебе это место знакомо.
– Еще как. Это Телланн. Дом.
– Прямо посреди яггутского загробного мира? Как такое возможно?
– Не знаю.
– Если ты направлялась не сюда, то мне нужно знать, изменило ли это открытие твою цель.
Она склонила голову еще сильнее.
– И от моего ответа, Призрак, зависит, буду ли я жить?
Вал повел плечами. «Ругань» была реальнее некуда, даже рука затекла ее держать.
– Я не знаю, что тебе ответить, Призрак, – сказала Эмрот. Валу почудилось нечто похожее на раскаяние в ее голосе, но он списал это на воображение. – Возможно, перед нами еще один пример проявления воли , как ты выразился.
– Чьей? – Сапер вытаращился на спутницу.
– Во время войн с яггутами пало много т’лан имассов. Тех, кто не мог покинуть убитое тело, бросали, ибо они не справились. В редких случаях падшим везло: их бессмертному взору открывались просторы, а не темная земля. Однако тех т’лан имассов, которых уничтожили, ждало забвение. Полное прекращение существования. Среди нас это считалось наивысшим даром.
Вал отвел взгляд. Проклятые т’лан имассы умели разбивать сердца – в прямом и переносном смысле.
– Возможно, – продолжала Эмрот, – некоторые нашли не просто забвение. Они оказались в загробном мире яггутов, в их царстве мертвых. А это место не знало ни войны ни даже, пожалуй, самого Ритуала.
– Что значит «не знало войны»? Это же загробный мир яггутов – значит, тут должны обитать их призраки, их души.
– Яггуты не верят в существование душ, Призрак.
Вал не верил своим ушам.
– Но это же… бред. Если душ не существует, то, во имя Худа, как я здесь оказался?
– Сдается мне, – ответила Эмрот хрипло и сухо, – что проявление воли работает в обе стороны.
– То есть своим неверием они лишили себя душ?.. Тогда зачем создавать загробный мир? 
– Вердит’анат был сотворен давным-давно. Возможно, первым душам умерших яггутов тут не понравилось. Создать царство мертвых – это проявление воли в самом прямом смысле, и все же конечный итог не всегда соответствует желаниям. Однако для каждого мира находятся… обитатели. Будучи созданным, мир соединяется с другими посредством мостов, врат, порталов. Пускай яггутам здесь и не понравилось, нашлись другие, кому понравилось.
– Например, твоим родичам т’лан имассам.
– В ледниковые эпохи, которые постигли мой народ, – сказала Эмрот, – посреди снегов оставались уголки плодородной земли, которые не желали замерзать. Вот в этих уголках, Призрак, имассы сохранили свои исконные обычаи. У них были леса, иногда тундровые, и всегда – знакомые звери. Такие места мы называли «Фарл вед тэн ара», или «убежищами».
Вал рассматривал поросшие лесом холмы.
– То есть там живут имассы.
– Думаю, что да.
– Ты намерена разыскать их, Эмрот?
– Да. Я должна.
– А как же твой новый бог?
– Если собираешься уничтожить меня, Призрак, то давай. – И с этими словами она направилась в сторону Убежища.
Вал поднялся, переложил «ругань» в правую руку и прикинул расстояние. Увечный бог ведь не откажется от союзников? Ты идешь, Эмрот, к бессмертной родне, чтобы своими речами повести за собой, предложить им новую веру. Тысячи новых последователей. Десятки тысяч. 
Но ты здесь не ради них. 
Как и я, Эмрот, ты направляешься к вратам. В Старвальд Демелейн. Место, где возможно все. 
В том числе – уничтожение Путей. 
Видишь ли, это кровь. Кровь драконов. Снаружи и внутри. Мертвая и живая. Удивительно, какие вещи открываются, когда ты умер. И при этом жив. Да, все в конечном счете сводится к воле. 
«Ругань» вернулась в его левую руку.
Вал отвел руку назад, замахнулся и швырнул «ругань» вперед. Быстро проследив траекторию полета, он по привычке бросился вбок, на землю…
Та двинулась ему навстречу, камень больно ударил о подбородок. Столкновение, конечно, оглушило Вала, и он какое-то время тряс головой, сплевывая кровь из прокушенного языка. Левую руку и почти всю левую ногу оторвало. Снег и пыль оседали, мерцая на солнце, будто волшебная пыльца. Мелкие камешки и комочки мерзлой земли сыпались сверху и раскатывались в сторону.
Он снова сплюнул кровь, потрогал подбородок целой рукой и нащупал там глубокую рану, в которую набился щебень. Он нахмурился и отогнал прочь неприятные подробности. Кровь исчезла, язык снова цел и готов к беседе. Подбородок – гладкий, безо всяких ран, только шершавый от щетины. Левая нога и рука на месте. Вот так-то лучше. 
Сапер поднялся на ноги.
Воронка оказалась нормальных размеров и глубины. Разметав в стороны лед и снег, она обнажила землю. Та блестела от талой воды и дымилась. Тут и там валялись куски Эмрот, но немного. От «ругани» вообще мало что остается.
– Из нас двоих самым чувствительным всегда был Скрип, – прошептал Вал.
Через тридцать – тридцать пять шагов сапер дошел до участка буйно растущей травы. Там он увидел еще один кусок тела Эмрот. Посмотрел на него. Медленно обернулся и взглянула туда, откуда пришел, на пограничные земли между льдом и землей.
«Фарл вед тэн ара». И правда Убежище.
– Вот дерьмо, – пробормотал он.
А хуже всего, чтó она рассказала ему. Место, которое не знало Ритуала. 
Постояв какое-то время, Вал повернулся и пошел к лесу. Он перешагнул через оторванную, изуродованную ногу, лежащую в окровавленной траве. Плоть и кровь, да. Женская нога. И красивая к тому же.
– Дерьмо, – снова выругался он, ускоряя шаг. – Это Скрип у нас чувствительный, не я. Скрипач. Не я. Не я!
Утирая лицо, проклиная призрачные слезы, текущие из призрачных глаз, мостожог шел дальше, снова один в безрадостном царстве мертвых. Несколько сотен тысяч лет пробыть нежитью. Стать сломленной, разбитой, затем снова воскреснуть, ощутить под ногами почву и, наконец, не дойдя всего тридцати шагов до полного возвращения к жизни…
Мрачный урок о том, что есть люди, с которыми лучше не связываться.
Вал шел сквозь лес. Среди густых ветвей наконец забрезжила яркая зелень новой весны. Кружились и летали насекомые, щебетали птицы. Дальше, дальше в лес, лишь бы не видеть оторванную ногу, пограничные земли и дымящуюся воронку.
Дерьмо! 
– Будь ты проклят со своей чувствительностью, Скрип! Идет война, сколько раз повторять? Идет война. И мне плевать, что передо мной яггутский Мост Смерти – это все равно мост. А ты ведь помнишь, что мы делаем с мостами?
Убежище.
Но не для меня. 
Котята эмлавы были тяжелые, что овчарки, но коротколапые и не такие подвижные. Они только и делали, что спали и ели. Первые несколько дней носить их значило подвергаться риску быть расцарапанным и искусанным. Потом Онрак сшил из шкуры убитой матери-кошки мешок (мрачная ирония его, по всей видимости, не заботила). Шипящий и дрыгающийся мешок привязали к длинной ветке, которую тащили имасс на пару с Быстрым Беном или Труллом.
Аю к ним больше не подходили.
Котят было двое: мальчик и девочка, мех серый, еще не полосатый, не темный, как у матери, а скорее бледный, как зола. В пещере нашли третьего, но тот был уже неделю как мертв. Судя по останкам, брат с сестрой питались им. Что ж, такова судьба слабых в любом мире.
Каждый раз, глядя на Онрака, Трулл не переставал удивляться. Увидеть друга во плоти стало настоящим откровением. Ему казалось, что больше ничто и никогда не вызовет у него подлинного, глубокого удивления. В тот день, когда брат приговорил его к Острижению, сердце, казалось, умерло. Пока Трулл был прикован к скале, в ледяной воде, брошенный гнить, мышца продолжала гнать кровь по телу, но лишь по привычке, раз от раза все слабее и слабее.
Мог ли он поверить, что иссушенный мертвец, каким был Онрак, станет спасителем?
Труллу вспомнилось, что ему пришлось еще поспорить с т’лан имассом, чтобы тот его освободил. До сих пор вызывает улыбку. Весь из хрустящих жил, скрученных костей, обтянутых веревками мускул, Онрак казался воплощением безразличия. Как и всякому мертвецу, ему словно нет дела до живых с их проблемами и стремлениями.
Поэтому Трулл просто поплелся следом, не желая признавать, что обрел спасение – вернулся к жизни в компании немертвого воина, который сам начал обретать жизнь и воспоминания, казалось навсегда утерянные из-за Ритуала, но на самом деле просто игнорируемые в течение десятков тысяч лет.
Что заставило их сойтись? Какая смесь кратких бесед, неожиданных вспышек эмоций, жарких схваток сплела их судьбы вместе, сделала братьями более близкими, чем те, кто приходились Труллу Сэнгару родней по крови? Мы стояли бок о бок перед лицом неминуемого поражения. Но нас спасла нежная рука создания, которое даже наполовину не было человеком. О, как хорошо я это знаю. 
И все же такой тайной я не могу поделиться с Онраком, со своим другом. Если бы он был таким же осторожным и изворотливым. Но нет, он выбрал… открытость, полный отказ от разумной защиты. Эта его детность… священные Сестры, Трулл, не мог найти настоящего слова, что ли?.. Но он так юн! Не по годам, а по сути. Представитель совершенно невинного вида – неужели такое возможно? 
Что ж, скоро, возможно, мы узнаем ответ. Продвигаясь по этому юному миру, они натыкались на признаки жилья: стоянки, очаги, выложенные из камня, мастерские, где делали орудия, плоский валун, приспособленный для сидения, осколки кремня. Попадались мусорные ямы, наполненные костями, отскобленными добела или вываренными, из-за чего они стали легкими и пористыми, как пемза. Там же лежали обожженные куски выдолбленных тыкв, в которых варили кости, и осколки камней, которые раскаляли и кидали в воду, чтобы та закипела. Как считал Онрак, этим путем прошли не всего лишь несколько недель назад.
Знали ли имассы, что на их землю пожаловали гости? На этот вопрос даже Онрак не мог ответить. Его родичи замкнуты и хитры, говорил он. Они могут прятаться много дней и ночей, наблюдая, пока наконец не решат показаться Онраку. Даже его звериного нюха не хватало, чтобы их учуять. На нас смотрят, друзья. Время пришло. 
Трулл ждал этих слов.
Котята, которых Онрак с чародеем тащили в мешках, завыли, сообщая, что проголодались.
Трулл, шедший впереди, остановился и обернулся.
Пора кормить. Иначе не уймутся.

Быстрый Бен со стоном опустил свой конец палки и задумчиво смотрел, как котята выкарабкиваются из кожаного мешка, шипят на друг друга, а затем на Онрака, который разворачивал завернутые в листья останки антилопы. Мясо уже протухло, однако маленьким эмлавам, конечно же, все равно.
Имасс швырнул мясо на землю, чтобы его не оторвали вместе с руками, и отошел в сторону, странно улыбаясь.
Слишком много странных улыбок в последнее время, подумал маг. Как будто радость и умиление померкли – не сильно, на чуть-чуть, и все же Быстрому Бену казалось, что он заметил налет разочарования. Неудивительно. Никто не может вечно жить ощущением непреходящего счастья. И каким бы райским – по меркам имассов – ни было окружение, в нем оставалось что-то нереальное. Словно иллюзия, которая начала расползаться по краям.
Впрочем, никаких свидетельств тому не имелось. Маг чувствовал,  что место это здоровое, сильное и даже растущее. В то время как Омтоз Феллак истаивает со всех сторон. Конец эпохи, который в других местах наступил очень и очень давно. Но разве Телланн не вымер везде? Значит, не вымер. Значит, изменился, врос сам в себя. А может, наоборот, все, что мы видим – и где живем, – это Взошедший Телланн, победивший в войне много тысячелетий назад, возмужавший и подавивший всех прочих? Такое бывает? 
Однако это все никак не вяжется с Онраком – с тем, чем он был, и тем, чем он стал теперь. Если только… Нижние боги, а может ли быть, что сей фрагмент Телланна каким-то образом оказался вне Ритуала? Это объясняет, почему здесь он обрел плоть и кровь. В этом месте Ритуала Телланн не было, души имассов не разрывались. Следовательно, местные имассы могут и вовсе ничего не знать. 
Что бы произошло, если бы Логрос привел сюда свое тысячное воинство? А если бы Крон?.. Нет, Серебряная Лиса не позволит. Они нужны ей для другой цели. Для еще одной войны. 
Неплохо бы узнать, как этот фрагмент связан с тем, что был создан для Волков в конце Паннионской войны. Насколько Быстрый Бен понимал, Обитель Зверей – или как ее там – засеяна душами т’лан имассов. Или воспоминаниями об этих душах. Так, может, душа – лишь путаный клубок воспоминаний о прожитой жизни? Хм. Тогда понятно, почему моя в таком раздрае. Слишком много жизней, слишком много нитей, перепутавшихся вместе… 
Трулл Сэнгар ушел за водой. Здесь повсюду били родники, как будто камень сочился талым льдом.
Онрак еще раз рассмотрел котят, затем обратился к Быстрому Бену:
– За этими холмами лежит лед. Я чувствую его гнилой запах: то древняя дорога, по которой когда-то убегали от бойни яггуты. Это вторжение тревожит меня, чародей.
– Почему? Битва случилась много тысяч лет назад, так что все яггуты уже давно мертвы.
– Да. И все же дорога напоминает мне… про всякое. Будит воспоминания…
Быстрый Бен понимающе кивнул.
– Да, как тени.
– Как тени.
– Ты должен был понимать, что это не вечно.
Имасс нахмурился, отчего на лице проступили его крупные, чуждые человеку черты.
– Да, возможно, где-то глубоко-глубоко. Но… я забыл.
– Ты чересчур требователен к себе, Онрак. Нельзя вечно заставлять себя сиять.
Онрак печально улыбнулся.
– Это подарок для друга, – тихо сказал он, – за все подарки, что он дал мне.
Быстрый Бен вгляделся в лицо воина.
– Даже самый дорогой подарок, если его дарить каждый день, теряет свою цену, а потом и надоедает.
– Да, теперь я вижу.
– Кроме того, – добавил маг, наблюдая, как две маленькие эмлавы, наевшись, играются в заляпанной кровью траве, – показать свою слабость – тоже подарок. Так ты будешь вызывать не только трепет, но и сочувствие. Если ты понимаешь, о чем я.
– Понимаю.
– Ты намешал немало красок, да?
Онрак вдруг усмехнулся.
– А ты умен. Когда я отыщу стену из камня, который говорит… да, будет другой подарок. Мои запретные таланты.
– Почему запретные?
– Мой народ не приемлет создания портретов, близких к натуре. Слишком много деталей сохраняется во времени. От этого разбиваются сердца, а предательства множатся, как тараканы.
Быстрый Бен посмотрел на Онрака, но тут же отвел взгляд. Сердца разбиваются, точно. А души остаются и преследуют тебя. 
Вернулся Трулл Сэнгар с полными бурдюками.
– Священные Сестры, – воскликнул он, завидев Онрака, – да ты никак хмуришься?
– Верно, друг мой. Желаешь знать почему?
– Вовсе нет. Просто… сказать по правде, мне вдруг стало легче.
Онрак, наклонившись, схватил одного котенка за шкирку. Звереныш яростно зашипел и задергался.
– Трулл Сэнгар, можешь объяснить нашему другу, почему у имассов запрещено рисовать портреты. Еще можешь поведать ему мою историю, чтобы он больше не спрашивал, почему я чувствую боль внутри, и от этого вспоминаю, что смертная плоть становится настоящей только под дыханием любви.
Быстрый Бен, сощурившись, посмотрел на Онрака. Не помню, чтобы спрашивал нечто подобное. По крайней мере, не вслух. 
Облегчение спало с лица Трулла Сэнгара, и он вздохнул – длинный вздох, с которым уходит длительное напряжение.
– Хорошо, расскажу. Спасибо, Онрак. Некоторые тайны слишком тяготят. А когда я открою Быстрому Бену одну из причин, по которой мы стали друзьями, я поделюсь с вами обоими своей тайной. Я расскажу вам про Эрес’аль и про то, что она со мной сделала – задолго до того, как явилась перед нами в пещере.
Все замолчали.
Наконец Быстрый Бен хмыкнул.
– Хорошо, а я расскажу повесть о двенадцати душах. И об обещании, которое я дал человеку по имени Скворец, – обещании, которое привело меня сюда и поведет дальше. После, думаю, мы по-настоящему узнаем друг друга.
Онрак подобрал второго котенка и теперь держал обоих перед собой.
– Воистину, сегодня день подарков.
Из-за холмов донесся раскат грома, утих и больше не повторился.
Эмлавы вдруг умолкли.
– Что это? – спросил Трулл Сэнгар.
Быстрый Бен почувствовал, как заколотилось сердце.
– Это, друзья мои, «ругань».

Скрип прошел по земляному полу в угол хлева, где спал Флакон. Посмотрел на юного солдата, свернувшегося под темно-серым одеялом. Бедняга.  Он толкнул мага носком сапога, и тот, застонав, заворочался.
– Подъем, солнце село, – сказал Скрипач.
– Знаю, сержант. Я видел, как оно опускалось.
– Мы сколотили носилки. Поднимайся, перекуси, а потом остаток ночи досыпай на подвижной кровати.
– Если я вам не понадоблюсь.
– Ну да, если не понадобишься.
Флакон сел, протер глаза.
– Благодарю, сержант, но мне вся ночь не нужна – хватит и половины.
– Бери столько, сколько дают, солдат. Не выспишься, худо придется всем.
– Ладно-ладно, делайте из меня виноватого. Как будто меня это проймет.
Скрипач отвернулся, пряча улыбку. Остаток взвода укладывал снаряжение, обмениваясь тихими репликами. Геслер со своими устроился в брошенной усадьбе: незачем всем набиваться в одно место. Хреновая тактика.
Погони не последовало. «Барабан» свою работу сделал. Однако это стоило отряду четырех «руганей», вдобавок к тем, что потратили раньше. Осталось всего две. Плохо. Если они наткнутся на еще одну вражескую колонну… мы – трупы или того хуже . Что ж, морпехам никто легкой прогулки не обещал. Пусть спасибо скажут, что до сих пор живы.
Подошел Спрут.
– Битум просил передать, что все готовы, Скрип. – И обращаясь к Флакону: – Мне досталась грустная сторона носилок. Не дай Худ, у тебя газы.
Флакон, набивавший рот салом и орехами, лишь молча поднял глаза на сапера.
– Нижние боги, ты ешь эти хундрильские пироги, что ли? – бросил Спрут. – Вот, Скрип, если нам будет нужен факел…
– Предложение отклонено, Спрут.
– Ладно, согласен. Такое пламя за сотню лиг видать будет. Худов дух, ну почему мне всегда достается короткая соломинка?
– Если играешь на везение с Кораббом, смирись, – хмыкнул Скрипач.
Спрут наклонился поближе к сержанту и сказал шепотом:
– Вчерашний грохот наверняка навел на наш след целое войско…
– Если у них оно вообще есть. До сих пор мы натыкались на отдельные роты, части батальонов. Как будто армия разрознена. Впрочем, примерно на что-то подобное мы и рассчитывали. Нет смысла собирать всех воинов в кулак, когда противник рассеялся по всей стране, как прыщи на Худовом заду. Если хватит ума, то они подтянут резервы и перекроют нам все пути отхода, не оставив ни щелочки.
– До сих пор, – Спрут, сощурившись, окинул взглядом темное помещение и помял едва начавшее заживать плечо, – особым умом они не блистали.
– Морантская взрывчатка для них в диковинку, – заметил Скрипач. – Как и наша магия. Их командир, видимо, никак не может прийти в себя, чтобы разгадать наши дальнейшие планы.
– Я думаю, Скрип, их командир сыграл в Ранала и украсил собой ветки деревьев.
Скрипач пожал плечами, накинул на плечи рюкзак и подобрал арбалет.

Капрал Битум в последний раз проверил снаряжение и выпрямился. Просунул левую руку в щит, поправил пояс с мечом и затянул ремешок на шлеме.
– Обычно щит носят на спине, – заметил Корик, стоявший у дверей хлева.
– Я – нет, – ответил Битум. – Вот попадешь в засаду, и что? А так ты всегда готов.
Он пошевелил плечами, чтобы чешуйчатый хауберк сел поудобнее. Послышался знакомый успокаивающий железный звон. Без этого груза он не мог твердо стоять на ногах. На лямках рюкзака у Битума застежки – их можно открыть одной рукой, другой доставая меч. Хоть бы кто-то должен первым войти в бой, пока остальной взвод готовится отразить натиск.
Именно к этому его и готовили, с самого начала. Смелый Зуб видел его насквозь, заглянул в упрямую, непоколебимую душу Битума – так он говорил, кажется?
– Тебя, солдат, будут звать Битумом. Если придется, ты можешь по колено увязнуть в смоле. Теперь это еще и твоя обязанность. Ты должен сдержать противника в первую секунду, защищая свой взвод. Но это – потом, пока что тебе не хватает стойкости. Так что цепляй на себя гири и выходи на арену… 
Битуму нравилось быть неподвижным. А еще нравилось быть капралом, особенно потому, что от него не требовалось командовать. Взвод подобрался хороший, сметливый. Даже Улыбка. Исключение разве что Корабб. Опонны явно за ним присматривали, да и храбрости ему не занимать. Однако он вечно лез вперед, опережая даже самого Битума. Выслужиться пытался, не иначе. Ясно как день, ведь, с точки зрения взвода, Корабб – новичок. Более или менее. Никто его, конечно, так не называл – достаточно времени прошло, – но Битум пока своего мнения не изменил.
С другой стороны, это Корабб вытащил Скрипача. На себе, в одиночку. Хоть и пленник, а вытащил. Спас жизнь сержанту. Одного этого почти хватало, чтобы простить ему, что якшался с Леоманом и заманил Охотников за костями в и’гхатанское пекло.
Почти.
Да, Битум знал, что не склонен прощать. Или забывать. Поэтому не сомневался, что будет стоять насмерть, защищая свой взвод, до последнего бойца. Кроме, наверное, Корабба Бхилана Тэну’аласа.
Корик вышел вперед, опережая остальных, а взвод потянулся следом.
На опушке леса, на тропинке между широкими стволами и краем распаханного поля, взвод Скрипача молча соединился со взводом Геслера. Солдаты ушли в темноту, которую освещали только загорающиеся звезды.
Хорошо, когда рядом Ураган со своими тяжами, думал Битум. Такие же крепкие и упрямые. Уру Хэла жалко только. Впрочем, сама виновата, так ведь? Даже если в одной руке несешь бурдюк, во второй всегда должен быть наготове хотя бы щит. И уж тем более нельзя подставлять врагу спину.
Следовало меня отправить. Пускай там был демон, я бы выстоял. Выстоял бы и дал сдачи. 
– Запомни свое имя, Битум. Чтобы было легче, подойди сюда и послушай, как мастер-сержант расскажет тебе историю про другого солдата, увязшего по колено в смоле. Звали его Норов, и в тот день, когда Дассем Ультор пал у стен И’гхатана… 
Битум слушал внимательно. Смелый Зуб расписал ему человека, которого никак не могло существовать на самом деле – он жил только в воображении мастер-сержанта. Но история тем не менее вдохновляла. Норов – хорошее имя, просто отличное. Почти такое же, как Битум.

Держась в трех шагах позади капрала, Улыбка всматривалась по сторонам. Глаза беспокойно бегали, чувства обострились настолько, что ныл череп. Флакон спал, а значит, маленьких соглядатаев у них не было, ни один лесной зверь не подчинялся воле этого жалкого человечка, который находил с животными общий язык только потому, что в плане мозгов был с ними на равных. С другой стороны, до сих пор это здорово выручало.
А еще треклятый капрал, весь из скрипа и звяканья. Он небось и десятка слов понятным образом связать не может. Таким хорошо бреши затыкать – вон щит какой, один остался, после того как демон разнес в щепки щиты тяжей. Такой воин будет держать позицию даже мертвым. Полезно, спору нет, но зачем в капралы-то его? Непонятно.
Нет уж, Скрип, тебе нужен быстрый, смекалистый и неуловимый капрал. Что ж, утешает одно: все знают, кто следующий в очереди. Казалось бы, уже вот-вот: стоило им отправить Битума здороваться с демонами, и все! Быть Улыбке капралом, и только попробовал бы кто-нибудь из рыбонюхов вякнуть.
Впрочем, ну его, Битума. Все ее… м-м, естество занимал теперь Корик. Убийца, настоящий убийца. Почти как она, но более грубый – идеальная пара. Опасный, жуткий, сердце самого смертоносного взвода среди охотников за костями. Ну да, парни Бальзама могли бы поспорить, особенно тот шепелявый – Горлорез, – но где они сейчас? Прохлаждаются на острове? А мы тут делаем то, что должны делать морпехи: проникаем на территорию противников и надираем зад всяким эдурам с летерийцами да порой взрываем роту-другую, лишь бы напомнить Худу, кто у него главный добытчик.
И ей такая жизнь нравилась, еще как. Куда лучше того жалкого существования, которое она влачила дома. Бедная деревенская девочка, прячущаяся в призрачной тени мертвой сестры. Стоило запасам рыбы иссякнуть, и ее ждал бы неприглядный конец. Ах, конечно, мальчики хотели ее, последнюю, хотели заменить тень сестры своей, если такое вообще возможно.
Но с Кориком все иначе. Ощущения другие. Видно, она просто стала более взрослой, более опытной, и знала, что заставляет ее бабочек внизу живота трепетать. Когда Корик убивал всех направо и налево, ах, как это приятно. Хорошо, все вокруг были заняты, не слышали ее сладострастных стонов и не догадались, что они означают.
Откровения были самой острой приправой к жизни, и она тогда вдохнула от души. Ночь как будто стала светлее, прояснилась. Каждая мелочь на виду, четкая, будто подсвеченная ее сияющим взором. Слышно, как возятся среди сорняков на брошенном поле мелкие грызуны, как ползают лягушки по деревьям, как пищат комары, как…
На юге полыхнула ослепительная вспышка, огненное зарево за деревьями. Через мгновение – грохот сдвоенного взрыва. Все замерли и пригнулись, как напуганные зайцы.
– Неудачное время для засады, – прошептал Корик, пробираясь назад мимо Битума.
– Значит, это не малазанские морпехи в нее угодили, – отозвался Скрипач, выйдя им навстречу. – Это в лиге от нас, может, меньше. Кто помнит, чьи взводы высадились справа от нас в первую ночь?
Тишина.
– Пойдем туда, сержант? – спросил Битум, доставая короткий меч. – Может, им нужна подмога.
Подошел Геслер.
– Ураган говорит, после «ругани» слышал шрапнель. Четыре или пять штук.
– Возможно, засада не удалась, – предположила Улыбка, с трудом стараясь дышать ровно.
Чтоб тебя, сержант, веди нас туда. Я снова хочу увидеть Корика в деле. Зуд прямо не унимается… 
– Есть приказ не вмешиваться, – отрезал Скрипач. – Если их разбили, выжившие разбегутся на север или на юг и станут искать своих. Так что идем дальше, сами на нас наткнутся.
– Да, наткнутся и приведут с собой тысячную армию, – сказал Геслер.
– И такое возможно, – признал Скрипач. – Хорошо. Корик, иди вперед. Мы следом, только очень тихо. Не только мы видели и слышали взрывы, так что нам наперерез может двигаться целый отряд. Веди нас, солдат, осторожно веди.
Корик кивнул и пошел по тропе.
Улыбка облизнула губы и сурово уставилась на Битума:
– Убрал бы ты свой вертел.
– Ты забыла добавить «капрал», Улыбка.
– Худов дух, ему в голову вдарило!
– Зачем ножи достала?
Улыбка молча убрала оружие в ножны.
– Пошли уже, – показал Скрипач. – Корик ждет.

Корабб подхватил носилки со своей стороны и направился за остальными. Флакона не разбудили даже взрывы – вот как он вымотался, бедняга. Непривычно видеть его спящим. Обычно он следил за тем, что происходит вокруг, перемещался между животными. Между птицами тоже. А порой и между насекомыми. Интересно, они-то насколько далеко видят?
Он дернул рукой и прибил комара, севшего на глаз. Носилки стали заваливаться, за спиной тихо выругался Спрут. Корабб быстро перехватил ручку. Проклятые насекомые. Надо вовсе про них забыть. Стоит обратить внимание, как тут же начинаешь слышать их, чувствовать, как они летают, ползают, кусают, – а ты ничего не можешь сделать: руки заняты. В пустыне по-другому. Блох-клещей видно издалека, кровных слепней слышно за пять шагов, а под каждым камнем наверняка прячется скорпион, волосатый паук или змея, каждый из которых хочет тебя убить. Короче, все просто и прямолинейно. Там нет этого обманчивого шепота, завываний у уха, зуда в ноздрях. Никто не забирается в волосы и не щиплет кожу, оставляя распухшие, гноящиеся и безумно чешущиеся ранки.
А еще здесь есть ползучие кровососы. Прячутся под листьями, пока рядом не пройдет какой-нибудь незадачливый солдат. И клещи. И растения, на вид безобидные, а случайно тронешь – кожа покрывается сыпью, чешется, сочится каким-то маслом. Вот настоящий кошмар, в котором живут демоны-земледельцы, а все живое спит и думает, как бы сожрать пустынника. Проклятые тисте эдур и бесхребетные летерийцы – меньшее из зол. Летерийцы. Каково им воевать по приказу поработителей? У них что, нет гордости? Стоит, пожалуй, взять одного-двух в плен и допросить. Надо поделиться мыслью с сержантом. Скрипач всегда прислушивается к чужим предложениям. Да что Скрипач, вся малазанская армия так устроена. Вроде непрерывного военного совета, где каждый мог высказаться, отстоять свое мнение и поучаствовать в принятии решения. В племенах, как только совет расходился, кончалась и свобода слова.
Вот все у малазанцев как-то по-иному, по-своему. И Корабба это больше не беспокоило. Возможно, и к лучшему, что, когда он воевал за повстанцев, у него имелись всякие предрассудки. В противном случае было бы трудно в должной мере ненавидеть врага, которого стоит уважать.
Зато теперь я знаю, что значит быть морпехом в малазанской армии, пусть, на взгляд империи, вы вне закона. Морпехи от этого быть морпехами не перестали. Они по-прежнему – элита, воевать бок о бок с ними – честь: и с солдатом за спиной, и с солдатом на носилках, и с солдатом впереди. Не нравится мне только Улыбка. Совсем не нравится. Уж слишком напоминает Синицу: тот же понимающий взгляд, так же облизывает губы, когда слышит про убийство. И еще – ножи. Нет, совсем она мне не нравится. 
С другой стороны, с капралом им повезло: жесткий и неразговорчивый. Язык Битуму заменяют меч и щит, поэтому Корабб в каждой стычке бежал к нему, чтобы прикрыть. Держался только на шаг впереди, так как у Битума короткая тыкалка и отбивать удары ему трудно. В ближнем бою стенка на стенку опасно. Пустынники против таких солдат придумали следующую тактику: когда щитоносец один, вне строя, он открыт с боков и вынужден постоянно закрываться. Нужно лишь усилить напор на щит, пока воин не согнет колени, не выставит левую ногу вперед – и тогда обойти сбоку, пригнуться под мечом и перерезать сухожилия на руке или ткнуть в незащищенную подмышку.
Корабб знал, что Битума нужно защищать от захода с боку, даже наперекор приказу Скрипача защищать Флакона. Пока маг вдали от свалки, Корабб уходил вперед, потому что понимал мысли Битума и его стиль боя. Вот Корик – другой, из всех двух взводов он больше всех похож на пустынника, и прикрывать его должен кто-то вроде Улыбки: с ножами, арбалетом и взрывчаткой. Стоять чуть позади, пока он яростно машет длинными клинками, и убивать всех, кто решил зайти сбоку. Такая у них отличная пара.
Спрут, разбитый старый ветеран, знал, как обращаться с «руганью». Если Флакону будет грозить опасность, сапер его защитит. К тому же он ловко обходится с арбалетом; рука у него твердая, да еще и перезаряжать умеет на ходу.
Неудивительно, что Семь Городов завоевали с первой же попытки. С такими морпехами и т’лан имассы не нужны. Да и выпустили их только во время восстания в Арэне. Если Скрипач не врет, то Император тут ни при чем: приказ отдала Ласиин. 
Геслер так не считает, но правда тут только в том, что никто правды не знает. Это про Арэн, но точно так же очень скоро никто не будет знать правды про Колтейна и его Собачью цепь или, нижние духи, про адъюнкта и охотников за костями, про И’гхатан и Малаз. 
По телу пробежал холодок, как будто он наткнулся на что-то монументальное. На историю. История – это память людей, повторы и пересказы. Когда правда начинает мешать, ее подменяют ложью, выдумкой. Что-то, да… Что-то… Проклятье! Забыл! 
За спиной на носилках Флакон пробормотал во сне, а потом вдруг четко произнес:
– Он просто не видит совы. Вот в чем беда.
Бедняга. Уже бредит от усталости. Спи-спи, солдат, ты нужен нам. 
Ты нужен мне. Как я никогда не был нужен Леоману – вот как. Потому что я теперь морпех. Да, похоже на то. 
– Спроси у мышей. Они подскажут, – пробормотал Флакон, потом добавил что-то тихо-тихо, наконец вздохнул и произнес: – Если хотите жить, смотрите на тень. На тень. На совиную тень.
Спрут крякнул и встряхнул носилки со своей стороны. Флакон застонал и перевернулся на бок. Затих.
Малазанцы шли сквозь темный лес. Издалека снова послышались взрывы – на сей раз с севера.
Ну что ж, теперь-то они точно проснутся.

Ароматические травы Шурк Элаль почти выдохлись. Когда такое происходило на борту «Бессмертной благодарности», в ее личной каюте или на продуваемой ветром палубе, или даже в присутствии помощника, у которого все равно нет носа, можно было не обращать внимания. Теперь же она сидела в тесной комнатке с полудюжиной чужеземцев и Бруллигом, самозваным королем этого захолустного островка, и видела, как морщатся носы – прежде всего у женщин – от неприятных ароматов, распространяющихся в затхлом, жарком воздухе.
Ну и ладно. Хотят иметь с ней дело – пусть привыкают, а нет – так и скатертью дорога. Шурк изучала адъюнкта, которая стояла, опершись на спинку кресла во главе длинного щербатого стола. Она, казалось, даже могла спать стоя, однако при этом ей была несвойственна суетливость, как у тех, для кого присесть – сродни наказанию колодками.
Внешностью Тавор Паран не выделялась: безвкусная, бесполая, безразличная. Красота и очарование занимали ее меньше выбившихся ниток в кошеле. Если бы она захотела, то могла бы стать привлекательной – женственной даже, – но все это не добавляло ей веса как командиру, а значит, было излишеством. Интересное наблюдение – для кого-нибудь с ученым складом ума. Лидер, который ведет за собой не героическим примером или развратным влечением – тогда чем же? Что заменяет Тавор отсутствующие личностные качества?
Оставался только ум. Может, адъюнкт обладала выдающимся тактическим гением? Сомнительно. Из обрывков разговоров во взводе Бальзама стало ясно, что Тавор жестоко просчиталась. Вроде бы авангард уже высадился на землях империи. Элитные соединения под покровом ночи продвигались сквозь глухие леса и болота в глубь побережья. Их задача – подорвать мощь тисте эдур и подбить угнетенных летерийцев на восстание.
Можно ли это назвать тактическим гением? Едва ли. Скорее недостатком сведений. Текущая обстановка вполне устраивала летерийцев. Так что Тавор, считай, обрекла костяк своего войска на истребление. Транспортные корабли сожжены – кстати, зачем? Чтобы солдаты думали, что отступать некуда? Здорово смердит недоверием – даже посильнее, чем от меня. Или я чего-то не знаю? Такое тоже возможно. У этих малазанцев все не как у людей. 
Да уж, Малазанская империя совершенно не походила на летерийскую, с ее династическими и расовыми склоками. Поразительно разношерстное сборище. Взять хоть помощницу Тавор: сногсшибательная дикарка, чье татуированное тело прямо-таки сочилось чувственностью. Здесь таким доверят разве что конюшни убирать. А еще Масан Гилани – вот уж на что объект для похоти. Шурк отчаянно завидовала ее безупречному загару, длинным, львиным ногам, широким бедрам, полным, упругим грудям и соскам, которые напоминают перезрелые фиги… Не то чтобы я пялилась, но скромности у нее еще меньше, чем у меня, а это о многом говорит. Итак, Тавор нарочно окружает себя красотками. Наверное, тут есть какой-то смысл. 
– Чего мы сидим? – подал голос Бруллиг.
Шайх находился уже в изрядном подпитии и оттого с трудом ворочал языком. Он сидел, скрючившись, на противоположном конце стола, прямо напротив адъюнкта, но при этом не сводил глаз с Масан Гилани. Похоже, искренне верил, что похотливые взгляды разжигают в женщинах желание. Масан, впрочем, искусно подыгрывала ему, умело скрывая отвращение. Шурк догадывалась, что здесь не обошлось без вполне конкретного приказа: отвлекать Бруллига от ненужных мыслей. По крайней мере, пока от него есть польза.
С ней, впрочем, такой трюк не пройдет. Если только малазанцы не припасли где-нибудь Ублалу Панга. Было бы стыдно на глазах у всех превратиться в ненасытную самку. Эту уязвимость надо держать в тайне.
– Спокойно, Бруллиг, – произнесла Шурк. – Мы здесь из-за тех огромных тримаранов, которые зашли в гавань той ночью.
Эх, обзавестись бы таким, но тогда придется удваивать команду, а значит – урезать жалование. Проклятая бухгалтерия, даже помечтать не дает. 
Теперь адъюнкт рассматривала Шурк Элаль оценивающим взглядом, как всегда делала, стоило мертвой пиратке подать голос. Сама виновата: отослала Скоргена на «Бессмертную благодарность». Манеры и поведение старшего помощника слишком привлекали к себе внимание – вплоть до того, что выставляли Шурк в невыгодном свете, слишком… непрофессиональной. Вот оно, слово. Нельзя, чтобы меня здесь недооценивали. В противном случае можно поплатиться головой.  При этом ей не хватало безносого, одноглазого и одноухого «Красавчика» с калечной ногой и обрубком вместо руки. Уж он умел отвлекать Тавор, если капитан вдруг необдуманно вставляла какое-нибудь замечание или наблюдение.
Горлорез, сидевший напротив Шурк, откашлялся со странным свистящим звуком и улыбнулся.
Она демонстративно отвернулась. Неприятный человек – того же сорта, что и Герун Эберикт. Для солдата слишком упивается своим трудом, а значит, часто задерживается там, где задерживаться нельзя, чем ставит под угрозу товарищей. Не умеет вовремя остановиться. Нет, Горлорез ей определенно не нравился.
Теперь ей на глаза попался капрал Смрад. Да уж, имечко.  Отчего-то он казался даже хуже: ничего от него не укроется, как бы Шурк ни ухищрялась. Да, он чуял ее даже сквозь травяные благоухания – почуял с самого начала. Наверняка из той же погани, которая наложила на меня это проклятье… Хотя нет, такими способностями, как у Смрада, в Летере никто не обладает.  Почему-то вдруг вспомнилась умирающая башня в Летерасе, Кубышка и тачки во дворе.
К счастью, капрал в эту минуту дремал, опустив заросший подрободок на широкую грудь, и не пронизывал ее знающим взглядом.
Эх, был бы здесь Тегол Беддикт, все бы валялись! От смятения или от смеха? Нет, смех сейчас не к месту, очень не к месту. Для меня и для тех, кто сидит рядом. Так, ладно, надо выбросить Тегола из головы. Как пить дать, схожу с ума. 
– Капитан, – обратилась к ней адъюнкт, – я долго расспрашивала вашего Шайха Бруллига о тонкостях устройства Летерийской империи, однако с каждым разом его ответы устраивают меня все меньше…
– Бедняга Бруллиг исполнен расстройства и сердечной истомы, – сказала Шурк. – А если точнее, его угрюмость и неразговорчивость объясняется безответным вожделением.
Вот так вот, Тегол Беддикт, я тебя еще перещеголяю! И без тени усмешки! 
Бруллиг непонимающе моргнул.
– Что она сказала? – спросил сержант Бальзам, наклонившись к Горлорезу.
– Император, – сказала Тавор.
Шурк нахмурилась, однако перебивать не стала.
– Тысячи смертей.
– Уверена, что преувеличение. Пары сотен, не больше. Чемпионы все в конце концов погибают.
– Вероятно, эдур во дворце его хорошо сторожат.
Шурк Элаль пожала плечами.
– Мало известно о том, что творится в Вечном Доме, адъюнкт. Канцлер и вся его свита – поголовно летерийцы – сохранили свое положение и после завоевания. Недавно возникла могущественная тайная полиция, тоже состоящая из летерийцев. Про хозяйственную власть я вообще молчу.
Татуированная дикарка по имени Лостара Йил фыркнула.
– Тогда чем же, Худ их дери, занимаются эдур?
– Сидят на верхушке, – ответила Шурк. – И шатаются.
Все надолго замолчали.
– Однако, – заговорила наконец Тавор, – убить эдурского императора нельзя.
– Верно.
Шурк смотрела, как малазанцы переваривают услышанное, – кроме Смрада, конечно, чей храп подобно волнам прибоя разбивался о стены тесной комнатушки.
– И какой нам от этого прок?
– По сути, никакого, – признала Шурк.
Ужасно хотелось выпить вина, да только польется изо всех щелей. А ведь кружка-другая не помешали бы.
– Итак, у нас есть император, власть которого заключена в силе меча, но при этом он совершенно не смыслит в деле управления империей.
– Что касается рутинных дел, да, – кивнула Шурк с улыбкой.
– То есть тисте эдур полагаются исключительно на бессмертие своего правителя и живут иллюзией превосходства, – заключила Тавор. – Увы, жизнь скоро расставит все по своим местам.
Шурк Элаль вновь кивнула.
– Когда-то тисте эдур были обычными рыбаками и охотились на тюленей. Строили деревянные дома. Меньше десяти племен. А потом появился Ханнан Мосаг – колдун-король, начавший покорение Летера. Почему не он стал хозяином того ужасного меча, одним эдур известно, но они не очень-то об этом распространяются.
– И что, этот Ханнан Мосаг до сих пор жив? – поинтересовался Тавор.
– Он – новый императорский седа.
Смрад прекратил храпеть.
– То же, что имперский Высший маг, – сказал он. – Скорее всего, «седа» – это сокращенно от «седанс». Был такой ритуал во времена Первой империи. – Капрал приоткрыл глаза. – Эброн как в воду глядел: Летер – затерянная колония Первой империи.
После этих слов он снова опустил тяжелые веки и раскатисто захрапел.
Шурк Элаль хотела вставить ремарку, однако передумала. Все и так шло наперекосяк.
– Я к тому, адъюнкт, что тисте эдур не в состоянии разобраться даже с портовыми сборами. Они – по крайней мере мужчины – воины и охотники. Женщины у них, насколько мне известно, – мистики, причем совершенно бездарные, и после завоевания их практически не видно.
Из коридора донесся топот тяжелых сапог, и через несколько мгновений дверь открылась. В комнатку в сопровождении Гальта и странного коротышки по имени Непоседа вошли двое летерийских военных. Один из них был атри-предой.
Шайх Бруллиг вжался в спинку кресла, едва не опрокинув его, потом вскочил.
– Треклятая ведьма, разрази ее гром! – прокричал он с перекошенным от гнева лицом.
– Дальше – хуже, скажу я тебе, – ответила атри-преда с мимолетной ухмылкой. – Я собираюсь выбрать себе Восхода, и тебе им не бывать. Йедан, можешь вышвырнуть этого негодяя отсюда в первое попавшееся окно.
Бруллиг испуганно воззрился на солдата, шагнувшего в его сторону.
Гальт молниеносным движением вынул клинок из ножен и перегородил им дорогу солдату.
– Так, давайте не будем делать резких движений, – проговорил он, растягивая слова. – Адъюнкт, разрешите представить: Йан Товис, атри-преда летерийской армии, и Йедан Дерриг, Дозорный на Берегу, – скорее всего, начальник какого-нибудь прибрежного патруля. А кто такой «атри-преда»? Капитан? Командующий?.. Неважно. Они – старшие среди горстки утопленников, которых изморцы выловили из шторма.
Адъюнкт хмуро смотрела на Йан Товис.
– Приветствую вас, атри-преда. Меня зовут Тавор Паран, адъюнкт Малазанской империи…
Йан Товис встретилась взглядом с Тавор.
– Это вы командуете вторжением? Сколько солдат высадилось на континент, адъюнкт? Десять тысяч? Двадцать? Я видела горящие корабли… Вы преследовали наш флот от самой своей империи? Далековат путь только для того, чтобы отомстить, вам не кажется?
Шурк снова ужасно захотелось вина. Что ж, хотя бы малазанцы перестали глазеть на нее.
Адъюнкт нахмурилась еще сильнее; морщины выделили черты ее невзрачного лица.
– Если хотите, – сказала она холодно, – мы можем признать вас военнопленными. Хотя, честно говоря, мне трудно представить тонущий паром карательной экспедицией. Судя по полученным мной донесениям, вам больше подходит статус беженцев. Множество стариков, женщин, детей и других простых жителей в сопровождении небольшой группы охранников. Вы направлялись сюда, считая, что остров по-прежнему сохраняет суверенитет? – Тавор покосилась на Бруллига, застывшего у дальней стены. – Ваше знакомство с Шайхом Бруллигом наводит на мысль, что между вами какое-то нерешенное личное дело.
Йан Товис с каменным лицом пожала плечами.
– Едва ли его можно назвать личным. «Шайхами» зовется все наше племя, включая меня, Йедана и других, как вы выразились, беженцев. Шайхи исторически проживали в центральной части западного побережья и близлежащих островах, но давным-давно были порабощены летерийцами. – Она снова повела плечами. – Наш с Бруллигом спор касается престолонаследия.
– Престолонаследия? – Тавор вскинула брови. – Вы сохраняете эту традицию даже в рабстве?
– В какой-то степени. Трон передается по женской линии. Предыдущая королева – моя мать – умерла. Бруллиг рассчитывал, что я не вернусь претендовать на ее титул и он будет править шайхами единолично. Еще, подозреваю, на волне вашего вторжения – если оно удастся – он хотел объявить о независимости: сбросить летерийское иго и основать шайхское государство на этом некогда священном острове. Бруллиг может быть убийцей и предателем, но амбиций у него не отнять. Впрочем, теперь его самоуправству наступил конец.
Горлорез сипло засмеялся.
– Масан Гилани, слышала? Можешь прикрыться, твои прелести больше без надобности.
– Боюсь, атри-преда, не вам решать, – сказала адъюнкт.
– Я больше не ношу этого звания. Можете называть меня королевой или же, если угодно, Сумраком.
Смрад раскрыл глаза и не мигая уставился на Йан Товис.
Это движение не ускользнуло от адъюнкта. Она мельком взглянула на капрала, затем снова на пришедших.
– Сумрак, Дозор и Восход, – пробормотал Смрад. – Всю ночь охватили, так ведь? Насколько же мало в вас осталось крови. Кожа цвета глины. Едва ли вас было много – так, горстка беженцев, укрывшихся среди местных дикарей. Жалкая горстка, сохранившая древние титулы. Стражи Ночного Берега.
Йан Товис облизнула пересохшие губы.
– Просто Берега, – сказала она.
Смрад усмехнулся.
– А остальное – потеряли?
– Капрал, – сказала Тавор.
– Просто наш взвод оказался в нужное время на нужном корабле, – пояснил Смрад. – Мне удалось хорошенько пообщаться с нашими темнокожими гостями. Вот, к примеру, Сумрак, – он обратился к Йан Товис, – слово летерийское, но что вы скажете, узнав, что на вашем исконном наречии оно звучало как «йенандер»? Еще есть «антовис» – в переводе «ночь» или даже «тьма». Таким образом, ваше имя и есть ваш титул, вы знали об этом? По лицу вижу, что не знали. Теперь Йедан Дерриг. Насчет «дерриг» не знаю – нужно поинтересоваться у Сандалат, – но «йеданас» значит «дозорный», тоже титул. Нижние боги, из какой же вы волны? Из самой первой?.. А откуда взялся Берег? Не связан ли он с тем местом, откуда появлялись перворожденные к’чейн че’малли – те, которых не прибрала к себе Матрона?..
Маг еще мгновение вглядывался в Йан Товис, а потом снова откинулся на спинку кресла и смежил веки.
Странник помилуй, он весь вечер так будет? 
– Не понимаю, о чем он, – сказала Йан Товис, но было видно, что от слов Смрада ей не по себе. – Вы же чужеземцы, откуда вам знать про шайхов? О нас и в летерийских летописях почти ни слова.
– Итак, Сумрак, вы собираетесь провозгласить себя королевой шайхов, – подытожила Тавор. – Значит ли это, что вы также объявите остров независимым?
– Да.
– Пойдете ли вы при этом на переговоры с нами?
– Чем раньше мы договоримся, чтобы вы убрались с острова, тем лучше. В том числе и для вас.
– Это как?
– Дело в беженцах, адъюнкт, – подал голос маг по имени Непоседа. – Стая ведьм и колдунов. В основном падаль, способная только портить воду да насылать чиреи, понос и прочую гадость. Однако, собравшись вместе, они могут сотворить и что-то более неприятное…
Шурк Элаль вгляделась в странного гостя. Падаль? 
– Да, от них могут быть неприятности, – подтвердила Йан Товис.
– То есть спасать их всех было без толку? – хмыкнул Гальт.
– Почему, солдат? Толк был. Просто благодарность, как и все в этом мире, со временем проходит. Особенно когда ощущаешь себя должником.
Гальт скривился, потом похлопал Йедана Деррига клинком.
– Тебя еще нужно удерживать? – спросил он.
Бородатый воин ответил не сразу.
– Это уж как моя королева решит.
– Последний приказ отменяется, – сказала Йан Товис. – Разберемся с Бруллигом позднее.
Бруллиг вскочил.
– Да уж, демоново отродье, ты разберешься!.. Адъюнкт Тавор Паран, обращаюсь к вам за покровительством. Я с самого начала сотрудничал с вами, за это вы обязаны сохранить мне жизнь. Переправьте меня на материк, если угодно, – лишь бы подальше от этой бабы!
Шурк Элаль улыбнулась. Вот уж чего ты не заслужил, Бруллиг, так это снисхождения. Странников бздеж тебе, а не снисхождение. 
– Шайх Бруллиг, – резко и холодно ответила Тавор, – ваше содействие учтено, выражаю вам благодарность. Однако, если не ошибаюсь, наши маги защитили – и продолжают защищать – этот остров от наступления льда, так что мы квиты. Посему, в знак уважения к королеве, силы Малазанской империи не задержатся здесь сверх необходимого.
Бруллиг побледнел.
– Но как же лед?! Если вы уйдете…
– Скоро лето, и беда растает. Буквально.
– Так что же вас здесь до сих пор удерживает? – удивилась Йан Товис.
– Нам нужен лоцман, который проведет нас по реке в Летерас.
Все снова замолчали. Шурк Элаль так увлеклась мученической физиономией Бруллига, что не заметила, как все взгляды обратились к ней. Веселость пропала. О чем там говорила адъюнкт? Кажется, про реку и Летерас…
И про лоцмана, который станет проводником малазанского флота.
– Откуда вонь? – вдруг спросил Непоседа.
– Да Странник небось бзднул, – угрюмо отозвалась Шурк.

Глава восемнадцатая

Полная картина была мне ответом в мой последний день смертной жизни. Процессия обтесанных камней, менгиров и риголитов, являла в этих безысходных тенях ряд бесстрастных лиц, подземные гримасы и шипение, оскаленные в угрозе зубы, бесконечные ряды укоренившихся богов и духов, протянувшиеся по склонам, холм за холмом, пропадающие из виду вдали от зеркала уродливых косых глаз. И все эти верные бойцы, каждый из которых в день посвящения протягивал крепкие жадные руки, алым прикосновением веры в требования к нашему времени, жизни, к нашей любви и нашим страхам, стали теперь только тайной, все забыто, уничтожено наползающими беспощадными переменами. Нес ли их голоса этот одинокий ветер? Дрожал ли я, слыша эхо кровавой мольбы, треск разрываемой молодой плоти, изумление обнаженного сердца, ошеломленные последние удары настойчивой ярости? Пал ли я на колени перед ужасным наследием святой тирании, как любой невежа, прячущийся в густых тенях?
Армии верных ушли. Они шагали, поднимая волны пыли и пепла. Жрецы и жрицы, поддавшиеся надежде, несущие свои убеждения с отчаянной жаждой демонов, хранящих ужасные души, как свое богатство, они остались в трещинах своих идолов, в обломках и осколках костей, сохранившихся среди камней; вот и все.
Полная картина – проклятие историка. Бесконечные уроки бессмысленности игр разума, чувств и веры.
По-настоящему стоящие историки, на мой взгляд, это те, кто завершает жизнь актом короткого самоубийства.
Записка шестая, том II 
Собрание суицидальных записок 
Историк Бревос (Нерешительный) 

Мама обожала его руки. Руки музыканта. Руки скульптора. Руки художника. Увы, руки принадлежали кому-то другому, ведь канцлер Трибан Гнол не обладал нужными талантами. И все же его любовь к своим рукам, пусть и омраченная насмешкой – физический дар без должного применения, – с годами росла. Руки стали в каком-то смысле его шедевром. Погруженный в мысли, он следил за их движениями, исполненными грации и изящества. Ни одному художнику не заполучить истинной красоты этих бессмысленных орудий, и с такой мрачной оценкой он давно уже примирился. А теперь совершенство ушло. Целители сделали, что могли, но Трибан Гнол замечал искажение, портящее когда-то идеальные линии. Он все еще слышал, как щелкают кости в пальцах, предавая все, что любила и втайне боготворила мама.
Отец, конечно, только посмеялся бы. Угрюмым хриплым смехом. Ну, то есть не его настоящий отец. Просто мужчина, который управлял домом с тупоголовой мрачной жестокостью. Он знал, что любимый сын жены рожден не от него. Руки у отца были толстые и неуклюжие – и по злой иронии, в этих дубовых орудиях жил талант художника. Нет, идеальные руки достались Трибану Гнолу от любовника матери, молодого (такого молодого в то время) консорта, Турудала Бризада, человека, который был кем угодно, только не тем, кем казался. Всем и ничем.
Мать наверняка одобрила бы сына, нашедшего в консорте – собственном отце – идеального любовника.
Таковы были грязные причуды дворцовой жизни при короле Эзгаре Дисканаре – все это теперь казалось старьем, позабытым, горьким, как пепел на губах Трибана Гнола. Консорт ушел, но и остался. Ушедшее, возможно навсегда, прикосновение, консорт, чье существование стало эфемерным, как его безвременная красота.
Эфемерным, да. Как все, что бывало когда-то в этих руках; как все, что перебирали эти длинные, тонкие пальцы. Он понимал, что жалеет себя. Старик, который уже не надеется никого привлечь.
Его окружали привидения, цветные пятна, которые окрашивали когда-то его шедевры, слой за слоем, – нет, только единственный раз его руки обагрились кровью по-настоящему: в ночь, когда он убил отца. Остальные умирали без его непосредственного участия. Туча любовников, предавших его так или иначе, совершив простое, ужасное преступление, – они недостаточно его любили. А теперь, как скрюченный старикан, он затаскивал в постель детей, затыкал кляпом рот, чтобы заглушить крики. Насиловал. Наблюдал, как работают его руки – неудавшийся и неудачный художник, пытающийся достичь совершенства, но разрушающий все, к чему прикасается.
Толпящиеся привидения – сами по себе обвинение. Им даже не нужно шептать внутри черепа.
Трибан Гнол, сидя за столом, смотрел на руки, алчущие красоты и совершенства, потерянных отныне и навеки. Он сломал мне пальцы. Я все еще слышу …
– Канцлер…
Он поднял глаза, изучая Сиррина, нового главного агента во дворце. Да, просто идеальный агент. Тупой и лишенный воображения – наверняка мучил слабых одноклассников, пока учитель не видит, чтобы компенсировать туман в голове, из-за которого любая попытка учиться становилась бессмысленной тратой времени. Он желал быть преданным кому-то, припасть к чьей-то титьке, словно хотел попробовать что-то вкусное, как нектар.
– Скоро восьмой колокол, господин.
– Да.
– Император…
– Не говори мне об императоре, Сиррин. Не желаю слушать твои соображения о нем.
– Разумеется. Прошу прощения, канцлер.
Он увидит эти руки, окрашенные алым, он знал это. Окрашенные буквально.
– Ты нашел Брутена Трану?
Глаза Сиррина вспыхнули и уставились в пол.
– Нет. Он действительно исчез, господин.
– Ханнан Мосаг отослал его, – задумчиво проговорил Трибан Гнол. – Подозреваю, что на родину эдур. Покопаться в клоаке.
– В клоаке, господин?
– В мусорных кучах, Сиррин.
– Но… зачем…
– Ханнан Мосаг не одобрил безудержную глупость Брутена. Идиот чуть не устроил во дворце кровавую баню. По крайней мере, отослан Брутен Трана или нет, он ясно дал понять, что кровавая баня неизбежна.
– Но императора нельзя убить. И нет такого…
– Это ничего не значит. И никогда не значило. Этой империей управляю я. Кроме того, появился претендент… – Трибан Гнол замолк, покачал головой и медленно поднялся. – Идем, Сиррин, пора рассказать императору о начавшейся войне.
В коридоре ожидали семь летерийских магов, которых вызвали из четырех армий, стоящих к западу от Летераса. Канцлер ощутил сожаление, что больше нет Куру Квана. И нет Энедиктала и Некал Бары, магов поразительной силы. Новые – лишь их слабая тень, их почти вытеснил Ханнан Мосаг со своим седансом тисте эдур. И все равно они потребуются, потому что осталось мало к’риснанов. А вскоре, сказал про себя канцлер, направляясь к тронной зале во главе процессии, к’риснанов останется еще меньше.
Чужеземные враги смертельно опасны. Они убивают магов запросто. Используют взрывчатые вещества, гранаты. Они могут прятаться от ищущего их чародейства, они устраивают гибельные засады и редко оставляют своих убитых.
Но самую главную подробность Трибан Гнол от императора утаил. Чужеземцы нацелены убивать тисте эдур. Так что, хотя летерийские солдаты готовились выступать на запад – навстречу захватчикам, – канцлер приготовил секретные инструкции командирам. Он найдет выход.
Для летерийцев, разумеется .
– Ты собрался, Сиррин? – спросил он, когда они подошли к двери тронной залы.
– Да, – ответил озадаченный солдат.
– Мне нужен в армии кто-то, на кого я могу положиться, Сиррин, и этот кто-то – ты.
– Да, канцлер!
Только передай мои слова точно, идиот .
– Подведешь меня, Сиррин, и можешь не возвращаться.
– Понял, господин.
– Открывай дверь.
Сиррин бросился вперед.
В тронной зале их ждал неприятный сюрприз: смятый в нелепую кучу перекрученных костей и искалеченной плоти Ханнан Мосаг и четверо его к’риснанов. Как олицетворение грязного чародейства, питающего этих эдур, они отпечатались в мозгу канцлера. Его отец одобрил бы сцену – и наверняка раздобыл бы мраморные глыбы, чтобы высечь их в натуральную величину, постарался бы, подражая реальности, вскрыть внутреннюю суть, движения души. Пустая трата времени, по мнению Трибана Гнола. Кроме того, кое-что вскрыть невозможно.
Ханнан Мосаг, с его деформированным лицом, неодобрительно смотрел на канцлера, идущего мимо седы и колдунов тисте эдур, однако в его глазах читался страх.
Острие меча скользнуло по треснувшим, поцарапанным плиткам, Император Тысячи Смертей неуютно повернулся на троне.
– Канцлер, – прохрипел Рулад, – хорошо, что вы пришли. И летерийские маги – впечатляющее, хоть и бесполезное сборище.
Трибан Гнол поклонился и произнес:
– В союзе с грозным седансом Ханнана Мосага, государь, силы наших магов будет более чем достаточно, чтобы избавиться от чужеземного вторжения.
Монеты на лице Рулада звякнули, когда он поморщился.
– А магов бригады Бортена было достаточно? А самой бригады, канцлер? Их разбили в пух и прах! Летерийских магов! Летерийских солдат! Тисте эдур! Ваши чужеземные захватчики режут армию, как нож масло!
– Невозможно было ожидать, – пробормотал, опустив глаза, Трибан Гнол, – что имперский флот в поисках претендентов так рассердит далекую империю. А воинственность этой империи – ну просто беспрецедентна; можно сказать, безумна, если учитывать расстояние, покрытое ими в жажде мести. Странно также, что мы не получили формального объявления войны, – хотя, конечно, сомнительно, чтобы наш флот позволил себе такое перед убийством жителей этой империи. Может быть, – добавил он, подняв глаза, – переговоры все еще возможны. Некая денежная компенсация позволит добиться перемирия…
Раздался каркающий смех Ханнана Мосага.
– Ты наивный дурак, Гнол. Будь ты в состоянии расширить жалкий манерный театр своего разума, может это уняло бы твой трепливый язык.
Подняв брови, канцлер полуобернулся к седе.
– А каким тайным знанием о враге вы обладаете? И не могли бы просветить меня и вашего императора?
– Это не карательная экспедиция, – заявил Ханнан Мосаг. – Пусть даже так выглядит. У империй постоянно нос в крови, и на море состоялось вдоволь столкновений, чтобы понять, что с Малазанской империей шутки плохи. Наши корабли трусливо бежали из их вод – Хандради Кхалаг с жестокой точностью оценил это. Малазанские маги как минимум ровня нашим и летерийским.
– А если не месть, – сказал Трибан Гнол, – так что же?
Ханнан Мосаг повернулся к императору.
– Государь, лучше, чтобы мой ответ слышали вы один.
Рулад оскалился.
– Меня не обманут твои игры, седа. Говори.
– Государь…
– Ответь ему!
– Я не обязан!
В наступившей тишине Трибан Гнол слышал лишь собственное сердце, которое колотилось в ребра. Ханнан Мосаг допустил громадную ошибку, став жертвой собственного самолюбования. Он попытался с помощью своей информации подобраться ближе к императору. Но попытался так… неуклюже !
– Объясни, – прошептал Рулад, – почему это должно быть нашим секретом.
– Господин, это должно остаться между тисте эдур.
– Почему?
Ах. Потому, дорогой император, что эти малазанцы прибыли за тобой . Трибан Гнол прокашлялся и сложил ладони над пряжкой ремня.
– В этом нет необходимости, – заметил он очень осторожно. – Я не так наивен, как хотелось бы думать Ханнану Мосагу. Император, ваши корабли отправились по свету в поисках претендентов и действительно собрали лучших, самых способных бойцов разных народов. А чего нельзя было предвидеть – что целая империя  объявит себя претендентом. И двинется против вас, государь. По нашим отчетам стало ясно, – добавил он, – что враг нацелился на Летерас, именно на наш город.
Посмотрев на Ханнана Мосага, канцлер продолжил:
– И им – да, седа, я легко читаю правду на вашем лице – им нужен Император Тысячи Смертей. Увы, не надеюсь, что они решат выставлять на бой по одному солдату за раз.
Рулад словно вжался в трон. Красные глаза распахнулись в ужасе.
– Их надо остановить, – прошипел он. – Вы остановите их. Ты, Ханнан Мосаг! И ты, канцлер! Наши армии должны остановить их!
– Так и будет, – ответил с поклоном Трибан Гнол и, выпрямившись, обернулся на седу. – Ханнан Мосаг, при всех наших… разногласиях, не допускайте даже мысли, что мы, летерийцы, оставим нашего императора чужеземным собакам. Мы должны объединиться, вы и я, собрать все, что у нас есть, и так уничтожить этих малазанцев. Их наглость должна быть жестоко наказана. Объединившись, тисте эдур и летери будут непобедимы.
– Да, – сказал Рулад. – Это правда. Постройте армии непрерывной линией за городом – ведь понятно, что им не хватит численности противостоять нам?
– Государь, – осмелился Трибан Гнол, – возможно, лучше было бы пойти дальше. На запад. И тогда мы сможем, в случае необходимости, подтянуть резервы к возможному прорыву. Иначе говоря – две линии обороны.
– Да, – согласился Рулад, – разумная тактика. Как далеко малазанцы? Сколько у нас времени?
– Несколько недель, – ответил Трибан Гнол.
– Хорошо. Это хорошо. Так и сделаем. Вместе, как ты сказал. Седа! Ты и твои к’риснан подчиняетесь канцлеру…
– Государь, но он не армейский командир…
– Молчать! Ты слышал мою волю, Ханнан Мосаг. Возрази мне еще раз, и я прикажу тебя отмолотить.
Ханнан Мосаг не испугался угрозы. Да и с чего – с его и так искалеченным телом? Седе, колдуну-королю, безусловно, была знакома агония; и порой смертельная магия, текущая в нем, словно превращала боль в экстаз, и в глазах Ханнана Мосага загорался огонь.
Триан Гнол обратился к императору:
– Государь, мы защитим вас. – Он расчетливо помедлил, затем чуть поднял руку, словно охваченный внезапной мыслью. – Император, я вот что подумал: возможно, стоит начать поединки? В ближайшее время? Присутствие претендентов отвлекает и раздражает мою охрану. Уже случаются вспышки насилия, растет нетерпение. – Он снова помедлил и добавил значительно тише: – И разговоры, государь, – что вы боитесь встречи с ними…
Смех Ханнана Мосага прозвучал как рычание зверя.
– Ты – жалкое создание, Гнол…
– Ни слова больше, седа! – прошипел Рулад. Судорога исказила пятнистое лицо императора. Меч заелозил по полу.
Да, Рулад, ты знаешь, что такое бояться смерти, лучше всех нас. Лучше, может быть, любого живущего в этом мире. Но ты ежишься не от какого-то смутного представления о забытьи, правда? Нет, для тебя, дорогой император, смерть – нечто другое. Не конец, а только прелюдия к новому, наполненному болью возрождению. Даже в смерти ты не можешь уйти от себя, сбежать – понимает ли кто-то здесь, кроме меня, весь ужас? 
– Поединки, – заявил император, – начнутся через четыре дня. Канцлер, наблюдатели установили порядок?
– Да, государь. Для начала – трое наименее умелых. Скорее всего, вы убьете всех троих в один день. Они утомят вас, но не чрезмерно. На второй день запланирован один претендент. Женщина в маске. Исключительная быстрота, но, пожалуй, недостаток воображения. И все же она потребует усилий.
– Хорошо.
– Государь…
– Да? В чем дело?
– Еще двое, о которых мы говорили. Один – тартенал с кремневым мечом. Он не проиграл ни одному претенденту – собственно говоря, с ним уже никто не решается проводить бой. У него привычка ломать кости.
– Да. Надменный. – Рулад улыбнулся. – Но я уже встречался с тартеналами.
– Ни один не обладал мастерством Карсы Орлонга, государь.
– Это не имеет значения.
– Возможно, он сумеет убить вас, государь. И, может быть, не один раз. Не семь, конечно, – такие дни остались в прошлом. Но, возможно, три или четыре раза. Мы выделяем три дня.
– Сразу после женщины в маске?
– Нет, между этими двумя днями будут еще шестеро.
Ханнан Мосаг уставился на канцлера.
– Три дня на этого тартенала? До сих пор ни один претендент не выдерживал три  дня.
– Тем не менее мои наблюдатели единодушны, седа. Этот… уникален.
Рулад снова дрожал. Пасть от руки Карсы Орлонга – три, четыре раза. Да, государь, настоящий ужас …
– Остается еще один, – проговорил император.
– Да. По имени Икарий. Он будет последним. Если не на восьмой день, то девятый.
– И сколько потребуется дней на этого?
– Неизвестно, государь. Он не участвует в тренировочных поединках.
– Так откуда нам знать, что он может драться?
Трибан Гнол снова поклонился.
– Государь, мы это уже обсуждали. Доклад Варата Тона, подтвержденный спутником Икария, Таралаком Видом. А сегодня я узнал кое-что еще. Совершенно из ряда вон.
– Что? Расскажи!
– Среди отвергнутых претендентов, государь, есть монах с далекого архипелага. Похоже, государь, этот монах – и весь его народ – поклоняется единому богу. И этот бог – не кто иной, как Икарий.
Рулад отшатнулся, словно от удара по лицу. Острие меча отскочило от пола, потом снова опустилось. Мраморные крошки посыпались по помосту.
– Я скрещу клинки с богом ?
Канцлер пожал плечами.
– Есть ли в подобных заявлениях правда, государь? Эти кабалийцы – примитивные, необразованные люди. Наверняка они видят в дхенраби душу морского шторма, а в панцирях крабов – лица утопленников. Я бы добавил, император, что тот монах считает своего бога безумным, а единственный ответ на это – нарисованная маска, изображающая смех. У дикарей бывают странные представления.
– Бог…
Трибан Гнол осмелился взглянуть на Ханнана Мосага. Колдун-король с непроницаемым лицом смотрел на Рулада. И какой-то беспокойный червячок шевельнулся в груди канцлера.
– Я убью бога…
– Нет причин считать иначе, – произнес Трибан Гнол спокойным, уверенным тоном. – И это будет очень своевременно, государь, – чтобы объявить о вашей собственной божественности.
Глаза Рулада широко распахнулись.
– Бессмертие, – пробормотал канцлер, – уже всеми признано. Поклонение? Да, все граждане империи вам поклоняются. Этого еще мало, чтобы объявить о том, что очевидно для нас всех. Но когда вы будете стоять над трупом поверженного Икария – это, думаю, само станет достойным объявлением.
– Божество. Бог.
– Да, государь. Без сомнения. Я дал распоряжение гильдии скульпторов, и лучшие творцы уже взялись за работу. Мы объявим о завершении поединков должным образом, очень торжественно.
– Ты действительно умен, – кивнул Рулад, медленно откидываясь на спинку трона. – Да, умен.
Трибан Гнол поклонился, не обращая внимание на кислое хрюканье Ханнана Мосага. Ага, седа, ты теперь мой, и я использую тебя. Тебя и твоих жалких эдур. Да . Он посмотрел на свои руки, так безмятежно сложенные на пряжке ремня.
– Государь, нужно отправить приказы армиям. А нам с седой следует обсудить размещение магов и к’риснанов.
– Да, конечно. Оставьте меня, все. Займитесь делом.
Шевеля руками за спиной, Трибан Гнол пятился к выходу. Опустив взгляд, он смотрел на осколки мрамора и полосы пыли на полу.
Было слышно, как Ханнан Мосаг и его сборище уродов тащатся к дверям, словно гигантские мигрирующие жабы. От такого сравнения канцлер не смог сдержать легкую улыбку.
В коридоре, когда двери захлопнулись, Трибан Гнол повернулся взглянуть на Ханнана Мосага. Но седа двигался дальше, и за ним толпились его жабы.
– Ханнан Мосаг, – позвал канцлер. – Мы с вами должны…
– Оставь свое дерьмо для Рулада, – огрызнулся седа.
– Он расстроится, узнав, что вы отказываетесь сотрудничать.
– Придержи язык, Гнол. Расстройства будут такие, что заткнут твое жалкое блеяние, можешь быть уверен.
– Что это значит?
Но Ханнан Мосаг не стал отвечать.
Трибан Гнол смотрел, как колдуны скрылись в боковом коридоре. Да, я с тобой разделаюсь, седа, и с превеликим удовольствием .
– Сиррин, собери своих людей на подворье – через колокол. И магов приведи.
– Слушаюсь, господин.
Канцлер подождал, пока все ушли, и отправился в свой кабинет. Очень довольный. Однако червячок беспокойства в груди не спешил покидать его. Надо разобраться, в чем дело, – слишком опасно игнорировать интуицию. Но это подождет. Важно наградить себя, безотлагательно, и он отдался потоку удовольствия. Все прошло гладко – а то, что сам император является главной целью чужеземцев, только подсластило сценарий. Тисте эдур, несомненно, встанут на защиту своего императора – конечно, встанут .
И все же – родные братья Рулада, день восшествия на престол . Червячок беспокойства крутанулся так, что канцлер, поморщившись, поспешил к убежищу кабинета.
Чтобы обнаружить, что кабинет занят.
Трибан Гнол стоял на пороге, удивленный и расстроенный видом человека, стоящего сбоку от громадного стола. Алый шелк, кольца с ониксом, проклятый жезл ритмично похлопывает по пухлому плечу.
– Во имя Странника, что вы тут делаете, куратор?
Карос Инвиктад вздохнул.
– Полностью разделяю ваше недовольство, канцлер.
Трибан Гнол вошел в комнату, обошел вокруг стола и сел.
– Я привык считать, что вы полностью контролируете город…
– Где Брутен Трана?
Канцлер наморщил губы.
– Мне не до него. И перестаньте паниковать – Брутена Траны нет в Летерасе.
– И куда он отправился? По какой дороге? Сколько сопровождающих?
Вздохнув, Трибан Гнол откинулся на спинку кресла, посмотрел на руки и опустил ладони на стол.
– Ваше желание мести, куратор, мешает выполнению вашей обязанности по поддержанию порядка. Нужно успокоиться, глубоко подышать…
Жезл обрушился на стол, прямо между руками канцлера. Трибан Гнол испуганно отшатнулся.
Карос Инвиктад подался вперед, пытаясь грозно нависнуть над канцлером, однако у него не вышло. Он был, говоря по-простому, слишком мал. Пот блестел на лбу, капельки стекали с носа мимо слишком пухлых губ.
– Высокомерный кусок дерьма, – прошептал куратор. – Я распорядился травить тисте эдур. Я распорядился провести аресты. Мне был нужен к’риснан, сопровождавший Брутена Трану, но оказалось, что до него не добраться из-за Ханнана Мосага и проклятого нашествия с запада. Ладно. К’риснан подождет – сначала разберемся с заварухой. Но Брутен Трана… нет, я не стану откладывать. Он мне нужен. Он мне нужен! 
– Его убрали, куратор, и мы не знаем, когда и по какой дороге он отправился, на каком корабле отбыл. Исчез. Вернется ли? Думаю, вернется, и тогда он, разумеется, ваш. А тем временем, Карос, у нас есть гораздо более важные задачи. У меня к западу от города стоят четыре армии, которым плату задержали уже на две недели. Почему? Потому что казначейству не хватает монет. Пока вы с вашими любимыми агентами украшаете стены новых имений награбленными трофеями, пока берете в свои руки одно конфискованное предприятие за другим. Скажите, куратор, велика ли казна Патриотистов сегодня? Не считая награбленного?
Канцлер поднялся из кресла, выпрямился во весь рост и с удовольствием отметил, что маленький человек отступил на шаг. Пришла очередь Трибана Гнола нависнуть над столом.
– У нас кризис! Угроза финансового краха нависла над нами всеми – а вы тут распинаетесь о варваре тисте эдур! – Он помолчал, словно пытаясь обуздать ярость, и продолжил: – Я получаю послания от Свободного попечительства, от самого Раутоса Хиванара – богатейшего человека империи. И в этих посланиях, куратор, меня просили вызвать вас – и вот вы здесь, и ответите на мои вопросы! И если ответы мне не понравятся, уверяю вас: они не понравятся и Раутосу Хиванару!
Карос Инвиктад усмехнулся.
– Хиванар. Старый дурак выжил из ума. Трясется над кучкой артефактов, вырытых из речного берега. Давно с ним не виделись? Он так исхудал, что кожа висит на костях, как занавес.
– Возможно, именно вы причина его расстройства, куратор…
– Вряд ли.
– Раутос указал, что вы были… неумеренны, пользуясь его ресурсами. Он начинает подозревать, что его деньгами вы оплачиваете всю организацию Патриотистов.
– И буду продолжать. Преследуя заговорщиков.
Карос улыбнулся.
– Канцлер, ваше представление о том, что Раутос Хиванар – богатейший человек империи, увы, ошибочно. Если так и было раньше, теперь уже нет.
Трибан Гнол уставился на собеседника. На торжествующее лицо, покрывшееся румянцем.
– Объяснитесь, Карос Инвиктад.
– В начале расследования, канцлер, я обнаружил слабости в нашей позиции. Во-первых, сам Раутос Хиванар. Лидер Свободного попечительства. Далее, само Свободное попечительство, как организация, по сути порочно. Мы обнаружили надвигающийся конфликт, на который я лично не мог закрыть глаза и счел своим долгом исправить ситуацию как можно скорее. Видите ли, сила в моих руках, но в деньги вцепились Хиванар и его Попечительство. Это было неприемлемо. Чтобы противостоять угрозе заговорщиков – вернее, как я теперь понимаю, заговорщика, – да, он всего лишь один, – чтобы противостоять угрозе, мне требовалось выступать с прочных позиций.
Трибан Гнол смотрел во все глаза, начиная постигать, куда ведет напыщенный, театральный монолог куратора.
– По милой иронии, – продолжал Карос Инвиктад, снова похлопывая по плечу жезлом, – этот преступник-одиночка и его жалкие, наивные усилия по финансовому саботажу очень вдохновили меня. Человеку моего ума было не трудно продвинуть и развить тему кажущейся дестабилизации. Разумеется, страдали только Раутос Хиванар и ему подобные жирные аристократы – и я должен им сочувствовать? Я, Карос Инвиктад, родившийся в семье, раздавленной непомерными долгами? Страдавший, использующий все данные мне таланты, чтобы вырваться наконец из унаследованной нищеты… Нет! – Он тихо рассмеялся. – Не было в моем сердце сочувствия. Только яркое открытие, яркое вдохновение – знаете, кто стал моим главным кумиром в моей борьбе с институтом должников? Тегол Беддикт. Помните его? Он не проигрывал, его богатство росло с головокружительной быстротой, достигло невиданных высот, прежде чем выгореть, как падающая в ночном небе звезда. Уж ему-то нравились его игры. И все же тут есть урок – очень нужный мне. Гений, горевший слишком жарко, оставил жалкую скорлупу. И этого, канцлер, я повторять не буду.
– Это вы, – проговорил Трибан Гнол, – истинный источник всеимперского кризиса.
– Имеющий все возможности? Уверяю вас, мой коллега-заговорщик демонстрирует в последнее время все более впечатляющее хитроумие. И нет сомнений, что я не достиг бы такого успеха без него или нее. Трибан Гнол, прямо перед вами стоит самый богатый человек из живших когда-либо в Летере. Да, огромные стопки монет в самом деле исчезли. Да, напряжение пронзило фатальными трещинами все торговые дома империи. И – да, многие знатные семьи готовы рухнуть, их не спасти, даже если бы я и хотел. А я не хочу. Вот так. – Жезл застыл на плече. – У меня и сила, и деньги, и я в состоянии спасти империю от финансового краха – если пожелаю.
Руки канцлера на столе побелели, покрытые голубоватыми жилками. Ладони – его ладони – стали смертельно холодны.
– Что вы хотите, Карос Инвиктад?
– Да у меня уже почти все есть, канцлер. Включая, как я с удовольствием вижу, ваше полное понимание ситуации. Нынешней. И будущей.
– Вы, похоже, забываете, что идет война.
– Война идет всегда. И дает возможность получить больше прибылей и больше власти. Через неделю-другую, канцлер, я стану более знаменитым, более любимым, более могущественным , чем даже вы представляете – или лучше сказать, боитесь . – Он улыбнулся шире. – Понимаю, что это страх, но не напрягайтесь, канцлер, вы не следующий в моем списке. Ваше положение надежно, и, когда мы позаботимся о проклятых тисте эдур, в том числе об императоре, именно мы с вами будем управлять империей. Вот увидите – и все увидят. Преступник арестован. Деньги возвращены. От чужеземцев откупились. Свободное попечительство уничтожено, и командуют Патриотисты. Мои агенты будут заниматься внутренними делами, а у вас будут армии – хорошо оплачиваемые, будьте уверены, – и абсолютная власть во дворце.
– Что? – сухо спросил Трибан Гнол. – Вы не хотите трона для себя?
Жезл небрежно качнулся.
– Ни в коей мере. Посадите на трон, если хотите, чучело. А еще лучше, уважьте легенду – оставьте трон пустым.
Трибан Гнол сложил руки.
– Вы арестуете заговорщика?
– Да.
– А мои армии?
– Им заплатят. Немедленно.
Канцлер кивнул.
– Куратор, – сказал он, нахмурившись на свои руки, – до меня дошли тревожные доклады…
– Да?
– Да. Похоже, как ни странно, подобно Раутосу Хиванару, вы во власти странной идеи. – Он посмотрел невинным взглядом. – Какая-то головоломка?
– Кто вам доложил?
Канцлер пожал плечами.
Через мгновение от румянца во все лицо Инвиктада остались только два пятнышка на щеках.
– Пустая забава. Безделица. Оригинальная загадка – решу за несколько дней. В отличие от Раутоса Хиванара, знаете ли, я чувствую, что эта головоломка заточила мой мозг. Я вижу мир незамутненным взглядом. Вижу ясно, точно, идеально. Эта головоломка, канцлер, меня вдохновила.
– Замечательно. Но она овладела вами – вы кричите во сне…
– Ложь! Кто-то скармливает вам неправду, Трибан Гнол! Я ведь пришел сюда, чтобы сообщить вам о скором торжестве моих планов. Меня ожидают предвиденные плоды. Теперь ваши усилия, вполне явственные, совершенно не нужны. Как я вам сказал, ваше положение вполне надежно. Вы и сейчас, и в дальнейшем совершенно необходимы.
– Как скажете, куратор.
Карос Инвиктад повернулся к двери.
– Как только узнаете о возвращении Брутена Траны…
– Вас немедленно проинформируют.
– Прекрасно. Я доволен. – Он остановился в дверях, но не обернулся. – А относительно того к’риснан под защитой седы…
– Уверен, можно что-то придумать.
– Я доволен еще больше, канцлер. Ну, удачи.
Дверь закрылась. Гнусный, безумный тип ушел.
Гнусный и безумный, да, однако… теперь он самый богатый человек в империи . Нужно вести игру аккуратно, очень аккуратно. Но Карос Инвиктад открыл свою слабость. Слишком жаждет торжества и слишком отдается этой жажде. И торопится .
Император Тысячи Смертей остается на троне .
Чужеземная армия не расположена ни к каким переговорам .
Претендент – бог – скоро обнажит меч .
У Кароса Инвиктада руки ребенка. Злобного ребенка, агукающего, глядя, как его руки вытягивают кишки из еще живого ручного кота. Или пса. Или жалкого узника в подвалах. Ребенок, да, но сорвавшийся с поводка, получивший возможность делать все, что заблагорассудится .
Во имя Странника, дети – настоящее чудовища .
Сегодня ночью, понял канцлер, он вызовет ребенка для себя. Для собственного удовольствия. И уничтожит этого ребенка – как может только взрослый с красивыми руками. Уничтожит без пощады.
Только так и можно поступать с чудовищами.

Одноглазый бог, незримо присутствующий в тронной зале, пребывал в ярости. Его врагом всегда оставалось невежество, и Странник ощущал атаку. Канцлер Трибан Гнол. Ханнан Мосаг. Столкновения этих двух сил империи сидящий на троне император практически не замечал – Странник был в этом уверен. Рулад оказался заперт в клетке собственных эмоций, и ужас орудовал над ним полным набором орудий пытки: тыкал, бил, крутил. И все же Странник ясно видел собственными глазами – нет, собственным глазом  – при скоплении зрителей, уже разошедшихся, какой яростной становится битва.
Но я не мог постичь их секреты. Ни Трибана Гнола, ни Ханнана Мосага. А это мое владение. Мое! 
Можно пройти старым путем. Через спальню канцлера. Но даже тогда, в самый разгар их отношений, Трибан Гнол держал секреты при себе. Превращаясь в различных персонажей – невинных жертв и детей с широко раскрытыми глазами, – он представал простачком перед Странником – перед Турудалом Бризадом, консортом королевы, никогда не стареющим, – и не выходил из роли в той игре, в которой так нуждался. Нет, ничего не получится, ведь раньше не получалось .
Есть ли другой путь к канцлеру?
Даже теперь Трибан Гнол оставался безбожником. И не собирался валиться на колени перед Странником. Так что и этот путь закрыт. Можно просто следить за ним. Повсюду. Сложить его схему, слушая, какие приказы он отдает, читая его послания. Надеяться, что он говорит во сне. Бездна под нами! 
Тут придешь в ярость. На собственную панику, растущую по мере того, как близится схождение. И о Ханнане Мосаге он знает ничуть не больше, хотя некоторые подробности вообще невозможно раскрыть. Силу Увечного бога, например. И даже тут колдун-король не просто слуга, не бездумный раб посулов хаоса. Он ведь для себя хотел найти меч, который сейчас в руках Рулада. И как у любого бога, у Падшего любимчиков нет. Первый добравшийся до алтаря… Нет, Ханнан Мосаг не тешит себя иллюзиями.
Странник еще раз взглянул на Рулада, Императора Тысячи Смертей. Глупец, при всей своей важности, сидел на троне печальной мелкой сошкой – на него просто больно смотреть. Один в громадной сводчатой палате; тысяча смертей отражались в десятке тысяч дрожащих искорок в глазах.
Канцлер со своей свитой ушел. Седа с горсткой изломанных колдунов – тоже. Стражников не видно, остался только Рулад. Сидит на троне, блистая монетами. И на его лице проявилось все, что было частным, скрытым. Вся печаль, жуткие признаки – Странник видел их, как уже видел много раз на бесчисленных лицах; раскол души, разницу между лицом, за которым наверняка наблюдают, и лицом человека, уверенного, что свидетелей нет. Раздвоение. И он бывал свидетелем, как внутренний мир выползает наружу.
Разделенная душа. Твоя, Рулад, разрублена пополам. Этим мечом, кровью, пролитой между тобой и всеми твоими братьями, между тобой и родителями. Между тобой и твоим племенем. Что ты отдал бы мне, Рулад Сэнгар из хиротов, тисте эдур, за исцеление? 
Конечно, если бы я мог. А я не могу .
Но теперь Страннику стало ясно, что Рулад начал понимать, по крайней мере, одно. Близость схождения, ужасное собирание и неизбежное столкновение сил. Возможно, Увечный бог нашептал в уши носителю своего меча. А может быть, Рулад не такой глупец, каким его считают почти все. И даже я, порой – а кто я такой, чтобы презрительно кривиться? Проклятая летерийка проглотила мой глаз .
Страх все явственней проявлялся на лице императора. Монеты, впекшиеся в обожженную кожу. Пятна на месте отвалившихся монет. Дикое богатство и нездоровая нищета, две стороны еще одного проклятия нынешнего века. Да, разделенная душа человечности. На имущих и неимущих. Рулад, ты в самом деле живой символ. Но такой груз нельзя нести долго. Ты видишь, что близится конец. Для многих, и для тебя .
Будет ли это чужеземная армия, объявившая себя, по мудрому выражению Трибана Гнола, претендентом? 
Или Икарий, Похититель жизни? Скиталец во времени? 
Или что-то куда более грязное – идеальная уловка Ханнана Мосага; или последнее предательство, чтобы полностью уничтожить тебя – подготовленное твоим канцлером? 
И почему я уверен, что все это – неправильные ответы? Все. Истина не настолько… непосредственна. Не столь очевидна .
И когда уже кровь перестанет сочиться из глазницы? Когда прекратятся алые слезы? 
Странник просочился в стену за спиной. С него хватит открытого лица Рулада. Слишком похожего, боялся он, на его собственное. Думает, что на него не смотрят – но неужели смотрят на меня? Чьи холодные глаза устремлены на меня, оценивая намерения, подмечая слабости? 
Да, видят, где я плачу, видят, почему я плачу .
И да, все это дело рук смертной .
Он двигался быстро, не замечая барьеров извести и камня, гобеленов и гардеробов, плиточных полов и потолочных перекрытий. Через тьму, свет и тени во всех вариациях, через затопленные туннели, по щиколотку в мутной воде, не тревожа поверхность.
В ее заветную комнату.
Она натаскала камней, чтобы построить платформы и дорожки, создала несколько мостов и островков над неглубоким озером, затопившим палату. Свет от масляных ламп играл на поверхности воды, и Странник стоял, снова обретя форму, напротив уродливого алтаря, воздвигнутого обитательницей палаты, – неровную поверхность покрывали причудливые подношения, связывающие амулеты, одеяния, реликвии, предназначенные придать новую форму поклонению богу. Поклонению мне . Гностический подземный кошмар когда-то, пожалуй, забавлял Странника – давным-давно. А сейчас он почувствовал, как презрительно кривится лицо.
Она заговорила из темного угла слева от него:
– Все идеально, Бессмертный.
Одиночество и безумие – самые естественные любовники.
– Все не идеально, Пернатая ведьма. Оглянись вокруг – разве не очевидно? Мы в агонии распада…
– Река поднялась, – проговорила она рассеянно. – Треть из тоннелей, по которым я ходила прежде, теперь затоплены. Но я спасла все старые книги, свитки и таблички. Все.
Под водой. Что-то его беспокоило – не очевидные вещи, не распад, о котором он говорил, но… что-то иное.
– Имена, – сказала она. – Их надо освободить. И связать. О, у нас будет много слуг, Бессмертный. Много.
– Я видел, – отозвался бог, – трещины во льду. Талую воду. Рушится тюрьма того громадного демона моря. Нам и надеяться нечего поработить такое существо. Когда оно вырвется на свободу, начнутся разрушения. Если только, конечно, не вернется яггутка – подлатать свой ритуал. В любом случае – и к счастью для всех – не думаю, что Маэль позволит ему даже такую малость – освободиться.
– Ты должен остановить его! – прошипела Пернатая ведьма.
– Почему?
– Потому что мне нужен этот демон!
– Говорю тебе, нам и надеяться нечего…
– Я могу!  Я знаю имена! Все имена!
Он уставился на нее.
– Хочешь заполучить весь пантеон, Пернатая ведьма? Одного бога у тебя под каблуком недостаточно?
Она рассмеялась, и что-то плюхнулось в воду рядом с ней.
– Море помнит. Каждой волной, каждым течением. Море, Бессмертный, помнит берег.
– Что? Что это значит?
Пернатая ведьма снова рассмеялась.
– Все идеально. Сегодня вечером я навещу Удинааса. В его сне. К утру он будет мой. Наш.
– Паутина, которую ты плетешь, – сказал Странник, – слишком тонка, слишком слаба. Ты растягиваешь ее сверх предела, и она порвется, Пернатая ведьма.
– Я знаю, как использовать твою силу, – ответила она. – Знаю лучше тебя. Ведь мы, смертные, понимаем некоторые вещи лучше, чем ты и тебе подобные.
– Например? – спросил удивленный Странник.
– Например, то, что поклонение – это оружие.
От этих сухих слов бог похолодел.
Ах, бедный Удинаас .
– Теперь ступай, – велела она. – Ты знаешь, что нужно делать.
Знает? Да… знаю. Подтолкнуть. Это я умею лучше всего .

Жезл ударил сбоку по голове Танала Йатванара, в глазах вспыхнули звездочки, он пошатнулся, опустился на колено; потекла кровь. Над ним Карос Инвиктад произнес небрежно:
– Советую вам в следующий раз, как захочется рассказать о моих занятиях агентам канцлера, передумайте. Потому что в следующий раз, Танал, я велю вас убить. Самым неприятным образом.
Танал смотрел, как длинные капли крови капают на пыльный пол. В виске бился пульс, а пальцами он нащупал, что лоскут содранной кожи свисает почти до щеки. В глазу с той стороны то и дело появлялась муть – в такт биению пульса. Он чувствовал себя раскрытым, уязвимым. Словно ребенок среди бесчувственных взрослых.
– Куратор, – произнес он дрожащим голосом, – я никому ничего не говорил.
– Солгите еще раз, и милости не ждите. Солгите еще раз – и вдохните поглубже – это будет ваш последний вдох.
Танал облизнул губы. Что делать?
– Простите, куратор. Это не повторится. Я клянусь.
– Убирайтесь и пришлите слугу – убрать бедлам, который вы тут устроили.
Мутило, горло сжималось от подступающей тошноты, но Танал Йатванар спешил прочь, согнувшись чуть не пополам.
Я же ничего не сделал. Ничем не заслужил такого. Паранойя Инвиктада ввергла его в пучину безумия. Хотя его сила и растет. Представить только, угрожать смертью канцлеру, прямо в кабинете Трибана Гнола!  Разумеется, это всего лишь то, как представляет произошедшее куратор. Но Танал заметил блеск в глазах Инвиктада – итог славного визита в Вечный Дом.
Все зашло слишком далеко. Все.
Голова кружилась, и Танал отправился искать лекаря. Сегодня еще так много предстоит сделать. Предстоят аресты, и пусть череп раскроен, однако точное расписание Кароса Инвиктада требуется соблюдать. День будет славным. Для Патриотистов. Для великой летерийской империи.
Это позволит снизить напряжение, облегчить непомерное бремя народа – и не только здесь, в Летерасе, но и по всей империи. Слишком много удручающих слухов, о битвах и поражениях. Ропот по поводу нехватки твердой монеты, странное исчезновение чернорабочих, байки о благополучных прежде семьях, впавших в долги. Шепоток об огромных финансовых домах, качающихся, точно деревья с гнилыми корнями. Нужны героические победы, и сегодня ожидается одна. Карос Инвиктад нашел величайшего предателя, и он, Танал Йатванар, произведет арест. И эта подробность станет известна. Мое имя – главное во всех сегодняшних событиях. Об этом я позабочусь .
Не только Карос Инвиктад умеет пожинать славу.

Древние города хранят много тайн. Обычный житель рождается, живет и умирает в слепом неведении. Странник знал свое презрение к человечеству – за суетность смертного существования, которое ведет к ослеплению, полному невежеству и ложной вере. Он слишком часто видел сознательное упрощение, к которому люди прибегали, покинув детство (и чудо его бесконечных возможностей), словно жить значило пожертвовать и свободными мечтаниями, и бесстрашием, необходимым для их осуществления. Словно добровольное самоограничение, призванное оправдать поражения, это достоинство – вдобавок к ханжескому самодовольству и высокомерному самобичеванию.
Ах, да на себя посмотри, на то, что собираешься сделать. Древние тайны города заключены в предметах обихода, их обычно ожидает безжалостный конец. Но разве он не бог? Разве это не его владение? Если все сущее не открыто для употребления – и даже злоупотребления , – тогда для чего оно?
Он шагал сквозь призрачные стены, через затопленные уровни, отмечая спрятанные, тайные узоры, структуры, порядок вещей, имеющих значение, хотя это понимание предназначено не для него, не для его ума, а для кого-то чужого, затерянного в мертвых веках далекого прошлого.
Однако нет конца проявлениям, из которых очень немногие привлекают внимание смертных, среди которых он теперь шагал – шагал невидимым, незаметным, не больше, чем холодок по шее, – и Странник шел дальше, отмечая подробности, привлекшие внимание.
Отыскав нужное место, он остановился. Перед ним возвышались стены поместья. Того самого, что принадлежало покойному Геруну Эберикту. Имение стояло заброшенным, право собственности увязло в юридических разбирательствах, конца которым не видно. Казалось, что Герун Эберикт забрал все богатство с собой – это безмерно забавляло Странника.
Фундамент громадного дома пересекал незаметные линии, оставшиеся от гораздо более древних строений, когда-то защищенных с трех сторон открытой водой: двумя прорытыми каналами и потоком из глубоких артезианских колодцев, берущих холодную черную воду под громадной полкой извести, лежащей под толстым слоем ила, песчаными линзами и пластами глины. Эти каналы имели громадное значение – как и то, что с четвертой стороны под улицей, появившейся семь тысяч лет назад, проходил тоннель со стенами из обожженной глины. По этому тоннелю текла вода из глубин реки, не смешиваясь с водой от других источников. Так что со всех четырех сторон – чистая живая кровь Старшего бога, которому поклонялись в храме, стоявшем когда-то на этом самом месте.
Эберикту следовало бы помнить об этой детали, в которой любой нанятый провидец смог бы прочитать возможную кончину Геруна в голых руках гиганта-полукровки. И вовсе не случайность, что носители тартенальской крови так привязаны к Маэлю, даже сейчас – некая тень инстинкта от первого союза, заключенного на воде, между имассами и тартеналами – или тоблакаями, если называть их настоящим именем. Еще до Великой Высадки, когда последние гиганты, решившие хранить чистоту крови, пришли на этот и другие берега, где первые основатели становились порочными, злобными богами тартеналов.
Но не только Герун Эберикт и бесчисленные другие местные жители были бездумны – вернее, забывчивы – по отношению к древнему значению всего, что стерлось с лица города.
Странник пошел дальше. Через внешнюю стену поместья. Дальше – через булыжники двора, скользя призраком сквозь камни и песок, вниз, в затхлый, неподвижный воздух глиняного тоннеля. По колено в густой, как суп, воде.
Он остановился у наклонной стены туннеля, там, где за стеной скрывались остатки древнего храма. И шагнул вперед.
Теперь повсюду валялись осколки разбитого камня, густо покрывшиеся илом. В трещинах блоков фундамента были заметны следы огня. На оставшихся кусках штукатурки виднелись фрагменты богатой росписи. Многочисленные гончарные изделия, бесформенные мотки позеленевшей меди, искореженные фигурки из почерневшего серебра, упорное сияние розового золота – все, что осталось от бывшей запутанной смертной жизни, память о руках, которые трогали, создавали, мяли кончиками пальцев и царапали ногтями, стирали глазурь, краску и пыль с щербатых ободков; о руках, от которых не осталось ничего, кроме этих предметов, пропитанных неудачей.
С отвращением и тошнотой бог пробрался через развалины, расчищая путь, в закуток, образованный частично обвалившейся стеной. Синие плитки, изображающие спокойное море; но некоторые фрагменты отвалились, открыв серую штукатурку со следами от обратной стороны аккуратно обработанных плиток. В этом тесном закутке Странник пригнулся, тяжело дыша. Время не рассказывает ярких сказок. Нет, время доносит свои разрушительные сообщения с безысходной монотонностью.
О, Бездна, какая давящая тяжесть! 
Странник глубоко вдохнул затхлый, мертвый воздух. Потом еще раз.
И почувствовал неподалеку тихий шепот силы. Остаточный, такой чахлый, что не имел смысла, однако сердце заколотилось в груди у бога. Святость осталась. Осквернения не произошло, и значит, гораздо легче будет осуществить то, что он задумал. Порадовавшись, что быстро покончил с этим жутким местом, Странник двинулся к силе.
Алтарь скрылся под грудой каменных осколков, кусков известки, напáдавших, видимо, с рухнувшего потолка; от тяжелого груза потрескались камни пола, под желобками священного камня. Так даже лучше. И… да, суше . Здесь, в этом окружении, он мог бы набормотать тысячу подталкиваний . Десять тысяч.
Подойдя ближе, Странник потянулся и положил ладонь на алтарь. Он не чувствовал канавок, не чувствовал подточенного водой базальта, не чувствовал глубоких желобков, по которым когда-то живая кровь текла в соленые потоки. Да, мы ведь испытывали жажду в те времена! 
Он разбудил собственную силу – столько, сколько оставила ему она , но для этого дела более чем достаточно.
Странник начал плести ритуал.

Адвокат Слим был тощим и худым. Почти через весь лоб и дальше по левой щеке до подбородка шла полоса больной, потрескавшейся кожи – узор трещин приводил на память животики только что вылупившихся аллигаторов. Существовали мази, которые могли избавить его от недуга, но, судя по всему, легендарный знаток летерийских законов намеренно культивировал рептильный дерматоз, так соответствующий и его репутации, и его холодным, безжизненным глазам.
Адвокат стоял в кабинете Бугга, ссутулив плечи, словно хотел стать еще уже; и высокий воротник его темно-зеленого плаща топорщился, как капюшон кобры, за продолговатой лысой головой с маленькими ушками. Вялым безжизненным взглядом он изучал Бугга.
– Я правильно расслышал? – Адвокат очень старался говорить шипящим голосом, но фраза вышла неуклюжей и дрожащей. Бугг с легким удивлением осознал, что так могла бы говорить змея – безгубым ртом. Впрочем, сказал он себе, прозвучавший вопрос вряд ли могла бы задать змея. Змеи не просят разъяснения .
Правда ведь? 
– Вы странно смотрите, – добавил Слим. – То, что я не могу понять, вас смущает, мастер Бугг?
– Вы в самом деле не понимаете?
– И именно поэтому прошу повторить.
– Ага. Ладно. Что вы услышали, как вам кажется?
Адвокат моргнул.
– Мы все это наговорили, только чтобы вернуться к моему изначальному вопросу?
– Я прошу вас поговорить еще, Слим.
– Это вместо того, чтобы повторить свои слова?
– Терпеть не могу повторяться.
Адвокат Слим, как знал Бугг, презирает замешательность, хотя, по всей вероятности, и слова такого нет.
– Мастер Бугг, как вы знаете, я презираю замешательность.
– Ох, как жалко такое слышать.
– Охотно верю, ведь я беру плату по словам.
– По словам нас обоих или только по вашим?
– Пожалуй, уже поздно об этом спрашивать? – Сложенные руки адвоката изобразили нечто извилистое и не очень пристойное. – Вы дали мне инструкцию, если я правильно понял – поправьте меня, если я ошибаюсь, – вы дали мне инструкцию, повторяю я, обратиться к вашему финансисту с просьбой о еще одном займе, назначение которого – выплатить часть процентов по предыдущему займу, который, если я помню правильно, а я помню, предназначался для оплаты части процентов по еще одному займу. В итоге мне становится интересно, поскольку я не единственный ваш адвокат: сколько уже займов вы взяли, чтобы выплачивать проценты по другим займам?
– Да, выходит дороговато.
– Я становлюсь разговорчивым, когда нервничаю, мастер Бугг.
– То есть иметь дело с вами дороже, когда вы нервничаете? Это, Слим, в самом деле очень разумно.
– Да, именно так. А теперь ответите на мой вопрос?
– Если настаиваете. Есть, наверное, сорок займов, взятых с целью обеспечения выплат процентов по другим займам.
Адвокат облизнул пересохшие губы.
– По причинам вежливости и уважения, мастер Бугг – и нужно добавить, неверного представления о вашей платежеспособности, – я не стал требовать плату вперед – за мои услуги, я имею в виду, достаточно серьезные. Хотя не настолько серьезные, как меня заставили поверить.
– Не припомню, чтобы я давал повод для таких допущений, Слим.
– Конечно, не припомните. Это были допущения.
– Как адвокат, вам бы полагалось строить меньше допущений. Вообще.
– Позвольте напрямик, мастер Бугг. Где в вашей финансовой схеме мой гонорар – деньги, которые вы мне должны?
– Пока нигде, Слим. Возможно, мы организуем еще один заем.
– Это очень огорчительно.
– Вполне понимаю, но как вы думаете, каково мне?
– Я отказываюсь задавать себе этот вопрос, потому что боюсь, что ответ – «Ему прекрасно». И если бы я был намерен придерживаться тех допущений, о которых мы говорили, я сейчас настаивал бы, чтобы следующий заем был израсходован исключительно на мой гонорар. Не имеет значения, какую ложь я скормлю вашему финансисту. И это, увы, возвращает нас к моему исходному заявлению, произнесенному тоном крайнего недоверия. Видите ли, меня привели к вам панические настроения ваших финансистов – они так упорно наседают на мою контору – при всем уважении, мастер Бугг, – что доходит до абсурда. Мне даже пришлось нанять телохранителей – за ваш счет. Осмелюсь спросить, сколько денег у вас есть сейчас?
– На данный момент?
– Да.
Бугг достал потертый кожаный кошелек, раскрыл и заглянул внутрь. Потом поднял глаза.
– Два докса.
– Ясно. Вы точно преувеличиваете.
– Ну, с одного я срезал гуртик, чтобы заплатить за стрижку.
– У вас нет волос.
– Именно поэтому хватило гуртика. Волосы в носу, в ушах. Подправить брови. Презентабельная внешность очень важна.
– На ваших Утопалках?
Бугг рассмеялся.
– Это было бы забавно. – Затем посерьезнел и наклонился через стол. – Вы же на самом деле не думаете, что до этого дойдет. Как ваш клиент, я ожидаю самой искусной защиты на моем суде.
– Как ваш адвокат, мастер Бугг, я буду первым в очереди жаждущих вашей крови.
– Ну это не слишком-то лояльно с вашей стороны.
– За мою лояльность вы не заплатили.
– Но лояльность – это не то, за что платят, адвокат Слим.
– Если бы я знал, что обман сопровождает вашу очевидную несостоятельность, мастер Бугг, я ни за что не согласился бы представлять вас в каком бы то ни было деле.
Бугг выпрямился.
– Это бессмысленно, – заявил он. – Как бесчисленное множество раз отмечал Тегол Беддикт, обман лежит в самом сердце нашей экономической системы. Подписанный контракт как этическое достоинство. Кусочки металла, ни на что больше не годного – кроме украшений, – как богатство. Рабство как свобода. Долг как собственность. И так далее.
– Да, но сей установившийся обман необходим для моего благополучия, мастер Бугг. Без него моей профессии не существовало бы. Вся цивилизация, по сути – система контрактов. Ну да, сама природа общества основывается на взаимно одобренных критериях ценности. – Он замолчал и медленно покачал головой – это было пугающе сложное движение. – Зачем я вообще с вами это обсуждаю? Вы явно безумны, и ваше безумие готово обрушить лавину финансового краха.
– Не вижу, с какой стати, мастер Слим. Конечно, если только ваша вера в значение социального контракта не основана на циничном своекорыстии.
– Ну конечно, основана, дуралей!
Слишком для неуклюжего шипения.
Пальцы Слима извивались, как потерявшиеся, слепые и ищущие дорогу на ощупь червяки.
– Без цинизма, – придушенно процедил он, – станешь жертвой системы, а не хозяином, а я слишком умен, чтобы стать жертвой!
– И это приходится постоянно подтверждать самому себе собственным богатством, безбедной жизнью, необходимым превосходством над жертвами – таким превосходством вы окружаете себя непрерывно, судя по вашей материальной невоздержанности.
– Словеса, мастер Бугг. Достаточно сказать – показуха.
– Такая краткость, адвокат Слим?
– Получайте, сколько заплатили.
– В таком случае, – заметил Бугг, – странно, что вы вообще говорите.
– Вот вам мой подарок. Я немедленно извещу ваших финансистов, что вы фактически банкрот, и в свою очередь предложу услуги по захвату ваших материальных активов.
– Очень щедро с вашей стороны.
Губы Слима спрятались в сухой гримасе. Один глаз дернулся. Червяки на ладонях смертельно побелели.
– А пока я заберу эти два докса.
– Не совсем два.
– Тем не менее.
– Буду должен срезанный гуртик.
– Будьте уверены, я его в конце концов получу.
– Хорошо. – Бугг залез в кошелек и выудил две монеты. – Это ведь заем?
– В счет моего гонорара?
– Естественно.
– Чувствую, что вы уже не играете, мастер Бугг.
– В какую же игру?
– В которой победители побеждают, а проигравшие проигрывают.
– Ах, в эту. Полагаю, что нет. Естественно, если допустить, что когда-нибудь играл.
– У меня вдруг возникло подозрение: вся правда за слухами о надвигающемся обрушении рынка – ваших рук дело?
– Вряд ли. Подтягиваются бесчисленные победители, уверяю вас. И естественно, они уверены, что в конце выиграют. Так оно и работает. Пока не прекратится. – Бугг щелкнул пальцами. – Пуфф!
– Без этих контрактов, мастер Бугг, воцарится хаос.
– Хотите сказать, победители запаникуют, а проигравшие бросятся захватывать. Да. Хаос.
– Вы и впрямь безумец.
– Нет, просто устал. Я смотрел в глаза очень многим проигравшим, Слим. Слишком многим.
– И в итоге сделаете проигравшими всех нас. Чтобы обнулить счет? Но знаете, ничего не выйдет. Вы должны это знать, Бугг. Не выйдет. Вместо этого бандиты поднимутся наверх, вместо долга вы получите настоящее рабство, вместо контрактов начнется тирания.
– Все маски будут сорваны, да.
– И что тут хорошего?
Старший бог пожал плечами.
– Опасность безудержной экспансии, адвокат Слим, открывается в прахе и пепле, оставшихся после. Предполагая бессмертие вида, которое очень кстати для игры. Любой игры. Но это допущение не спасет в конце вас. Нет, оно на самом деле убьет вас. Это своекорыстное, набожное, претенциозное, высокомерное допущение.
– И это говорит мне противный старик.
– Вы понятия не имеете.
– Имел бы кинжал, принес бы с собой. Чтобы прикончить вас, здесь и сейчас.
– Да. Ведь любая игра заканчивается, правда?
– И меня вы называете циником.
– Ваш цинизм кроется в сознательном надругательстве над другими, чтобы утвердить собственное превосходство. Мой цинизм относится к сознательной слепоте человечества, не замечающего собственного вырождения.
– Без этой сознательной слепоты не останется ничего, кроме отчаяния.
– Ну, я не настолько циничен. На самом деле я совершенно не согласен. Может быть, когда сознательная слепота совершит предначертанный оборот, родится сознательная мудрость, люди увидят все, как оно есть.
– Все? О чем вы говорите, старик?
– Ну, о том, что все действительно ценное на самом деле бесплатно.
Слим убрал монеты в свой раздутый кошелек и пошел к двери.
– Очень оригинальное замечание. Увы, не буду желать вам доброго дня.
– Не стоит.
Слим повернулся, услышав жесткость в голосе Бугга, и вопросительно задрал брови.
Бугг улыбнулся.
– Теперь сантименты не будут бесплатны?
– Нет, не будут.
Как только несчастный адвокат ушел, Бугг поднялся. Ну что ж, началось. Почти в тот самый день, как и говорил Тегол. Непостижимый человек. И, возможно, в этом кроется какая-то надежда для человечества. Все, что нельзя взвесить или как-то измерить .
Возможно .
Теперь Буггу нужно исчезнуть. Пока ему не начали отрывать руки-ноги адвокаты, не говоря уж о финансистах.
А это очень неприятно. Но сначала нужно предупредить Тегола.
Старший бог оглядел кабинет, ощутив какое-то теплое чувство, почти ностальгию. В конце концов, это было даже забавно. Вся эта игра. Как и большинство игр. Даже интересно, почему Тегол остановился в первый раз. Впрочем, не такая уж загадка. Столкнешься лицом к лицу с жестокой правдой – с любой жестокой правдой – и станет понятно желание отступить.
Как сказал Слим, нет ничего хорошего в отчаянии .
Но отчаяние становится больше, когда иллюзия раскрывается. Да, я действительно устал .
Бугг покинул кабинет, в который больше не вернется.

– Как могло остаться всего четыре курицы? Да, Ублала Панг, я смотрю именно на тебя.
– Ради Странника, – вздохнула Джанат, – оставь беднягу в покое. А чего ты ждал, Тегол? Эти куры больше не в состоянии нести яйца, и в результате похудели, высохли и стали бесполезны, как стая матрон-ученых в моей старой школе. Действия Ублалы – акт настоящей отваги.
– Съесть моих кур? Живьем?
– Он хотя бы ощипал перья.
– Они были мертвы к тому моменту?
– Давай не будем обсуждать конкретные детали, Тегол. Каждому позволено один раз ошибиться.
– Мои питомцы-любимчики, – застонал Тегол, глядя на туго набитую подушку с краю тростниковой циновки, служившей кроватью полукровке-тартеналу.
– Никакие они не питомцы.
Он прищурился на бывшую наставницу.
– Я вспоминаю, как вы без устали твердили про ужас прагматизма в истории. И что же я слышу от вас теперь, Джанат? «Никакие не питомцы». Декларативное заявление, высказанное самым прагматичным тоном. Что ж, как будто одними словами можно искупить жесточайшее птичье убийство.
– Внутри Ублалы Панга больше желудков, чем у нас с тобой, вместе взятых. Их нужно наполнять, Тегол.
– О? – Он упер руки в боки – на самом деле, чтобы убедиться, что булавка удерживает одеяло на месте; прилюдное обнажение неделю назад до сих пор отзывалось болью. – О? – спросил он снова и добавил: – А что не так, точно и прагматически, с моей знаменитой окрошкой?
– В ней были крошки.
– С самым тонким привкусом, какого только можно достичь, прилежно собирая крошки с пола, особенно с пола, истоптанного голодными курами.
Джанат уставилась на него.
– Ты шутишь? Это действительно были крошки с пола? С этого пола?
– И совсем ни к чему это удивленное выражение лица, Джанат. Разумеется, – продолжал он невозмутимо, стоя рядом с покрытой пятнами крови подушкой, – творческая кухня требует изысканности вкуса, утонченного гурманства…
Тегол пнул подушку, и она закудахтала.
Тегол развернулся и уставился на Ублалу Панга, который, сидя спиной к стене, повесил голову.
– Я оставил одну на потом, – пробормотал гигант.
– Ощипанную или в перьях?
– Ну, там внутри ей тепло.
Тегол перевел взгляд на Джанат и кивнул.
– Видите? Вы видите, Джанат? Видите, наконец?
– Вижу что?
– Смертельный уклон прагматизма, учительница. Вот убойное доказательство ваших тезисов, выдвинутых многие годы назад. История бесчувственной рационализации Ублалы Панга – если можно назвать рациональным хоть что-то в его черепушке – привела его – и, осмелюсь добавить, бесчисленных ничего не подозревавших кур – к неизбежной, вопиющей крайности… жалкой наготы в подушке!
Она подняла брови.
– Тебя так напугала та сцена на прошлой неделе?
– Не говорите ерунды, Джанат.
Ублала высунул язык – громадный, пупырчатый кусок мяса – и пытался рассмотреть его, ужасно скосив глаза.
– А сейчас-то что ты делаешь? – строго спросил Тегол.
Язык вернулся на место, и Ублала начал моргать, чтобы привести глаза в порядок.
– Клювом поцарапался, – сказал он.
– Ты и клювы ел?
– Начинать лучше с головы. Они без головы куда спокойней.
– Правда?
Ублала Панг кивнул.
– И, наверное, ты считаешь это милосердным?
– Чего?
– Конечно, нет, – отрезал Тегол. – Только прагматичным . – Ой, меня едят. Но ничего страшного. У меня ведь нет головы!
Ублала нахмурился.
– Тебя никто не ест, Тегол. И голова у тебя на месте – я же ее вижу.
– Я говорил от имени куриц.
– Но они не говорят по-летерийски.
– Ты не съешь моих последних четырех кур.
– А что с этой, в подушке, Тегол? Хочешь ее обратно? Перья опять отрастут, хотя она может простудиться или еще что. Я отдам ее, если хочешь.
– Очень щедро, Ублала, но не надо. Избавь ее от страданий, но осторожнее с клювом. Однако тем временем тебе нужно собираться – ты ведь должен был отправиться несколько дней назад, так ведь?
– Я не хочу ехать на острова, – признался Ублала, проводя щербатым ногтем по грязному полу. – Я отправил сообщение. Это ведь нормально?
Тегол пожал плечами.
– Если нормально, то нормально. Правда, Джанат? Конечно, оставайся с нами, но тогда тебе надо отправляться на поиски пропитания. Для всех нас. Охотничья экспедиция – и это будет непросто, Ублала. Совсем непросто. Кораблей с припасами на реке нет уже несколько дней, и люди начали все прятать, как перед неизбежной страшной катастрофой. Так что, Ублала, повторюсь: это будет непросто. И горько признаваться, но некоторые сомневаются, что у тебя что-нибудь получится.
Ублала Панг вскинул голову, в глазах вспыхнул огонь.
– Кто? Кто?
Четыре курицы прекратили клевать и в унисон вскинули головы.
– Лучше не буду говорить, – ответил Тегол. – В любом случае, нам нужна еда.
Тартенал вскочил на ноги, чиркнул головой по потолку и привычно полусогнувшись, пошел к двери. Побелка осыпала его волосы, осела на пол. Куры бросились за ним.
– Если не справишься, – заметил Тегол, – мы начнем есть… э… побелку.
– Известь ядовита, – сказала Джанат.
– А куриное гуано – нет? Что-то я не слышал жалоб, когда вы наворачивали мою окрошку.
– Ты вообще не слушаешь, Тегол, и я ничего не наворачивала, меня выворачивало.
– Я смогу, – сказал Ублала, сжимая кулаки. – Я добуду нам еду. Я вам покажу. – И с этими словами он вышел в дверь, в переулочек, и исчез.
– Как ты это сделал, Тегол?
– Ну, это не моя заслуга. Так Шурк Элаль управляет им. Ублала Панг во что бы то ни стало хочет показать, что он сможет.
– Ты играешь на его низкой самооценке, хочешь сказать.
– Довольно ханжески звучит в устах учителя, нет?
– Ого, все ноют старые раны?
– Забудьте про старые раны, Джанат. Вам нужно уходить.
– Что? До тебя дошли слухи, что я чего-то не умею?
– Нет, я серьезно. Со дня на день нужно ждать неприятностей. Здесь.
– И куда же мне податься?
– Найдите тех, кто остался из ваших друзей-ученых, – кому можно доверять…
– Тегол Беддикт, ну в самом деле. У меня нет друзей среди коллег, и уж точно никого, кому можно доверять. Ты явно ничего не знаешь о моей профессии. Мы ведь мензурки грызем зубами. В любом случае, о каких неприятностях ты говоришь? О твоей экономической диверсии?
– Буггу следует научиться помалкивать.
Он посмотрела на него неприятным изучающим взглядом.
– Знаешь, Тегол Беддикт, никогда не представляла тебя агентом зла.
Тегол пригладил волосы и выпятил грудь.
– Впечатляет, но я не убеждена. Зачем ты все это делаешь? Какая-то рана из прошлого, которая затмевает все остальное? Страшное желание мести в ответ на какую-то ужасную травму в юности? Мне правда интересно.
– Это, конечно, идея Бугга.
Она покачала головой.
– Не угадал.
– Есть множество видов зла, Джанат.
– Да, но твое прольет кровь. Много крови.
– Есть ли разница между льющейся кровью и кровью, выдавливаемой медленно, мучительно, в ходе краткой жизни, полной, стрессов, несчастий, мучений и отчаяния – и все во имя какого-то неясного бога, которого никто не посмеет назвать святым? Даже стоя на коленях и повторяя слова молитвы?
– Ох ты, – произнесла она. – Да, это интересный вопрос. Есть ли разница? Может быть, и нет, а может быть, только в степени. Но вряд ли это дает тебе моральные оправдания?
– Я ничего не говорил о моральных оправданиях, – уточнил Тегол. – И одно это уже отличает меня от противника.
– Да. Понимаю. И ты, конечно, готов уничтожить противника его же средствами, пользуясь его же священным писанием; коротко говоря, хочешь, чтобы он уничтожил сам себя. Ты у подножия горы, на которой угнездился твой враг. Или лучше сказать, в которую вцепился. И то, насколько ты демонически жесток, меня вовсе не удивляет, Тегол. Я видела в тебе эти черты давным-давно. И все равно, такая кровожадность? Ее я не вижу.
– Может быть, все дело в ваших лекциях о прагматизме.
– Да ладно, не смей тыкать в меня пальцем! Настоящий прагматизм, надо сказать, принес бы тебе громадное благосостояние, а в награду – безделье и все привилегии от системы. Стал бы настоящим паразитом, которого проклинают низшие, нуждающиеся и глупые, выброшенные на свалку, сидящие во всех переулках. У тебя в самом деле есть талант, особый дар, так что, будь ты сейчас богатейшим жителем империи, живи в громадном имении, окруженном армией телохранителей, имей полсотни наложниц в стойле, я бы нисколько не удивилась.
– Не удивились, – повторил Тегол, – но, может быть, разочаровались бы?
Она сложила губки и посмотрела в сторону.
– Ну, это другой вопрос, Тегол Беддикт. Которого мы тут не обсуждаем.
– Как скажете, Джанат. В любом случае правда в том, что я и в самом деле богатейший житель этой империи. Благодаря, конечно, Буггу, моему подставному лицу.
– И все же ты живешь в халупе.
– Унижаете мое жилище? Ах вы, неблагодарная гостья! Вы меня поразили в самое сердце, Джанат.
– Вовсе нет.
– Ладно, но поразили кур, и поскольку они не говорят по-летерийски…
– Богатейший житель или нет, Тегол Беддикт, твоя цель – не хвастовство этим богатством, не полное использование власти, которую оно дает. Нет, ты намерен подорвать фундаментальную экономическую систему империи. И я даже представить не могу – зачем.
Тегол пожал плечами.
– Власть всегда уничтожает себя в итоге, Джанат. Будете спорить?
– Нет. Значит, хочешь сказать, что это всего лишь упражнение по власти? Упражнение выльется в урок, который никто не поймет? Метафора стала явью?
– Но, Джанат, когда я говорил о власти, уничтожающей саму себя, это была не метафора. Я говорил буквально. Так скольким же поколениям должников необходимо страдать – пока ловушки цивилизации множатся вокруг них и все больше материальных прихотей им недоступны? Сколько, прежде чем мы все остановимся и крикнем: «Ай-ай! Хватит! Не надо больше страданий, пожалуйста! Не нужно голода, войн и несправедливости!» И насколько я вижу, никаких поколений не хватит. Мы без конца копаем дальше и дальше, поглощая все, до чего можем дотянуться, включая своих соплеменников, как будто это всего лишь неоспоримое проявление какого-то закона природы, для которого нет ни морального контекста, ни этических рамок – несмотря на повсеместное лицемерное провозглашение этих двух понятий.
– Слишком витиеватое выступление, Тегол Беддикт. Минус к оценке.
– Хотите отделаться сухим юмором, Джанат?
– Ой. Ладно, я начинаю постигать твою мотивацию. Ты посеешь хаос и смерть – ради общего блага.
– Если бы я любил жаловаться, сейчас бы взвыл, что никто меня за это не поблагодарит.
– Значит, ты принимаешь ответственность за последствия.
– Кому-то нужно.
Она молчала дюжину ударов сердца, и Тегол увидел, как расширяются ее глаза – в самом деле очаровательные.
– Ты сам – ожившая метафора.
Тегол улыбнулся.
– Не любите меня? Бессмыслица! Как же меня не любить? И как не восхищаться? Я стал воплощением триумфального стяжательства, иконой этого великого безымянного бога! И если я ничего не делаю с громадным состоянием, так я заслужил право на это. По всем священным правилам, заслужил !
– Но в чем польза уничтожения богатства? Уничтожения самой системы, с помощью которой ты его и добился?
– Джанат, а в чем польза хоть чего-нибудь ? Владеть – это достоинство? Всю жизнь работать на какую-нибудь богатую жабу – достоинство? Верная служба в каком-нибудь торговом доме – достоинство? Верная чему? Кому? О да, за эту верность платили сотню доксов в неделю? Как за любой товар? Так что же лучше – достоинство эгоистичного стяжательства или достоинство верности работодателю? Разве торговцы, сидящие на куче добра, не безжалостны и не готовы перегрызть глотку, как подобает обладателям завоеванных привилегий? И если для них это хорошо, почему должен отставать самый последний работник в доме? Где достоинство двух взаимоисключающих наборов правил; почему слова «мораль» и «этика» прежде всего срываются с языка у тех, кто позабыл о них, взбираясь на вершину? С каких пор этика и мораль стали орудием подчинения?
Джанат смотрела на него с необъяснимым выражением лица.
Тегол собирался воздеть руки в завершение речи, однако лишь пожал плечами.
– И все же сердце мое разрывается из-за голой курицы.
– Я так и думала, – прошептала Джанат.
– Надо было вам уйти, – сказал Тегол.
– Что?
В переулке торопливо затопали сапоги – к двери. Хлипкая ставня – недавно установленная Буггом во имя скромности Джанат – отлетела в сторону. В комнату ввалились фигуры в доспехах.
Джанат тихо вскрикнула.

Танат Йатванар застыл, не веря глазам. Прибывающие охранники упирались ему в спину, и пришлось растопырить руки, чтобы сдержать их напор и не создавать толкучку в этой нелепой комнате с кудахчущими курами и двумя вылупившими глаза горожанами.
Ну, по крайней мере, она  выпятила глаза. Мужчина, печально известный Тегол Беддикт, нелепый в одеяле на булавках, просто смотрел, как Танал уставился на Джанат и улыбается.
– Вот это неожиданность.
– Я… я вас знаю?
Тегол спокойным голосом спросил:
– Я могу чем-то помочь?
Танал, все еще переваривая вопрос Джанат, не сразу обратил внимание на слова Тегола. Потом ухмыльнулся.
– Я пришел, чтобы арестовать вашего слугу. По имени Бугг.
– Ох, ну он не настолько ужасно готовит!
– И как выяснилось, я обнаружил еще одно преступление.
Тегол вздохнул, нагнулся и поднял подушку. Запустив внутрь руку, он вытащил живую курицу. Почти целиком ощипанную, осталось лишь несколько пучков перьев. Птица пыталась хлопать вялыми розовыми крыльями, голова болталась на тощей шейке. Тегол показал курицу.
– Да, вот. Мы, по правде, и не рассчитывали на выкуп в любом случае.
За спиной Танала охранник фыркнул, тут же зажав себе рот.
Танал нахмурился, напомнив себе выяснить, кто позволил смех. Наказание – недельное дежурство вне очереди – послужит напоминанием, чего стоит непрофессионализм в присутствии Танала Йатванара.
– Вы оба арестованы. Джанат – за побег из-под надзора Патриотистов. А Тегол Беддикт – за укрывательство упомянутого беглеца.
– Ну что ж, – сказал Тегол. – Если бы вы проверили отчеты адвокатуры за последние месяцы, вы обнаружили бы официальное помилование Джанат Анар – заочно. Такое помилование вы всегда печатаете, когда кто-то полностью и, обычно, навсегда  исчезает. Так что эта ученая получила полное помилование, что в свою очередь означает, что я не укрывал беглеца. А что касается Бугга – когда разыщете его, передайте ему, что он уволен. Я не потерплю в своем доме преступников. Так что теперь вы можете идти, сударь.
Ну нет, второй раз она от меня не сбежит .
– Если упомянутое помилование существует, – возразил Танал Теголу Беддикту, – тогда вы оба, несомненно, будете освобождены с должными извинениями. Однако на данный момент вы под моим надзором. – Он махнул одному из охранников. – Наручники.
– Слушаюсь, командир.

Бугг свернул в узкий переулочек и обнаружил, что дорогу перегородил недавно убитый бычок – ножки согнуты, белый язык болтается; а Ублала Панг, обхватив сломанную шею животного, пыхтит и тянет тушу – лицо покраснело, лиловые вены вздулись на висках. Видно было, как дружное биение сердец отдается в жилах на толстой шее тартенала, который тащит бычка к двери Тегола.
Маленькие глазки засияли при виде Бугга.
– О, хорошо. Помоги.
– Где ты его взял? Неважно. Он ни за что не пройдет в дверь, Ублала. Придется разделывать здесь.
– О. – Гигант махнул рукой. – Вот все время что-нибудь забываю.
– Ублала, Тегол дома?
– Нет. Никого нет.
– Даже Джанат?
Тартенал покачал головой, пристально разглядывая бычка, плотно застрявшего в переулочке.
– Придется оторвать ноги, – сказал Ублала. – А, Бугг, курицы же дома.
Волнение Бугга росло с каждым шагом к дому, и теперь он понял, почему. Но дело было не только в волнении. Нужно было знать. Моя голова – меня отвлекли. Далекие поклонники и что-то ближе …
Бугг перебрался через тушу, проскользнул мимо Ублалы Панга, что оказалось несложно из-за покрывшего гиганта пота, и поспешил к двери.
Ставня сломана, сорвана с хлипких петель. Внутри четыре курицы маршируют по полу, как бездумные солдаты. Подушка Ублалы Панга пытается следовать за ними.
Проклятье. Их сцапали .
В штаб-квартире Патриотистов будет история. Ничего не попишешь. Полное уничтожение, выплеск гнева Старшего бога – да, уже скоро. Слишком много голов поднимутся, прищуриваясь, ощущая голод под языком. Только оставайся на месте. Оставайся на месте, Икарий. Не тянись к мечу, не хмурь брови. Да не омрачат гневные морщины твое нечеловеческое лицо. Оставайся, Икарий! 
Он вошел в комнату, нашел большой мешок.
Ублала Панг заслонил дверной проем.
– Что происходит?
Бугг начал бросать нехитрые пожитки в мешок.
– Бугг?
Сунул в мешок курицу, другую.
– Бугг?
Последней была ходячая подушка. Завязав мешок, Бугг повернулся и отдал его Ублале Пангу.
– Найди другое место, где прятаться, – велел он. – А все, что тут, – твое.
– А что с коровой?
– Это бычок.
– Я пробовал, а он застрял.
– Ублала – ладно, оставайся тут, но теперь ты сам по себе. Понял?
– А куда ты идешь? А где все?
Расскажи ему Бугг простыми словами, доступными Ублале Пангу, все могло повернуться иначе. Этот миг Старший бог вспоминал чаще других – в долгие времена воспоминаний. Скажи он правду …
– Они просто ушли, друг, и никто из нас не вернется. Очень долго. А может, и вовсе никогда. Береги себя, Ублала Панг, и опасайся своего нового бога – в нем гораздо больше, чем кажется.
И с этим Бугг вышел, снова перебрался через тушу и пошел к выходу из переулка. Там он остановился.
Его будут искать. На улицах. Нужна ему непрерывная стычка? Нет, только один удар, одна сцена раскрытия силы, чтобы части тел Патриотистов летали по воздуху. Раз – и все. Чтобы не разбудить весь проклятый зверинец. Нет, я должен идти невидимым .
И быстро .
Старший бог пробудил силу, достаточно, чтобы сжать физическое тело, уничтожив его. Оставшись бестелесным, он просочился сквозь грязный уличный булыжник в жилы сточных канав, пронизывающих весь город.
Да, здесь гораздо быстрее, с быстротой мысли…
Он попал в западню, даже не успев почувствовать, что сбился с курса, словно притянутый магнитом. Затянутый, будто водоворотом, каменным блоком, погребенным в темноте. Камень силы – собственной силы Маэля – проклятый алтарь! 
Настойчиво призывающий, сковывающий, как все алтари стараются сковать своих избранных богов. Конечно, никаких чувств, никакой злобы, просто свойство структуры. Привкус древней крови, впитавшейся капля за каплей в кристаллическое кружево камня.
Маэль сопротивлялся, его рев заставил дрожать нутро Летераса; он решил восстановить физическое тело, чтобы собрать силы…
И тогда сработала ловушка – просто на появление его тела. Алтарь, погребенный под булыжником, сами булыжники зашевелились и задвигались, зажали Маэля – он не мог пошевелиться, не мог даже кричать.
Странник! Ублюдок! 
Зачем? 
Зачем ты сотворил такое со мной? 
Но Странник, похоже, не собирался праздновать победу. Его не было рядом, а если и был, то не отвечал.
Игрок выбыл из игры.
Однако игра продолжается.

В тронной зале Вечного Дома Рулад Сэнгар, Император Тысячи Смертей, сидел в одиночестве, с мечом в руке. В колеблющемся свете факелов он уставился в никуда.
У него в голове еще одна тронная зала, и там он не в одиночестве. Рядом с ним его братья; а дальше – отец, Томад, и мать, Урут. В тени у стены стоят Удинаас, Нисалл и женщина, имени которой Рулад не хотел называть, – бывшая жена Фира. И рядом с запертыми дверями – еще одна фигура, неразличимая в дымке. Совсем неразличимая.
Бинадас склонил голову.
– Я не справился, император, – покаялся он. – Я не справился, брат. Он показал рукой, и Рулад увидел копье, пронзившее грудь брата. – Тоблакай, призрак из наших древних войн после падения Кечры. Наших войн на море. Он вернулся, чтобы убить меня. Это Карса Орлонг, теблор, тартено тоблакай, тартенал, фенн – да, теперь у них множество имен. Я убит, брат, но для тебя я не умер. – Бинадас поднял голову и улыбнулся улыбкой мертвеца. – Карса ждет тебя. Ждет.
Фир шагнул вперед и поклонился. Выпрямляясь, он тяжело смотрел на Рулада, который захныкал и вжался в трон.
– Император. Брат. Ты не тот ребенок, которого я растил. Ты не тот ребенок, которого я взрастил. Ты предал нас у ледяного кристалла. Ты предал меня, украв мою нареченную, сделав ей ребенка, доведя ее до такого отчаяния, что она покончила с собой. – Его мертвая жена подошла к нему, и они взялись за руки. Фир сказал: – Я сейчас с Отцом Тенью, брат, и я жду тебя.
Рулад закричал – жалобный звук разнесся по пустой палате.
Трулл стоял с головой, бледной там, где прежде ее покрывали волосы; его глаза – глаза Остриженного, пустые, не видные никому; в эти глаза не может взглянуть ни один тисте эдур. Глаза одиночки . Он поднял копье, и Рулад увидел алые пятна на древке, на широком стальном острие.
– Я вел воинов твоим именем, брат, и они теперь все мертвы. Все мертвы… Я вернулся к тебе, брат, когда Фир и Бинадас не могли. Вернулся просить за твою душу, прежнюю душу, Рулад, за ребенка, брата, которым ты был когда-то. – Он опустил копье, оперся на него. – Ты утопил меня, приковав к камню, пока тот Рулад, которого я знал, прятался во тьме твоего разума. Но больше ему не спрятаться.
Из мрака у двери вперед двинулась фигура, и Рулад, сидя на троне, увидел сам себя. Юного, безоружного, неокропленного, с кожей без монет – гладкой и чистой.
– Мы стоим в реке крови Сэнгаров, – сказал Трулл. – И мы ждем тебя.
– Хватит!  – завизжал Рулад. – Хватит! 
– Правда, – сказал Удинаас, подходя ближе, – беспощадна, хозяин. Друг? – Раб рассмеялся. – Вы никогда не были моим другом, Рулад. Вы держали мою жизнь в руке – и неважно, в какой – пустой или руке с мечом. Моя жизнь принадлежала вам, и вы думали, что я открыл вам сердце. Странник меня побери, зачем мне это? Посмотрите на мое лицо, Рулад. Лицо раба. Неприметное, как глиняная маска. А мышцы на моих костях? Они двигают ногами и руками – это просто орудия. Я держал свои руки в море, Рулад, пока они не онемели. Вся жизнь утекла из моей когда-то непокорной хватки.
Удинаас улыбнулся.
– И теперь, Рулад Сэнгар, кто из нас раб? Я стою на краю цепи. Предпоследним. Есть еще одни кандалы. Вот тут, видите? Стою и жду вас.
Заговорила Нисалл, выйдя вперед обнаженная; она двигалась, как змея в свете свечей.
– Я шпионила за тобой, Рулад. Выяснила все твои секреты, и теперь они со мной, как семя в утробе. И скоро мой живот раздуется и начнут появляться чудовища – одно за другим. Отпрыски твоего семени, Рулад Сэнгар. Отвратительные все до одного. И ты думал, что это любовь? Я была твоей шлюхой. Деньги, которые ты мне швырял, оплачивали мою жизнь, но недостаточно. Я стою там, где ты никогда не найдешь меня. Я, Рулад, не жду тебя.
Теперь остались только отец и мать.
Он помнил, когда видел их в последний раз, – в тот день, когда отправил их, закованных, в брюхо этого города. Это ведь было так мудро.
Но тут испросил аудиенции охранник канцлера. По ужасному делу. Голос летерийца дребезжал, как расстроенная лира. Трагедия. Ошибка при смене надзирателей, несколько недель никто не спускался к их клеткам. Никакой пищи, зато, увы, слишком много воды.
Собственно говоря, началось наводнение.
– Мой император. Они утонули. Вода в камере – по грудь. А цепи… слишком короткие. Слишком. Дворец рыдает. Дворец скорбит. Император, вся империя повесила голову. Канцлер Трибан Гнол поражен. Он слег и не в силах выразить скорбь.
Рулад смотрел на дрожащего человека, смотрел сверху вниз, спокойным взглядом того, кто знал смерть снова и снова, знал, не испытывая чувств. И выслушивал пустые слова, обязательные выражения ужаса и печали.
А в уме императора слова могли звучать так: Я послал их вниз, чтобы они утонули. Без единого объяснения .
Поднимающаяся вода, тающий, тонущий дворец. Этот Вечный Дом. Я утопил отца. Мать . Он видел эти камеры, черный поток, отметки на стенах, там, где они царапали стену, сидя на цепи. Он видел все.
И они стояли здесь. Молча. Гнилая и разбухшая от газов плоть, лужи ила вокруг белых морщинистых ступней. Отец, на плечах которого Рулад ездил, захлебываясь от смеха, – ребенок превыше своего бога, который скачет по берегу, бога с бесконечной властью и силой, с обещанием защиты, как легкий поцелуй в лоб ребенка.
Мать… нет, хватит. Я умираю и умираю. Да, смертей больше, чем кто-нибудь может представить. Я умираю, умираю и умираю .
Но где же покой? 
Посмотри, что меня ждет. Посмотри на них! 
Рулад Сэнгар, Император Тысячи Смертей, сидел в одиночестве на троне, мечтая о покое. Но даже смерть не могла его предложить.

В это самое мгновение брат Императора, Трулл Сэнгар, стоял рядом с Онраком и, слушая писк котят эмлавы в грязи, с удивлением наблюдал, как Бен Адаэфон Делат, высший маг Малазанской империи, переходит вброд мелкую речушку. Он не обращал внимания на ледяной холод потока, грозивший отморозить плоть, кость, даже чувства – ничто не могло его остановить.
Увидев одинокую фигуру, появившуюся из кустов на другом берегу, Быстрый Бен остановился. И, присмотревшись, улыбнулся и еле слышно пробормотал что-то вроде: «Ну а где же еще? И кто же еще кроме него?»
И высший маг зашагал дальше.
Навстречу старому другу, который и сам без промедления вошел в широкую реку.
Еще один малазанец.
Онрак положил руку на плечо Трулла и сказал:
– Друг, здоров же ты плакать.
– Знаю, – ответил со вздохом Трулл. – Это все потому… потому что я сам о таком мечтаю. Для себя. О братьях, о семье. О своем народе. Дары мира, Онрак – вот что ломает меня, снова и снова.
– Я думаю, – сказал Онрак, – что ты прячешься от более глубокой правды.
– Я?
– Да. Есть ведь еще кто-то, так? Не брат, даже не соплеменник, не тисте эдур. Кто предлагает иной мир для тебя, особый. И вот о чем ты тоскуешь, и видишь отблеск этого мира, даже на встрече двух друзей, которую мы тут видим.
Ты плачешь, когда я говорю о своей старинной любви.
Ты плачешь, Трулл Сэнгар, потому что твоя любовь осталась безответной, а нет муки страшнее.
– Пожалуйста, друг. Хватит. Послушай. Интересно, что они говорят друг другу?
– Шум потока уносит их слова, как и всех нас. – Онрак крепче сжал плечо Трулла. – А теперь, мой друг, расскажи мне о ней.
Трулл Сэнгар вытер глаза и улыбнулся.
– Да, это была самая прекрасная женщина…

Книга четвертая. Буря жнеца

Я искал смерть
Меж разбросанных обломков
Алтаря какого-то храма.
Я искал среди цветов,
Кивающих ветру и его
Сумрачным военным сказаниям.
Я искал в кровавых ямах,
На задворках женских шатров,
Среди нерожденных детей,

В ледяном шторме
Я искал утонувших.
Среди костяных раковин и круглых червей,
Там, где пляшут песчинки
И каждая выкрикивает
Свое имя, свою жизнь, свою потерю.
Я шел дорогами течений,
И они никуда не привели.

Среди неподвижных туманов,
Где крадется неверный свет,
Я искал мудрых духов,
Мычащих истины во мраке глины.
Однако мхи молчали, столь влажные,
Что меня не запомнили.
Когда же я добрался до поля жатвы,
Где жнецы срезают спелые стебли,
Мой горделивый поиск закончился.

Кремневая коса срезала и меня.
Я лежал голым в траве, потерявшись
Среди лета, а его теплый панцирь
Юных обещаний отправился
К священному небу осени.
Но когда кости ночи
Обернулись гвоздями, сверкающими
В холодном забытье, из мрака
Спустилась смерть и нашла меня.

«Накануне К’усон Тапи» 
Ток Анастер 

Глава девятнадцатая

Во многих аспектах большого заговора королевств Сафинанда, Болкандо, Ак’рина и Д’рхасилхани, кульминацией которого стали опустошительные Восточные войны, мы можем наблюдать глубочайшую иронию. Начать следует с того, что никакого заговора в действительности не существовало. Гнетущая угроза была фальшивкой, организованной и инспирированной могущественными экономическими силами в Летере, – и даже, нужно заметить, не одними лишь экономическими. Риск нападения со стороны злобного агрессора позволил наложить на население империи обременения, весьма удобные определенным деятелям из элиты; они без сомнения извлекли бы из них огромную материальную выгоду, если бы одновременно, причем в момент, крайне неудачный для летерийской истории, в стране не произошел финансовый коллапс. Приграничные королевства и народы востока в свою очередь не могли не ощущать нависшей над ними неизбежной угрозы, особенно в свете непрекращающейся кампании против оул’данов на севере. В результате большой альянс действительно сформировался, а с учетом вышеупомянутых подстрекательств из-за рубежа вдоль всей восточной границы вскоре вспыхнули боевые действия.

Поскольку в то же время, и совпадение это было не совсем случайным, на северо-западе началось карательное вторжение, император Рулад Сэнгар не мог не ощущать, что находится в кольце врагов…
«Пепел восхождения» 
История Летера, том VI 
Каласп Хиванар 

Когда в детстве Сэрен грезила о любви, она ничем не отличалась от прочих девочек. Ей виделся высокий и статный герой, что однажды войдет в ее жизнь, возьмет на руки, прогонит все ее страхи – их, словно потоком, унесет вместе с грязью к далекому морю. Благословенные чистота и невинность – конечно же, она отдавалась подобным мечтам всей душой!
Сэрен Педак все еще могла вспомнить и того ребенка, и болезненные спазмы в животе, сопровождавшие ее фантазии, – болезненные, но и сладкие, помогающие забыться, – однако наслаждаться подобной ностальгией она себе позволить не могла. Да, ребенок имеет право на мечты, пенять на это не следует, но и того, чтобы грустить о них, повзрослев, они тоже не стоят.
Если уж на то пошло, в юности Сэрен какое-то время – и немалое, ведь глупые детские мечты рассеялись далеко не сразу – верила, что нашла своего волшебного героя, своего чудесного спасителя, каждый взгляд которого в ее сторону казался благословением. Нашла в лице Халла Беддикта. С тех пор она поняла, насколько ядовитой может быть невинность – в данном случае невинность ее веры в существование подобных героев. Ядовитой для нее самой. И для всех вокруг.
Халла Беддикта убили в Летерасе. Вернее, убили его тело. Все остальное умерло гораздо раньше – в ее объятиях. В некотором роде Сэрен воспользовалась Халлом. Пожалуй, что даже не воспользовалась, а попросту изнасиловала. Пожрала его веру в себя, похитила идеалы – его представление о себе, о собственном месте в окружающем мире, о смысле, который он, как и любой мужчина, искал в своей жизни. Она нашла героя – а потом, пользуясь приемами столь же утонченными, сколь и жестокими, подвергла его осаде действительностью, и он пал. Действительностью, как она тогда себе ее представила. И как представляла до сих пор. В том и заключалась отрава у нее внутри – там шла война между мечтательным ребенком и прожженным циником, и она просочилась во взрослую жизнь. Халл Беддикт был оружием в этой войне и пал ее жертвой.
В свою очередь подверглась насилию и она сама. Напившись допьяна в портовом городе, низвергнувшемся в хаос, когда в него в тучах дыма, пламени и пепла вступала армия эдур. Плоть ее стала оружием, душа – жертвой. Кого могло удивить и шокировать, что она попыталась после этого покончить с собой? Разве что тех, кто ничего не понимает и уже никогда не поймет.
Сэрен смертельна для тех, кого любит. Она уже убила Халла Беддикта, и если когда-нибудь в ее сердце снова распустится ядовитый цветок, убьет еще раз. От страха так просто не избавиться. Страх возвращается могучими волнами, чтобы утянуть ее на глубину, в удушливый мрак. Во мне отрава. 
Не приближайтесь! Вы все, держитесь от меня подальше! 
Она сидела, чувствуя вес имасского копья у себя на коленях, однако к земле ее тянула, угрожая опрокинуть, тяжесть меча в ножнах на левом бедре. Словно клинок был не полосой кованого железа, а звеньями массивной цепи. Он ничего не имел в виду. Ты ничего не имел в виду, Трулл. Я точно знаю. Ну и, кроме того, ты мертв, как и Халл. У тебя по крайней мере хватило жалости не умереть у меня на руках. Будь благодарна хотя бы за это. 
Ностальгия или что-то еще, однако ребенок у нее внутри снова стремился выползти наружу, медленно, робко, но неуклонно. Это ведь совершенно безопасно. Сложить ладошки в ковшик и показать по секрету всем вокруг, – только, чур, никому не рассказывайте! – что прежние мечты засияли вновь. Безопасно, потому что Трулл мертв. От этого никому не станет хуже.
Пусть у тебя опять скрутит живот. Да нет, не живот, ниже, ты ведь теперь взрослая женщина. Ну да, пусть, почему бы и нет? Для той, у кого внутри отрава, есть особое удовольствие в этом болезненном чувстве. В этом диком желании. В бессмысленных мечтах о сладкой капитуляции, о покорности – о покорности того рода, которая в действительности и есть господство – какой теперь смысл в кокетстве? Я капитулирую, чтобы требовать. Сдаюсь на милость, чтобы управлять. Готова отдаться насилию, потому что сама насильник, мое тело – оружие, а ты, любовь моя, – ты жертва. 
Потому что герои умирают. Как выражается Удинаас, такая уж у них судьба. 
Голос, который был Моккрой, Путем Сознания, с того первого раза больше ни единожды с ней не заговаривал, словно в некотором смысле в этом не имелось ни малейшей нужды. Достичь нужной дисциплины было теперь только ее задачей, совладать с соблазном господства над окружающими – тоже. Она справлялась и с тем и с другим. Едва-едва.
Отзвуки прошлого лишь отвлекали ее от этого, убаюкивая, погружая в чувственные мечты о том, кто умер, о любви, которой уже не бывать. Само прошлое становилось оружием – она обнажала его, чтобы отогнать от себя настоящее, да и будущее, получается, тоже. Но и в прошлом таились опасности. Такие, как воспоминание о той минуте, когда Трулл Сэнгар извлек из ножен свой меч и вручил его ей. Он просто желал мне безопасности, только и всего. Как я смею вкладывать в этот жест еще какой-то смысл? Даже чтобы просто подсластить пилюлю желания? 
Сэрен Педак подняла голову. Сборище, которое представляла собой ее компания, вело себя не слишком компанейски, да и не сказать, чтобы норовило собираться вместе. Ниже по ручью Удинаас искал под камнями раков, чтобы хоть как-то разнообразить их диету, руки его от ледяной воды сначала покраснели, потом посинели, но он, похоже, не обращал внимания. Кубышка скрючилась у валуна, чтобы укрыться от холодного ветра, насквозь продувающего ущелье. В последние несколько дней она впала в необычное для себя молчаливое состояние и избегала встречаться с кем-либо взглядом. Силкас Руин стоял в тридцати шагах, на самом краю слоистого каменного карниза, и, казалось, внимательно изучал белесое небо – того же оттенка, что его собственная кожа. «Этот мир – его зеркало», – сказал, недобро усмехнувшись, Удинаас, прежде чем направиться к ручью. Чик уселся на плоском камне на полпути между Силкасом Руином и остальными. На его поверхности он разложил для очередного тщательного обследования весь свой оружейный ассортимент – словно в этой навязчивой страсти было что-то добродетельное. Все это Сэрен Педак успела заметить лишь вскользь, а потом ее взгляд остановился на Фире Сэнгаре.
Брат того, кого она любила. Как, оказывается, легко такое произнести. Наверное, потому что это ложь. Или потому, что очевидная правда. Фир был уверен, что подарок Трулла означал больше, чем могло показаться; что даже сам Трулл не до конца осознавал, что именно им двигало. Что воин-эдур с печальным лицом нашел в ней, Сэрен Педак, летерийке-аквиторе, что-то такое, чего доселе никогда и ни в ком не находил. Ни в одной из бесчисленных красавиц тисте эдур, которых ему доводилось встречать. Молодых женщин, на лицах которых не оставили отпечатка годы тяжких странствий и еще более тяжкой тоски. Женщин, которые не были ему чужими. Женщин, сохранивших в чистоте свое представление о любви.
Мир, в котором они сейчас оказались – действительно ли это Царство Тьмы? Куральд Галейн? Почему тогда небо здесь белое? Почему она может ясно, до рези в глазах, видеть предметы на совершенно головокружительном расстоянии? Сами Врата были чернильно-непроницаемыми – она ковыляла сквозь них вслепую, проклиная неровную жесткую почву под ногами, двадцать шагов, тридцать, а потом вдруг стало светло. Каменистый пейзаж, то тут, то там мертвые деревья вздымают кривые ветви в перламутровое небо.
Когда наступало то, что в этом мире можно считать закатом, небо приобретало странный розоватый оттенок, который потом сгущался до пурпурного, синего и наконец черного. Иными словами, обычная смена дня и ночи. Следовательно, где-то за белесым покровом скрывалось солнце.
В Царстве Тьмы – солнце? Она ничего не могла понять.
Фир Сэнгар внимательно рассматривал стоящего в отдалении Силкаса Руина. Потом повернулся и подошел к аквитору.
– Уже недолго.
Она озадаченно подняла взгляд.
– Недолго – до чего?
Он пожал плечами, уставился на имасское копье.
– Думаю, Трулл бы оценил это оружие по достоинству. Не так, как ты ценишь его меч.
В груди у нее вспыхнул гнев.
– Он сам мне сказал, Фир! Он вручил мне свой меч, но не сердце!
– Ему было не до того. Все его мысли были о возвращении к Руладу – о том, какой будет его последняя аудиенция у брата. Он не мог в тот момент думать еще и… о другом. Однако это другое управляло в тот момент его руками, его жестом. Душа моего брата все сказала этим ритуалом.
Она отвернулась.
– Теперь это уже неважно, Фир.
– Для меня – важно. – Голос его был исполнен горечи. – Мне все равно, что ты об этом думаешь, что именно говоришь себе, чтобы заглушить чувства. Некогда один из моих братьев потребовал себе женщину, которую я любил. Я не стал перечить – теперь она мертва. Куда бы я ни глянул, аквитор, я вижу ее кровь, потоки крови. Когда-нибудь я в них захлебнусь, но это как раз неважно. Пока я жив, Сэрен Педак, и способен справляться с безумием, я буду заботиться о тебе и защищать тебя, поскольку мой брат вложил тебе в руки свой меч.
Он отошел в сторону, но даже тогда она не посмела поднять на него глаза. Трулл Сэнгар, какой же ты идиот! Такой же, как и любой другой мужчина, как все мужчины. К чему эти ваши жесты? Ваша готовность к жертвам? Зачем вы вручаете нам себя? Мы – не сосуды чистоты. Не образцы невинности. Мы не станем беречь вашу душу, словно это хрупкая драгоценность. Нет же, болваны, мы просто будем ей бесстыдно пользоваться так же, как своей собственной. Хуже, как если бы она значила даже меньше, чем наша собственная, – хотя куда уж меньше! 
Под подошвами заскрипели камни, и рядом с ней присел на корточки Удинаас. В его сложенных ковшиком ладонях плескался пескарь. Извивался в крошечной, быстро уменьшающейся лужице.
– Думаешь поделить его на шестерых, Удинаас?
– Не в этом дело, аквитор. Взгляни на него. Повнимательней. Видишь? У него нет глаз. Пескарь слепой .
– И что тут важного? – Однако она тут же сообразила, что да, это важно. Озадаченно подняла глаза, увидела, как резко блестит взгляд самого Удинааса. – То, что мы здесь видим, не то, что на самом деле, так?
– Темнота, – кивнул он. – Пещера. Утроба.
– Но… как же тогда? – Она огляделась. Ломаный камень, бледные мхи и лишайники, деревья – мертвее мертвого. И небо.
– Дар – или проклятие, – сказал Удинаас, поднимаясь. – Она ведь взяла себе супруга, правда?
Она смотрела, как он бредет обратно к ручью, как заботливо возвращает слепого пескаря в бегущий поток. Такого жеста Сэрен от него как-то не ожидала. Кто – она? Кто взял супруга? 
– Дар или проклятие, – повторил Удинаас, вернувшись. – Споры об этом не утихают.
– Мать Тьма… и Отец Свет.
Он улыбнулся своей обычной холодной улыбкой.
– Сэрен Педак наконец-то зашевелилась у себя в ямке. У меня три брата никак из головы не выходят.
Три брата?
Он продолжил, словно она сама должна была все понимать:
– Да, они из потомков Матери Тьмы, но их ведь было множество, разве не так? Почему-то ведь выделяют именно этих троих. Андарист, Аномандр, Силкас. Что там говорил нам Чик? А, ерунда. Мы ведь сами видели гобелены, правда? Андарист, черный, как сама ночь. Аномандр и его сияющие белые волосы. Ну и Силкас, этот наш ходячий ужас без единой кровинки, белее, чем труп, и примерно настолько же дружелюбный. В чем же, спрашивается, причина столь жестокого отчуждения между сыновьями и матерью? Может быть, вовсе не в том, что она раздвинула ноги перед Светом, которого никто не хотел в отчимы? Может, все это ложь, приятная и для всех удобная? Быть может, Сэрен Педак, они просто выяснили, кто на самом деле их отец?
Она невольно взглянула туда, куда сейчас был направлен его взгляд – на Силкаса Руина. Фыркнула и отвернулась.
– Да какая разница?
– Какая разница? – переспросил Удинаас. – Сейчас – никакой. Но разница еще будет.
– Почему? Просто в каждой семье свои тайны.
Он лишь рассмеялся в ответ.
– У меня тоже найдется вопрос. Если внешне Силкас Руин неотличим от Света, каков же он внутри?
«Этот мир – его зеркало». 
Но мир, который мы сейчас видим – обман. 
– Удинаас, я привыкла думать, что дети Матери Тьмы и Отца Света – тисте эдур .
– Да, возможно – в последующих поколениях. А с тремя братьями никакой связи вроде как и нету.
– Скабандари.
– Да, я бы не удивился. Отец Тень, ведь так? Ну и семейка получилась! О сестрах тоже не следует забывать. Менандор, ярое пламя зари, Шелтата Лор, ласковые сумерки, и Сукул Анхаду, неверная сука-ночь. Были ли другие? Да наверняка, просто отвалились в сторону. Для мифов лучше, когда числа не слишком велики, тройка же – лучше всего. Трое этих, трое тех.
– Но Скабандари выходит четвертым?
– Андарист мертв.
Вот как? «Андарист мертв». Интересно, откуда он знает? Кто говорит с тобой, Удинаас, когда ты по ночам мечешься в лихорадке? 
Она внезапно поняла, что может выяснить. Проскользнуть внутрь, словно тень. Похитить это знание при помощи волшебства Моккры. Иными словами, могу изнасиловать чье-то сознание. Так, что он даже ничего не узнает. 
Она ведь вынуждена так поступить, разве нет? Надвигается что-то ужасное. И Удинаас знает, что именно случится. Во всяком случае, что может случиться. Да и Фир Сэнгар – он только что поклялся меня защищать, будто тоже подозревает – вот-вот произойдет смертельное столкновение. Одна я ничего не знаю. 
Но это можно изменить. Она может применить силу, которую нашла внутри себя. Это не более чем самозащита. Оставаясь в неведении, она заслуживает любой ожидающей ее судьбы; да-да, если она не проявит сейчас жестокости, значит, так ей и надо. За то, что отвергла предложенное Моккрой, ее дар.
Неудивительно, что с той первой беседы Моккра ей ничего не сказала. Сэрен все это время просидела в своей ямке, просеивая пальцами песок – а вдруг какое-нибудь семя да прорастет. Только на дно ямы не проникает свет, а среди мерзлых песчинок нет ничего живого. Все это было лишь игрой для собственного удовольствия.
Я имею право на то, чтобы себя защитить. На самооборону. 
Чик и Силкас Руин возвращались к стоянке. Удинаас смотрел на них с таким же живым вниманием, с которым изучал слепого пескаря.
Я узнаю твои тайны, раб. Твои тайны – и, быть может, еще много чего. 
Теперь Удинаас, даже захоти он обратного, мог видеть Силкаса Руина лишь по-новому. В новом свете, ха-ха. Обиженный сын. Во всяком случае, один из сыновей. Обиженные сыновья, дочери, внуки, их собственные дети, и так до того дня, когда раса Тени пошла войной на расу Тьмы. И все из-за одного неудачно выбранного слова, оскорбления, косого взгляда, брошенного сто тысяч лет тому назад. 
Только, спрашивается, где же дети Света? 
Что ж, быть может, только к лучшему, что их нет поблизости. И без того завариваются серьезные неприятности: Силкас Руин и Чик по одну сторону, Фир Сэнгар – и, может статься, Скабандари – по другую. Но, конечно же, Фир Сэнгар – отнюдь не Смертный Меч Тени. Пусть даже именно таково его желание, быть может, даже внутренняя убежденность. Да уж, из этого вряд ли выйдет что-нибудь хорошее. 
В молчании продолжали они свой путь через выветренный, безжизненный пейзаж. Хотя и не совсем безжизненный. Здесь водятся… пескари. 
Их поход близился к завершению. Оно и к лучшему. Если кого-то интересует его мнение, нет ничего гнусней тех старинных легенд, в которых могучие благородные путешественники просто продолжают двигаться вперед, от одного абсурдного эпизода к следующему, и у каждого эпизода имеется потайной смысл по крайней мере для одного из этих прекраснодушных болванов – поскольку так требуется для морали, тянущейся иззубренным сверкающим гребнем через всю историю, от головы и до кончика длинного извивающегося хвоста. Легенды, способные жалить. Ну да, они все такие. Для того и придуманы. 
Только к нашему достославному походу это не относится.  В нашей легенде не будет громоподобной морали, поражающей слушателя, словно удар молнии прямо между глаз. Не будет головокружительного каскада многозначительных событий, по которым они, словно по лестнице, так ее и растак, поднимутся к воздвигнутой на вершине горы волшебной башне – где все истины сразу найдут свое подтверждение в банальном поединке между героем и злодеем.
Да посмотрите вы на себя! Среди нас нет ни одного героя, злодей на злодее, а никакой башни не существует. 
Пока что. 
Я вижу, как сквозь камни сочится кровь. Кровь, которой еще предстоит пролиться. Много крови. Тебе так нужна эта башня, Силкас Руин? Тебе, Фир Сэнгар? Тебе, Чик? Вам придется возвести ее самим – и ведь вы это сделаете. 
Каждую ночь его била лихорадка. Неизвестная зараза, чей шепот звучал в его венах, предпочитала нападать, когда рассудок пребывает во мраке, во сне. Откровения являлись обрывочными фрагментами, кусками, намекающими на какую-то важную, огромную истину. Только он им не доверял – все эти откровения были ложью. Чьей-то  ложью. Странника? Менандор? Пальцам, лезущим ему прямо в мозг, нет числа. Слишком все противоречиво, каждое новое видение норовит опровергнуть предыдущее. 
Что вам всем от меня нужно? 
Чем бы это ни было, он не собирался его отдавать. Да, он бывший раб – но уже не раб более.
В этом мире давным-давно никто не жил. Во всяком случае, в этой его области. Деревья простояли мертвыми так долго, что успели обратиться в хрупкий камень, все целиком до тончайших веточек. На них навеки застыли нераспустившиеся бутоны – в ожидании весны, которая никогда уже не наступит. Даже солнце где-то наверху, за белесой завесой, было ложью. В конце концов, если это Тьма, должно же быть темно? 
Он рассчитывал обнаружить хоть какие-то руины. Доказательство, что когда-то здесь кипела жизнь тисте анди. Однако до сих пор ему не попалось на глаза ничего, что несло бы на себе следы работы искусных рук, направляемых разумом. Не было ни дорог, ни даже тропинок.
Когда свет невидимого солнца стал угасать, Чик объявил привал. С тех пор как они оказались в этой местности, он еще ни разу не извлекал свою цепочку с двумя кольцами – ну, хоть чем-то сей этап великого похода отличается в лучшую сторону. Костер разжечь было не из чего, так что сухие остатки вяленого оленьего мяса не имели шансов напитаться влагой из бульона и добавить скудному ужину хоть немного тепла.
Ничуть не радостней оказалась и беседа.
– Чик, – спросила Сэрен Педак, – откуда здесь свет?
– Мы идем по дороге, по Пути, – ответил молодой тисте анди. – Куральд Лиосан, давний, очень давний дар Отца Света. Сама видишь – недолго прожил его прекрасный сад. – Он пожал плечами. – Разумеется, Силкасу Руину и мне это вроде как все равно, вот только вести остальных за ручку совсем не хотелось бы… – В улыбке Чика не было ни капли тепла.
– По-моему, вы именно этим и занимаетесь, – заметил Удинаас. Мрак сгущался, но он обратил внимание, что видит ничуть не хуже, чем на свету. Информировать об этом остальных он не стал.
– У меня хватает такта не говорить вслух очевидные вещи, летериец. В отличие от тебя, увы.
– Такта? В жопу твой такт, Чик.
Улыбка Чика закаменела еще больше.
– От тебя, Удинаас, нет никакой пользы. И ты, я уверен, об этом и сам знаешь.
Сэрен Педак скривилась в гримасе:
– Нет никакой нужды…
– Все в порядке, аквитор, – перебил ее Удинаас. – Просто я уже устал копаться в том дерьме, которым нас кормят. Чик, куда ведет эта дорога? Где мы окажемся, когда она закончится?
– Странно, что ты сам до сих пор не догадался.
– Я догадываюсь.
Сэрен Педак, сидевшая напротив, нахмурилась:
– Может, тогда и мне скажешь?
– Не могу. Пока это секрет – и да, я сам только что говорил про дерьмо, но так у тебя будет шанс остаться в живых. Учитывая, что нас ожидает, ты еще можешь вернуться – после того как все слова будут сказаны и все деяния совершены.
– Вот спасибо-то, – устало проговорила она, отворачиваясь.
– Он ничего не знает, аквитор, – вмешался Фир Сэнгар. – Да и откуда ему? Он просто раб. Чинил сети. Подметал с пола влажные листья и сыпал вместо них сухие. Устриц собирал.
– И как-то ночью, на берегу, видел белого ворона, – кивнул Удинаас.
Неожиданно воцарилось молчание, которое, хмыкнув, прервал Силкас Руин:
– Ничего не значит. Разве что это было предвестие моего возрождения. Так что ты, Удинаас, выходит, своего рода пророк. Ну, или лжец.
– Вероятней всего, и то и другое, – согласился Удинаас. – Но белого ворона я тем не менее видел. Были то сумерки, или уже наступила тьма? Не помню точно, но разница вроде как представляется существенной. Быть может, есть смысл постараться – я хочу сказать, поднапрячься и все-таки вспомнить. Однако я уже не тот, кого можно заставить напрячься. – Он бросил взгляд на Силкаса Руина. – Скоро и так все узнаем.
– Бессмысленная чушь, – объявил Чик, отклонился назад и вытянулся на жесткой почве, переплетя пальцы под затылком и уставившись в пустое, черное небо.
– Так, значит, это все-таки дорога? – поинтересовался Удинаас, не обращаясь ни к кому конкретно. – Дар Отца Света. Звучит интригующе. Я, собственно, что хотел спросить – мы на этой дороге единственные путники?
Чик снова сел.
– Ага, ты тоже почувствовал, – усмехнулся Удинаас. – Как у тебя пушок на затылке пытается встать дыбом. Почувствовал. Унюхал. Уловил шорох, подобный дуновению ветерка. Мурашки по коже побежали, все такое.
Силкас Руин вскочил на ноги, на лице его отчетливо читалось гневное выражение.
– Менандор!
– Я бы сказал, у нее на эту дорогу прав побольше, чем у нас, – заметил Удинаас. – Однако Чик привел нас именно сюда, из самых добрых побуждений. Вот они, благие намерения!
– Она следит за нами, – проговорил Силкас Руин, нащупывая ладонями рукояти своих поющих мечей. Потом поднял взгляд в небо. – С воздуха.
– Для вашей семейки весь смысл жизни – в старых склоках, разве нет?
– Не понимаю. – На лице Фира Сэнгара появилась тревога. – Зачем Сестре Рассвет следовать за нами? Ей-то какое дело до души Скабандари?
– Финнэст, – негромко пробормотал Чик. И добавил, уже в голос: – Душа Кровавого Глаза, эдур. Она хочет получить ее для себя. И ту силу, что в ней заключается.
Удинаас вздохнул:
– Итак, Силкас Руин, что же ужасного ты совершил против своей сестры, что она так привязана к солнцу? Или дочери, или что у вас там за родство. Почему она жаждет твоей крови? Что вы там все натворили друг другу многие тысячелетия тому назад? Неужели нельзя было просто обняться и разойтись с миром? Похоже, что нет.
– Ничего особо преступного, – отозвался Силкас Руин. – Вражда вызвана нашими амбициями, пусть я даже не всегда это осознавал. Увы, если живешь так долго, ничего другого уже не остается. Только ненависть и жажда мести.
– Предлагаю вам групповое самоубийство, – сказал Удинаас. – Тебе и твоим убогим родственничкам, и ты, Чик, тоже можешь присоединиться – потешишь самолюбие или что у тебя там. Провалитесь все куда-нибудь подальше из мира смертных, а нас оставьте в покое!
– Удинаас, – заметил Чик, которого предложение явно позабавило, – мы сейчас не в мире смертных.
– Чушь собачья!
– Во всяком случае, в том смысле, который ты вкладываешь в свои слова. Здесь – царство стихий. Их ничто не сдерживает, под каждой поверхностью скрывается хаос. Это – мир тисте.
– Просто тисте? – встрепенулась Сэрен Педак. – Не анди или эдур?..
– Аквитор, – сказал Силкас Руин, – тисте были первыми детьми. Самыми первыми. Мы построили первые города, первые цивилизации. Здесь, в областях, подобных этой. Как говорит Чик – в царстве стихий .
– А как же Старшие боги? – удивилась Сэрен.
Ни Чик, ни Силкас Руин ничего не ответили, затянувшееся неловкое молчание прервал смех Удинааса:
– Нежеланные родственнички! Затолкать их куда-нибудь по дальним комнатам, двери запереть на засовы, на стук не реагировать – авось как-нибудь сами собой уберутся восвояси. Обычная проблема с историями о сотворении мира. «Мы были первыми, разве не ясно? Остальные? Не стоят внимания. Просто самозванцы, которые путались у нас под ногами, если не сказать хуже. Взгляните лучше на нас! Тьма, Свет и полумрак между ними. Бывает ли что-либо чище, что-либо ближе к первородным стихиям?» Ответ, разумеется, утвердительный. Кто-нибудь желает примеров?
– Прежде Тьмы ничего не было! – раздражение в голосе Чика сделало его восклицание еще резче.
– Звучит правдоподобно, – пожал плечами Удинаас. – И тем не менее так ли это? В конце концов, Тьма тогда должна быть чем-то бóльшим, чем просто отсутствие света. Негативное определение нас тут вряд ли устроит. Хотя допустим, что заявление Чика вовсе не столь небрежно, как могло показаться. «Прежде Тьмы ничего не было» . Прямо-таки ничего . Иными словами, полное отсутствие всего. Но подождите, откуда же тогда взялся хаос? Было ли ничто  истинной пустотой, или все же исполнено хаоса? А Тьма тогда – некий порядок, наложенный на хаос? Но был ли это единственный  такой порядок? Мне это утверждение кажется слишком сильным. Эх, Пернатую Ведьму бы сюда – я столько всего успел позабыть про Плитки. Всю эту ерунду – из того родилось это, все такое. В любом случае хаос также породил Огонь. Иначе невозможно – без Огня не было бы Света. Можно даже отметить, что без Света невозможна Тьма, а без них обоих – Тень. Однако Огню требуется топливо, и здесь не обойтись без чего-то… твердого – порождения Земли. Воздух Огню тоже нужен, то есть…
– Хватит с меня этой белиберды, – объявил Силкас Руин.
Тисте анди удалился в ночь – которая вовсе не была ночью, во всяком случае, для глаз Удинааса. Он обнаружил, что прекрасно видит Силкаса Руина, который отошел где-то десятка на четыре шагов, потом опять развернулся в сторону лагеря. Выходит, Белый Ворон, ты все-таки хотел бы послушать белиберду? Но так, чтобы никто не видел твоего лица и не обращался к тебе напрямую?
Готов предположить, Силкас Руин, что о рождении всего сущего ты знаешь ничуть не больше нашего. Твои представления об этом столь же причудливы, как мои – и столь же наивны.
– Удинаас, – заговорил Фир Сэнгар, – женщины эдур полагают, что кечра связали все сущее с самим временем и тем самым обрекли его на неминуемое уничтожение. Их злодеяние велико. Однако у этой смерти – и я очень много думал на эту тему, – у этой смерти вовсе не лик хаоса. Совсем наоборот.
– Хаос рвется наружу, – проговорил Чик, причем из его голоса исчезли обычные нагловатые нотки. – Стремится все пожрать. Мать Тьма рассеяла его силы, его войска, и с тех пор он жаждет воссоединиться, снова стать единым целым. Когда это наконец произойдет, никто уже не сможет ему противостоять, даже Мать Тьма.
– Видимо, тогда у Матери Тьмы имелись союзники, – заключил Удинаас. – Или же она заманила хаос в ловушку, застала врага врасплох. Неужели все сущее возникло из предательства, Чик? И на этом основана твоя вера? Неудивительно, что вы только и думаете, как вцепиться друг другу в глотку. – Слушай меня внимательно, Силкас Руин. Я знаю о тебе больше, чем ты можешь подумать.  Вот только, сразу же сообразил он, сознаваться в этом – идея не самая лучшая и может вообще оказаться фатальной. – В любом случае Мать Тьму тоже что-то должно было породить. Какой-то заговор внутри самого хаоса. Беспрецедентный альянс – там, где любые альянсы под запретом. То есть очередное предательство.
Фир Сэнгар наклонился чуть вперед:
– Удинаас, а как ты узнал, что нас преследуют? Про Менандор?
– Рабам нет нужды специально оттачивать чувства, Фир Сэнгар. Хозяева так непредсказуемы. Однажды утром вы просыпаетесь с зубной болью, мучения делают вас вспыльчивыми – в результате еще до обеда на целую семью рабов обрушивается беда. Гибнет чей-то муж, или жена, или отец, или сразу несколько человек. Избиты, искалечены, ослеплены, просто убиты на месте – никогда ничего нельзя исключить.
Не похоже, что ответ убедил Фира, – сказать по правде, объяснение так себе. Да, обостренное чувство опасности может заставить тебя встрепенуться, зажечь инстинкты, подсказывающие, что кто-то  к тебе подкрадывается. Но чувствовать кого-то и знать, что это Менандор, – не одно и то же. Выдать свое знание было неосторожным поступком. Я хотел выбить этих болванов из равновесия, однако этим только сделал их опасней. Для себя же. 
Теперь они понимают – или вот-вот поймут, – что бесполезный раб здесь не сам по себе. 
Пока что, во всяком случае, никто не стал задавать лишних вопросов.
Они развернули подстилки и улеглись, чтобы провести еще одну беспокойную ночь. Во мраке, который не был мраком. Рабы, которые могут стать господами, а где-то впереди над ними уже нависла огромная свинцовая туча, беременная громом, молниями и кровавым дождем.

Она дождалась, пока дыхание раба не сделалось глубоким, размеренным, не вошло в ритм сна. Необходимости бороться с собственной совестью больше не было. Удинаас не сумел скрыть, что знает слишком много. Так и остался рабом, только теперь его госпожа – Менандор, тварь ничуть не менее предательская, злобная и безжалостная, чем прочие члены семейки несостоявшихся богов.
Шепоток Моккры ожил у нее в мозгу, свободный, словно вольная мысль, не ограниченный ни черепной коробкой, ни утоптанными тропками, по которым привык бродить разум. Тонкая струйка поднялась вверх, повисла над ее головой. Сэрен придала ей форму змейки, что крутит носом из стороны в сторону, на миг обнажая язычок, и вынюхивает дух Удинааса, его душу. Вот она – теперь поближе, осторожное касание…
Горячо! 
Сэрен Педак почувствовала, как змейка отдернулась. Прямо в ее сознание волнами хлынул обжигающий жар.
Лихорадка, пылающая в душе Удинааса! Он пошевелился под одеялом, но не проснулся.
Надо действовать тоньше, самой стать той змейкой, форму которой она избрала. Сэрен Педак снова подобралась поближе к пылающей печи, потом закопалась в окружающий ее горячий песок. Было больно, но теперь она поняла, что этот огонь – вовсе не неотъемлемый атрибут души Удинааса. Все дело в том месте, куда занесло его сновидение – в царство обжигающего света…
Она открыла глаза и обнаружила себя на изрезанной равнине. Докрасна раскаленные, хрупкие валуны. Плотный тугой воздух – словно дыхание гончарной печи. Выжженное добела небо над головой.
Удинаас, спотыкаясь, ковылял куда-то в десяти шагах от нее. Она заставила змейку скользнуть следом.
Над ними проплыла огромная тень. Удинаас резко развернулся и, выгнувшись, уставился вверх – тень прошла мимо, двинулась дальше – дракон в серебряной и золотой чешуе, скользя на распростертых крыльях, миновал гребень холма прямо перед ними и через мгновение исчез из виду.
Сэрен чувствовала – Удинаас ждет, что дракон появится снова. Потом он его увидел – крошечного, как точку, сияющую пылинку, стремительно тающую в небесах. Летерийский раб что-то прокричал, но Сэрен не смогла понять, был ли это вопль гнева или разочарования.
Не нравится, что его бросили. 
На змейку посыпались мелкие камушки, она в ужасе развернула головку – и увидела прямо над собой женщину. Не Менандор. Летерийка. Маленькая, гибкая, светлые, почти совершенно белые волосы. Она робко двинулась к Удинаасу, в каждом движении читалось – нервы у нее натянуты так, что вот-вот лопнут.
Еще одна незваная гостья.
Удинаас пока не отвел взгляда от небес, и Сэрен смотрела, как летерийка подкрадывается к нему все ближе. В пяти шагах она остановилась, выпрямилась, разгладила ладонями спутанные лоснящиеся волосы. Исполненным страсти голосом незнакомка произнесла:
– Я давно тебя ищу, любимый!
Он не обернулся. Даже не шелохнулся, но Сэрен заметила в его позе, в линии спины, даже в том, как он держит голову, нечто новое. В голосе, когда Удинаас наконец ответил, прозвучала усмешка:
– Любимый?
Он уже стоял к ней лицом. Полные боли глаза, застывшие черты – заледеневшие, словно дерзкий вызов окружающему огненному царству.
– Уже не тот пугливый зайчонок, как прежде, Пернатая Ведьма – о, я вижу, как зазывающе ты теперь на меня смотришь, вижу бесстыжесть, слышу приглашение  в твоем голосе. И тем не менее истина в том, что огонь сомнения ты скрыть не можешь. К тому же, – добавил он, – я слышал, как неуверенно ты ко мне подбираешься, и даже мог обонять твой страх. Что тебе нужно, Пернатая Ведьма?
– Я не боюсь, Удинаас, – ответила женщина.
Да, то самое имя. Пернатая Ведьма. Подружка-рабыня, метательница плиток. Однако кто бы мог подумать, насколько сложные у них отношения. 
– Боишься, – возразил Удинаас. – Поскольку рассчитывала застать меня здесь одного.
Она оцепенела, потом заставила себя пожать плечами.
– Менандор, ты безразличен, любимый. Тебе следует это понять. Для нее ты не более, чем оружие.
– Какое из меня оружие? Тупое, выщербленное, слишком хрупкое.
Пернатая Ведьма расхохоталась – резко, визгливо.
– Хрупкое? Странник меня забери, Удинаас, вот уж этого-то  в тебе никогда не было!
Сэрен Педак с этой оценкой согласилась. Зачем он прибедняется?
– Я спросил, что тебе нужно. Зачем ты здесь?
– С нашей последней встречи я сильно изменилась, – ответила Пернатая Ведьма. – Я стала Дестрой Ирант Странника, последнего Старшего бога летерийцев. Стоящего за Пустым Троном…
– Трон не пуст.
– Он опустеет.
– Твоя новообретенная вера опять нам мешает. Твоя настойчивость, происходящая из надежды, что ты снова в центре событий. Где сейчас скрывается твое бренное тело, Пернатая Ведьма? Разумеется, в Летерасе. В каком-нибудь вонючем, душном закутке, который ты объявила храмом, – о да, твоя уязвленная реакция ясно показывает, что я не ошибся. Насчет тебя. Значит, ты изменилась, Пернатая Ведьма? Что ж, обманывай себя сколько хочешь. Но не думай, что сумеешь одурачить меня. Что я упаду сейчас в твои объятия, задыхаясь от преданности и похоти.
– А когда-то ты меня любил!
– Когда-то я еще и вдавил раскаленные докрасна монеты в мертвые глазницы Рулада. Увы, оказалось, что они не так уж и мертвы. Мое прошлое – сплошное море сожалений, однако я уже выполз на берег, Пернатая Ведьма. И, надо сказать, довольно далеко.
– Мы должны быть вместе, Удинаас! Дестра Ирант и Т’орруд Сегул, и у нас в распоряжении будет Смертный Меч. Летерийцы, все трое. Так и должно быть, и посредством нас Странник возвысится опять. Получит власть, господство – все то, что нужно нашему народу, чего нам так давно не хватало.
– Вот только тисте эдур…
– Их власть скоро кончится. Серая империя Рулада была обречена с самого начала. Ты и сам это видел. Она уже шатается, трещит по швам, начинает рассыпаться. Но мы, летерийцы, ее переживем. Мы переживали любые невзгоды, а теперь, с возрождением веры в Странника, наша империя заставит трепетать весь мир. Дестра Ирант, Т’орруд Сегул и Смертный Меч – втроем мы будем стоять за Пустым Троном. Богатые, вольные поступать, как нам заблагорассудится. Эдур станут нашими рабами. Сломленные, жалкие эдур. Мы сможем заковать их в цепи, избивать, делать с ними все то, что они некогда делали с нами. Ты можешь любить меня, Удинаас, или не любить. Насладиться сейчас моим поцелуем или отвернуться – не имеет значения. Ты – Т’орруд Сегул. Странник избрал тебя…
– Ты хочешь сказать – попытался. Я велел болвану убираться восвояси.
Она осеклась, слишком ошеломленная, чтобы что-то сказать.
Удинаас пренебрежительно махнул рукой и отвернулся в сторону.
– Я и Менандор предложил проваливать. Они хотят меня использовать в качестве разменной монеты, которую можно передавать туда-сюда. Только я все знаю про монеты. Знаю, как смердит от их прикосновения горящая плоть. – Он снова взглянул на Пернатую Ведьму. – Если даже я и монета, то никому не принадлежу. Иной раз меня можно одолжить. Можно мной рискнуть – так бывает даже чаще. Обладать мной? Разве только совсем недолго.
– Т’орруд Сегул…
– Поищи кого-нибудь другого.
– Но ты избран, упрямый идиот! – Она вдруг шагнула вперед, дернула свою заношенную тунику рабыни. Ткань с треском разорвалась, заполоскалась на горячем ветру, словно драные клочья какого-нибудь имперского флага. Обнаженная, она протянула руки, чтобы охватить ими шею Удинааса, притянуть его к себе…
Удинаас оттолкнул ее так, что она распростерлась на каменистой почве.
– Я больше не позволю себя насиловать, – проговорил он низким, скрипучим голосом. – Потом, я же сказал – мы не одни. Очевидно, ты меня неправильно поняла… – Он шагнул мимо нее, прямо к змейке, которой была Сэрен Педак.

Сэрен очнулась оттого, что мозолистая рука сомкнулась у нее на горле. Открыла глаза и встретилась с другими глазами, сверкающими во мраке.
Она чувствовала, как его бьет дрожь, его тело прижимало ее к земле, потом его лицо приблизилось, жесткая щетина бороды уколола щеку, он прижал губы ей к правому уху и зашептал:
– Я уже некоторое время ожидал чего-то подобного, Сэрен Педак. Позволь выразить мое восхищение… тем, что ты держалась так долго. Увы, ты все же не удержалась.
Она с трудом могла дышать, сжимавшие горло пальцы были словно сделаны из железа.
– То, что я сказал насчет насилия над собой, вполне серьезно, аквитор. Еще одна попытка, и я тебя просто убью. Тебе все понятно?
У нее получилось кивнуть. Теперь она ясно видела в его лице всю глубину предательства, которое он сейчас ощущал, ужасную рану . Оттого, что она могла с ним так поступить.
– Можешь считать меня никем, – продолжал Удинаас, – если тебе от этого легче в той жалкой ямке, где ты живешь, Сэрен Педак. В конце концов, это и есть основная причина того, что ты не удержалась. Только, видишь ли, мной уже довелось попользоваться богиням. Боги тоже пытались. И даже тощая ведьма, которую я когда-то вожделел и которая полагает, что ее вариант тирании чем-то отличается в лучшую сторону от всех прочих. Я был рабом, не забывай, мне не привыкать, что мной пользуются. Но только – слушай меня внимательно, женщина! – я больше не раб …
Сверху прозвучал голос Фира Сэнгара:
– Отпусти ее горло, Удинаас. То, что ты сейчас чувствуешь у себя на шее, – острие моего меча, и да, то, что по тебе течет, – струйка твоей собственной крови. Аквитор обручена с Труллом Сэнгаром. Она под моей защитой. Отпусти ее, или ты умрешь.
Сжимающая горло Сэрен Педак хватка ослабла, пальцы разжались…
Фир Сэнгар, ухватив раба за волосы одной рукой, оторвал его от нее, швырнул на землю, меч описал в воздухе бледную шипящую дугу…
– Нет! – взвизгнула Сэрен Педак, бросившись на Удинааса и закрыв его своим телом. – Нет, Фир! Не трогай его!
– Аквитор…
Остальные, проснувшись, вскакивали сейчас на ноги по обе стороны от них…
– Не причиняй ему вреда, Фир Сэнгар! – Я и так причинила более чем достаточно.  – Удинаас… он имел право… – Ох, помоги мне Странник.  – Он имел право, – повторила она, чувствуя, что разодрала себе визгом все горло. – Я… послушай, Фир, ты не понимаешь. Я ему сделала… я совершила один проступок. Ужасный проступок. Умоляю… – она уже приподнялась и обращалась ко всем сразу, – умоляю вас, это я во всем виновата.
Удинаас отпихнул ее в сторону, высвобождаясь, и она до крови оцарапала локоть.
– Сделай день, Силкас Руин, – пробурчал он.
– Но ночь еще…
– Сделай день, чтоб тебя! Хватит уже спать – пора двигаться. Быстрей! 
К изумлению Сэрен Педак, небо начало светлеть. Что? Но как? 
Удинаас, уже рядом со своей подстилкой, тычками уминал ее и засовывал в заплечный мешок. Она увидела, что на щеках у него блестят слезы.
Что же я наделала! Удинаас… 
– Что-то ты слишком много знаешь, – произнес Чик своим напевным, безразличным тоном. – Ты меня понял, Удинаас?
– Да пошел ты, – пробормотал раб.
– Отстань от него, Чик, – сказал Силкас Руин. – Для нас он все равно что малое дитя. Пусть тешится своими бирюльками.
Сэрен Педак, душа которой была сейчас похожа на потревоженное пепелище, отвернулась от них всех. Это я – дитя. Все еще. Как всегда. 
Удинаас… 
В дюжине шагов от них сидела, поджав под себя ноги, Кубышка и держала за обе руки Сушеного, призрака тисте анди. В пожатии их рук не было ни капли тепла, но и холода не было тоже. Она смотрела на остальных, а свет медленно разгорался, знаменуя начало дня.
– Что они делают друг с другом, – прошептала она.
Сушеный только крепче сжал ее ладони.
– Это называется «жить», дитя.
Она все это хорошенько обдумала. Слова призрака, усталость в его голосе. Наконец кивнула.
Да, это называется «жить». 
С этой мыслью ожидать того, что, как она знала, должно произойти, стало немного легче.

Воздух на усыпанных мусором улицах Дрена пропах горечью вчерашнего дыма. Стены зданий украшали черные мазки. Повсюду разлетелись осколки горшков с перевернутых телег, словно прошлой ночью с небес хлынул дождь из глазированной керамики. Под жарким солнцем запекались сейчас окровавленные тряпки – остатки разодранных в клочья рубах и туник. Следы хаоса, порожденного начавшимся на закате бунтом, со всех сторон окружали одинокий столик, за которым сидел Венитт Сатад.
Хозяин уличного кабачка появился из затененной ниши, служившей одновременно кухней и складом, и захромал к нему с очередной пыльной бутылью синецветского на щербатом подносе. Ошеломление еще не исчезло из взгляда старика, а его движения – он поставил бутыль на столик перед Вениттом Сатадом и с поклоном удалился, – казались слегка нескоординированными, словно у пьяного.
Те несколько человек, что рискнули украдкой появиться этим утром на рыночной площади, неизменно прерывали свой путь, чтобы уставиться на Венитта. Он понимал – дело не в том, что его фигура представляет собой торжественное или чем-то запоминающееся зрелище. Просто слуга Раутоса Хиванара, который сидел здесь сперва за легким завтраком, а теперь потягивая дорогое вино, являл картину гражданского мира и спокойствия. А подобная картина сейчас не могла не поражать и не тревожить переживших вчерашний хаос, словно будучи еще одним вариантом безумия.
Начало беспорядков было окутано сотнями всевозможных версий. Арест ростовщика. Слишком большой счет, выставленный посетителю таверны, и разразившийся из-за него скандал. Внезапные перебои в поставке то ли того, то ли этого. Избившие кого-то два соглядатая из Патриотистов, на которых накинулось человек двадцать свидетелей насилия. Возможно, не произошло ничего из перечисленного; возможно, все сразу.
Бунт уничтожил добрую половину рынка в этой части города. Затем перекинулся в трущобы к северо-западу от гавани – где, если судить по клубам дыма, так до сих пор и продолжался.
Гарнизон высыпал на улицы и приступил к кампании жестокого усмирения – поначалу лупили всех без разбору, но в конце концов ярость атак сосредоточилась на беднейших слоях населения Дрена. В прошлом бедняки, привыкшие к роли жертв, обычно утихомиривались, стоило разбить десяток-другой черепов. Но не в этот раз. Их терпение иссякло, и они дали отпор.
В утреннем воздухе, как явственно ощущал Венитт Сатад, пахло ужасом – острее, чем дымом, смрадней, чем несло от груд окровавленного тряпья, возможно, содержащих и клочья человеческого мяса. Ужасом стражников, вопящих, получив смертельную рану, ужасом бронированных громил, которых озверевшая толпа зажала в угол и рвет на части. Наконец, ужасом позорного отступления, загнавшего гарнизон обратно в казармы.
Конечно же, им не хватило людей. Слишком многие ушли вместе с Биватт против оул’данов. И, конечно же, их подвела наглость, подкрепленная успешным опытом многих столетий. Наглость не позволила им вовремя понять, что происходит и что еще произойдет.
Венитт Сатад не преминул отметить одну подробность происшедшего, которая саднила сейчас, словно воспалившаяся заноза, и которую не удавалось смыть никаким вином. Она заключалась в том, чтó случилось с находившимися в городе тисте эдур.
Ничего. 
Толпы обходили их стороной. Невероятным, необъяснимым образом. И пугающим .
Вместо этого вопящая толпа в полтысячи горожан штурмовала поместье Летура Аникта. Разумеется, личная охрана управителя, вся до единого человека, состояла из элитных бойцов – вербовавшихся из каждой летерийской роты, которая когда-либо квартировала в Дрене, – так что толпа была отброшена. Поговаривали, что у стен усадьбы остались горы трупов.
Летур Аникт вернулся в Дрен двумя днями раньше, и Венитт Сатад подозревал, что управитель оказался готов к разразившемуся хаосу ничуть не лучше гарнизона. В отсутствие наместника Брола Хандара Летур управлял как городом, так и окружающей его областью. Доклады, полученные им по возвращении от агентов, надо полагать, изобиловали всевозможными опасениями, но вот подробностей в них не хватало – а Летур Аникт такой информации терпеть не мог и, как следствие, не принял их во внимание. Кроме того, о подобных вещах должны были бы позаботиться Патриотисты, ведшие непрерывную кампанию устрашения. Всего-то и нужно – несколько дополнительных арестов, парочка демонстративных исчезновений, ну и конфискации, куда без них.
Разумеется, Раутос Хиванар, его хозяин, видел признаки надвигающегося хаоса. Тиранический контроль над ситуацией основан на целом множестве разнообразнейших факторов в диапазоне от тонкой психологии и до откровенного садизма. Чтобы успешно создать и поддерживать иллюзию всезнающей власти, требуется ощущение, что она проникает повсюду. Куратор Карос Инвиктад тоже, надо полагать, это чувствовал. Вот только бандит в красных шелках, судя по всему, так и не понял, что у всего есть границы и что если их пересечь – непрерывно увеличивая жестокость, подогревая в людях паранойю, страх и все возрастающую неуверенность, – то иллюзия попросту разрушится.
В какой-то момент, несмотря на все репрессии, население поймет наконец, сколь огромна его сила. Обездоленные, должники, выдоенный до предела средний класс – иными словами, мириады жертв. Контроль – лишь фокус, основанный на ловкости рук, против сотен тысяч отказывающихся подчиняться граждан у него нет ни единого шанса. И вот, похоже, зверь угодил-таки в ловушку.
Граница, которая оказалась перейденной на этот раз, была именно той, за которую переживал Раутос Хиванар. Давление от рассыпающейся, не справляющейся со своей ношей экономики. Нехватка монеты, непосильный груз гигантских, все увеличивающихся долгов, внезапная невозможность за что-либо заплатить. Патриотисты могли сколь угодно обнажать мечи и кинжалы, грозить своими узловатыми дубинками, но когда на другой чаше весов – отчаянный голод и ощущение надвигающейся разрухи, с тем же успехом можно размахивать тонким прутиком.
Перед этой перспективой тисте эдур были совершенно беспомощны. Изумленные, ничего не понимающие и совершенно ни к чему не готовые. Разве что их ответом будет – убивать. Всех подряд. 
Еще одна явная ошибка Кароса Инвиктада. Пренебрежение, с которым куратор относился к тисте эдур, вполне могло оказаться самоубийственным. Их императора не одолеть. К’риснан способны выпустить на волю магию такой силы, что хватит на всех до единого летерийцев. А этот болван рассчитывает справиться с ними посредством арестов?
Нет, Патриотисты принесли определенную пользу; мало того, в какой-то момент без них было не обойтись. Однако…
– Добро пожаловать в Дрен, Венитт Сатад.
Не поднимая взгляд, Венитт потянулся за вином, попутно сделав небрежный жест:
– Присаживайтесь, Орбин Правдолов.
Потом все-таки взглянул на него.
– А я тут как раз о вас думал.
Отвратительный толстяк ухмыльнулся.
– Для меня это большая честь. То есть в том случае, если ваши мысли были лично обо мне. Если же вы думали о Патриотистах в целом, тогда, боюсь, слово «честь» совершенно не подходит.
Хозяин кабачка пытался подтащить еще один стул, однако было очевидно – от чего бы он там ни хромал, ему очень больно. Венитт Сатад вернул бутыль на место, встал и подошел, чтобы помочь.
– Покорнейше прошу меня простить, добрый господин, – выдохнул старик, мертвенно-бледный, на верхней губе блестят крупные капли пота. – Я тут вчера немного упал, господин…
– И, похоже, не слишком удачно. Послушай, оставь-ка мне этот стул и принеси нам еще бутылочку – если их у тебя не все побили, конечно.
– Огромное вам спасибо, господин…
Прикидывая, где старик сумел раздобыть такой массивный дубовый стул – достаточно прочный, чтобы выдержать вес Орбина, – Венитт Сатад отволок его к столу прямо по брусчатке и установил с противоположной от себя стороны, затем вернулся на свое место.
– Если не честь, – сказал он, снова взяв бутыль и наполняя единственный стоявший на столе глиняный стакан, – то какое же именно слово приходит вам на ум, Орбин?
Правдолов опустился на стул и громко, с присвистом выдохнул:
– Мы могли бы обсудить это чуть позже. Я уже не первый день ожидаю вашего приезда.
– И тем не менее, как бы меня здесь ни ожидали, по приезде я не застал в городе ни вас, Орбин, ни управителя.
Тот небрежно махнул рукой – к столу как раз прихромал хозяин со вторым стаканом и очередной бутылью синецветского вина, потом, кланяясь, удалился.
– Управитель настоял, чтобы я сопровождал его в плавании. Он что-то завел привычку почем зря тратить мое время. Уверяю вас, Венитт, подобная роскошь уже в прошлом. Я имею в виду – для Летура Аникта.
– Подозреваю, он сейчас не в лучшем расположении духа.
– В панике.
– Он не уверен, что сможет навести порядок?
– Недостаток уверенности никогда не относился к числу слабостей Летура Аникта. Что касается способности соразмерять эту уверенность с реальностью, то это другое дело.
– Какая неудача, что наместник решил сопровождать атри-преду Биватт в восточной кампании.
– Верно, неудача, и быть может – фатальная.
Брови Венитта Сатада поползли вверх.
– Выпейте вина, Орбин. И, будьте добры, поясните смысл своей последней фразы.
– С отрядом отправились убийцы, – ответил Правдолов, нахмурившись в знак того, что не одобряет сего факта. – Уверяю вас, что послал их не я. Летур ведет с наместником собственную игру. Политическую. Сказать по правде, я не думаю, что Брол Хандар вернется в Дрен – разве что в виде просоленной мумии.
– Понимаю. Однако в данной ситуации подобные игры не пойдут управителю на пользу.
Орбин кивнул и налил себе полный стакан.
– Да, в отсутствие Брола вся вина за вчерашние беспорядки целиком ложится на управителя. И это наверняка не останется без последствий, я правильно понимаю?
– Бунт, Правдолов, еще не окончен. Ночью он вспыхнет снова, выплеснется из трущоб с еще большей яростью и мощью. На усадьбу Летура будут новые атаки, довольно скоро начнут нападать и на другие его владения по всему Дрену, а их он защитить уже не сможет. Казармы окажутся в осаде. Будут грабежи. И убийства.
Орбин наклонился поближе, потирая сальный лоб:
– Значит, все правда? Финансовый коллапс?
– Империя шатается. Свободное попечительство при смерти. Когда людям станет известно, что бунтуют не только у них, а повсюду, город за городом…
– Тогда очнутся тисте эдур.
– Именно.
Орбин не отводил взгляда от Венитта Сатада:
– Ходят слухи о войне на западе.
– На западе? Что вы имеете в виду?
– Вторжение с моря, нацелено в первую очередь на самих тисте эдур. Карательная операция следом за возвращением флотов. Некой отдаленной империи не слишком нравится, когда убивают ее подданных. А теперь сообщают еще и о том, что вдоль границы собираются армии Болкандо и их союзников.
– Альянс, который мы сами и создали, – принужденно улыбнулся Венитт Сатад.
– Верно. Еще один блестящий план Летура Аникта вышел ему боком.
– Вряд ли это был его единоличный план, Орбин. Ваши Патриотисты изрядно постарались, чтобы поддержать пропаганду.
– Хотел бы я иметь возможность вам возразить. Таким образом, наша беседа вернулась к тому единственному слову, которое пришло мне в голову вместо слова «честь». Я вижу вас здесь, в Дрене. Поймите меня правильно, Венитт Сатад. Мне известно, какую именно работу вы выполняете для своего хозяина, и мне также известно, насколько вы хороши в своем деле. Я знаю даже то, о чем понятия не имеет Карос Инвиктад – и не имею ни малейшего намерения его просвещать. В отношении вас, сударь.
– Стало быть, вы говорите сейчас от своего собственного имени? Не как представитель Патриотистов?
– Да – поскольку не хочу умирать.
– Тогда слово «честь» действительно не годится.
Орбин Правдолов, самый страшный человек в Дрене, осушил стакан вина. Откинулся назад.
– Вы сидите здесь, посреди разрушений. Люди, что торопятся мимо, вас видят, и, хотя ни в вашем лице, ни в вашей позе нет ничего примечательного, все же обращают внимание. И мороз продирает их до самого сердца, пусть они даже не понимают почему. Но я понимаю.
– Стало быть, вы осознаете и то, что мне придется посетить Летура Аникта?
– Да, и хочу пожелать успеха вашему визиту.
– К несчастью, Орбин, мы сейчас находимся в самом разгаре кризиса. В отсутствие наместника Брола Хандара обязанности по восстановлению порядка ложатся на плечи Летура Аникта. Да, вполне возможно, что он потерпит неудачу, однако лишать его шанса на успех было бы несправедливо. Во имя империи, Орбин, я ожидаю, что вы и ваши агенты окажете управителю в этом деле всю возможную поддержку.
– Разумеется. Однако со вчерашнего дня я потерял тридцать одного агента. У некоторых были семьи, и… не пощадили никого.
– Как это ни прискорбно, Орбин, но истина такова, что верных слуг тирании в конечном итоге настигает та же судьба, что и их жертв.
– Может показаться, Венитт, что вас это радует.
Слуга-должник Раутоса Хиванара протянул руку к стакану вина, позволив при этом коснуться своих губ легчайшей из улыбок.
С лица Орбина исчезло всякое выражение.
– Вы ведь, конечно же, не думаете, что толпа руководствуется соображениями справедливости?
– Пока что она ведет себя вполне благоразумно.
– Вы сейчас шутите?
– Орбин, ни одного тисте эдур даже пальцем не тронули.
– Потому что бунтовщики не идиоты. Кто посмеет пойти против эдурского колдовства? Сама по себе пассивность местных эдур и побудила толпы к совсем уже запредельным неистовствам – и, я вас уверяю, Летуру Аникту это прекрасно известно.
– А, так он собрался обвинить во всех безобразиях тисте эдур? Очень удобно.
– Я здесь не для того, чтобы выгораживать управителя, Венитт Сатад.
– Верно, вы здесь, чтобы купить себе жизнь.
– Разумеется, я окажу Летуру Аникту помощь в восстановлении порядка. Но я не уверен, что он в этом преуспеет, и я не собираюсь понапрасну тратить своих людей.
– В действительности вы именно это и сделаете.
Орбин вытаращил глаза. По его лицу ручьями катился пот, одежда мокрыми пятнами липла к складкам жира под ней.
– Правдолов, – продолжил Венитт Сатад, – Патриотисты полностью исчерпали приносимую ими пользу, если не считать последней, самой благородной из жертв. А именно – стать мишенью для народного гнева. Насколько я понимаю, в Дрене имеется традиция, что-то, связанное со сменой времен года, когда из водорослей плетут фигурки рыбаков в человеческий рост, делают им глаза из раковин, обряжают в старую одежду, все в этом духе. И в начале штормового сезона отправляют в море в небольших лодках, если не ошибаюсь. Как жертву древним богам моря – чтобы они пошли ко дну в первую же бурю. Остроумно – и, разумеется, кровожадно, как свойственно древним традициям. Патриотистам, Орбин, придется стать для Дрена тем же, что и плетенные из водорослей фигурки. Наступает сезон штормов, требуются жертвы.
Правдолов облизал пересохшие губы.
– А я сам? – прошептал он.
– А вот в этой части наши переговоры пока что не завершены.
– Понимаю.
– Надеюсь, что так.
– Венитт Сатад, мои агенты – у них есть жены, мужья, дети…
– Разумеется, я в этом не сомневаюсь. Равным образом жены, мужья и дети имелись у тех, кого вы с удовольствием арестовывали, пытали и казнили, – и все это ради личной выгоды. Люди, Орбин, прекрасно понимают, что такое компенсация.
– Если этого требует Раутос Хиванар…
– Хозяин оставляет конкретные подробности на мое усмотрение. Его вполне устраивает моя… эффективность. Несомненно, его имя и стоящая за ним организация вполне способны повлиять на склонность людей к сотрудничеству, однако я редко ссылаюсь на них явным образом. В том смысле, что у меня редко возникает подобная необходимость. Вы сказали, что многое про меня знаете, Правдолов, разве не так?
– Я знаю, что вы, Венитт Сатад, отыскали полукровку, убившего Геруна Эберикта, – и отпустили, да еще с сундуком золота в придачу. Знаю, что вы сами убили не меньше сотни мужчин и женщин со всех этажей общества – они умерли, как бы ни пытались защититься, а вы всякий раз уходили без единой царапины, и даже имени вашего никто не знает…
– Если не считать вас, я так понимаю.
– Я напал на ваш след совершенно случайно, Венитт Сатад, много лет назад. И с тех пор слежу за вашей тайной карьерой, не только по всей империи, но и во всевозможных посольствах и консульствах, где требуются ваши… таланты. Для продвижения летерийских интересов. Я ваш поклонник, Венитт Сатад.
– И тем не менее пытаетесь сейчас использовать свое знание для того, чтобы купить жизнь. Разве вам не ясно, какой это риск?
– А у меня есть выбор? Показав все, что знаю, я показал и то, что не питаю никаких иллюзий, – мне известно, зачем вы здесь и что собираетесь делать; сказать по правде, меня скорее удивляет, что Раутос Хиванар прислал вас так поздно. Быть может, вы прибыли даже слишком поздно, Венитт Сатад.
В ответ Венитт неторопливо кивнул. Орбин Правдолов действительно был опасен. Но пока еще полезен. Как, увы, и Летур Аникт. Однако такое меняется день ото дня, а в иных случаях все может измениться в любую минуту. Слишком поздно. Болван ты, Орбин, ты ведь и сам не представляешь, насколько прав, – слишком поздно. 
Как-то раз Тегол Беддикт уже сыграл в эту игру, по маленькой, просто чтобы прикинуть, как все сработает. На этот раз он – вместе с этим своим слугой – затеял игру такого масштаба, который почти неподвластен разуму. 
А я – Венитт Сатад. Должник, сын должника, самый умелый из рабов и убийц на службе у Раутоса Хиванара. И ни тебе, Тегол Беддикт, ни тебе, Бугг, не следует меня бояться. 
Уничтожьте ублюдков. Всех до единого. Уничтожьте их всех. 
Похоже, Орбин Правдолов что-то такое прочитал у него в глазах – его круглое, покрытое потом лицо сделалось совершенно белым.
Венитта Сатада это позабавило. Что, Орбин, поймал наконец правду? 

С обоих краев черного грозового фронта по небу скользили отдельные серые тучки и тянули за собой косые дождевые полотнища. По всей холмистой равнине впадины и склоны были покрыты зеленью – лоскутным одеялом из мха, лишайника и матово блестящей травы. На вершине ближайшего холма валялась ногами кверху туша убитого ударом молнии дикого бхедерина, с которой наспех посрезали мясо. На одном копыте сидела насквозь промокшая ворона. Кишки животного тянулись вниз по склону, мимо которого проезжал сейчас Брол Хандар со своим отрядом.
Оул’даны бежали. Умерших от ран воинов хоронили, присыпав камнями, и могильные кучки отмечали сейчас для преследователей путь, по которому отступает племя. Только в этом не было особой необходимости – с началом дождей за бегущими оставалась широкая полоса слякоти. Подобная нехарактерная беспечность вызывала в наместнике все большее беспокойство, хотя, быть может, Биватт и права – череда прокатившихся по равнине гроз, что для этого времени года совсем не свойственно, попросту застала Красную Маску врасплох. Скрыть следы многотысячного войска, их семей и стад, которые они гнали за собой, невозможно. Это обстоятельство, как и кровопролитная, катастрофическая битва на Предегаре, свидетельствовали, что Красная Маска тоже способен ошибаться; не исключено, что предводителю оул’данов приходится сейчас бороться со зреющим в его народе недовольством.
Однако всему этому следовало как можно быстрее положить конец. По неизвестной причине обозы с припасами из Дрена перестали их догонять. Как раз сегодня Биватт отправила сотню синецветских копейщиков обратно по собственным следам в надежде, что им удастся отыскать отставшие телеги и их эскорт. Пища вот-вот должна закончиться, а никакая армия, пусть даже хорошо обученная и морально стойкая, не способна сражаться на пустой желудок. Разумеется, изобильные пиршества в виде целых стад родара и миридов ждали их впереди. Требовалась лишь битва. Красная Маска и оул’даны должны быть уничтожены.
Набежавшая туча принесла с собой ледяной дождь, для этого времени года – поразительно холодный. Брол Хандар и его тисте эдур ехали сквозь него молча. На родине дожди совсем другие – мягкие, больше похожие на легкую водяную дымку. Здесь же ливень хлестал наотмашь: десяток-другой ударов сердца – и ты уже промок насквозь. Мы здесь чужие. 
И не мы одни. 
Время от времени им попадались странные каменные курганы, на которых были намалеваны белым жутковатые рожи, а в щелях между камней торчали необычные приношения – клочья волчьей шерсти, зубы, клыки неведомых животных, рога, покрытые затейливой резьбой. И все это принадлежало не оул’данам – шедшие с войском Биватт разведчики из местных уверяли, что никогда не видели ничего подобного.
Вероятно, какие-нибудь кочевники из бесплодных степей на востоке – однако когда Брол Хандар предположил это вслух, атри-преда лишь покачала головой. Она что-то знает. Очередной треклятый секрет. 
Дождь прекратился, теперь они ехали под палящим и парящим солнцем, окутанные густым ароматом влажного мха.
Полоса утоптанной грязи оставалась справа. Приближаться было нежелательно, чтобы не окунуться в вонь навоза и человеческих испражнений, – запах, который для него теперь ассоциировался с отчаянием. Мы устраиваем тут свои войнушки, оставляя за собой лишь отвратительный аромат страданий и лишений. Разве нам тесно на этих огромных равнинах? Неужели от кого-то убудет, если мы попросту разойдемся восвояси? И положим конец всем этим раздорам из-за земель, которыми, Отец Тень не даст мне солгать, все равно никто не владеет. Обладание – игра, которую мы придумали для себя, но она ничего не значит для почвы и камней, для травы и для тех созданий, что бродят по равнине в жалких попытках выжить. 
Сверху бьет молния. Попадает в дикого бхедерина, и тот едва не разлетается на куски, будто жизнь для него – слишком тяжкий груз. 
Мир достаточно жесток сам по себе. Ему не нужна еще и наша, сознательная жестокость. Празднество собственной испорченности. 
Навстречу галопом несся высланный вперед разведчик. Брол Хандар поднял руку, приказывая отряду остановиться. Молодой воин ловко осадил коня прямо перед ним:
– Наместник, они вышли на К’усон Тапи! Не стали его обходить – теперь они у нас в руках!
К’усон Тапи – это название сохранилось лишь на очень старых летерийских картах; сами слова были столь древними, что их смысл оказался безвозвратно утерян. Дно давно пересохшего внутреннего моря или огромного соляного озера. Совершенно плоское, ни одной возвышенности на целые лиги впереди – во всяком случае, если верить картам.
– И далеко до этого К’усон Тапи?
Разведчик поднял взгляд на небо, сощурился на солнце, уже сместившееся к западу.
– Мы будем там еще до заката.
– А оул’даны?
– Углубились почти на лигу от бывшей береговой линии, наместник. Там, куда они направляются, не растет никакая трава – их стадам теперь конец! И им самим – тоже.
– Дождь до К’усон Тапи уже докатился?
– Еще нет, но он движется в ту сторону. Глина сделается скользкой – они не смогут использовать против нас свои повозки.
Надо полагать, это относится и к коннице – с обеих сторон. 
– Поезжай дальше к колонне и доложи обо всем атри-преде, – приказал Брол Хандар разведчику. – Мы будем ждать ее на берегу.
Отсалютовав по-летерийски – эдур, что помоложе, быстро переняли у них эту манеру, – разведчик пришпорил коня.
Что же ты такое творишь, Красная Маска? 

Бóльшую часть дня атри-преда Биватт пыталась убедить себя, что увиденное – не более чем фокус утомленного, перегруженного сознания, свойство глаза выискивать знакомые формы там, где на самом деле ничего нет, и радостно подсовывать их трепещущему воображению. С первыми лучами рассвета она вышла из палатки и встала перед курганом – одной из череды загадочных конструкций, которые стали им попадаться по мере продвижения на восток. Демонические физиономии, нанесенные белой краской на относительно плоских поверхностях огромных валунов. Приношения в нишах и щелях между грубо наваленными камнями.
Два дня назад они разобрали один такой курган, чтобы обнаружить внутри… да практически ничего. Просто плоский камень, а на нем грубо выломанный кусок выветренного дерева. Казалось бы, оказавшийся здесь случайно, только Биватт знала, что это не так. Давным-давно, в день, когда о северный берег разбивались волны яростного шторма, она смотрела на ряды вытащенных на песок боевых каноэ без носов. И сделаны они были из того же самого дерева, что и это – найденное внутри кургана посреди оул’данской равнины.
Стоя сегодня перед очередным курганом, когда заря едва затеплилась на небесах, с которых потоком лились серые струи дождя, она случайно подняла взгляд. И увидела сквозь водяную пелену сгусток тени в форме человека, только побольше размером, шагах в двадцати – или даже тридцати – от себя. Силуэт не двигался, словно наблюдая за ней. Кровь застыла в жилах атри-преды, а ливень внезапно стал холодным, как море, вгрызавшееся тогда в северный берег.
Налетевший порыв ветра на мгновение сделал стену дождя совершенно непрозрачной. Когда ветер утих, силуэта уже не было.
Вот только холод в жилах никуда не делся, как и ощущение оценивающего ее почти нечеловеческого взгляда.
Призрак. Случайная форма, созданная ее сознанием, порождение дождя, ветра и неверной зари. Неправда, он действительно там был. Наблюдатель. Один из тех, кто построил курганы. 
Красная Маска. Я сама. Оул’даны, летерийцы, тисте эдур – мы сражаемся на этих равнинах. Полагая, что кроме нас в смертельной игре никто не участвует. Что единственные ее свидетели – стервятники, койоты и щиплющие траву антилопы, которые смотрят, как войска день за днем тянутся мимо. 
Но мы здесь не одни. 
Мысль эта ее пугала. Она засела глубоко внутри, как бывает у детей, словно страх поселился в сознании, пока еще не способном самостоятельно от него избавиться – будь он порождение сна, кошмара, фантазии или ужаса перед неизвестным, неподвластным пониманию. Она чувствовала себя сейчас таким ребенком.
Их там были тысячи. Никак не меньше. Но как же им удалось спрятаться? Как получилось, что они скрывались все это время, оставаясь невидимыми ни для нас, ни для оул’данов? 
Быть может, Красная Маска что-то знает. И сейчас, в союзе с неведомыми пришельцами с моря, заманивает нас в ловушку. Чтобы уничтожить. 
У нее есть все основания бояться.
Осталась всего одна битва. У обеих армий уже не хватит сил на что-то еще. И если только убийца магов не проявит вновь свои чудовищные умения, летерийцы победят в этой битве. Высланный Бролом Хандаром разведчик принес поразительную весть – Красная Маска вывел свое войско на К’усон Тапи, а на плоском дне мертвого моря помех для магии не будет. Красная Маска больше не хочет тянуть. Когда армии сойдутся на К’усон Тапи, все будет решено. Конец бегству, конец засадам – даже кечра будет негде спрятаться. 
Внемли мне, Странник. Если ты бог летерийцев – пусть в решающий день не будет никаких неожиданностей. Умоляю. Даруй нам победу. 
Колонна продолжала марш к древнему берегу мертвого моря. Над горизонтом впереди собирались тучи. Потоки дождя лились на покрытые соляной коркой глину и высохший ил. Сражаться придется в грязи, от конницы толку в таких условиях нет – никакая лошадь не сможет опередить смертельную волну атакующей магии. Летерийские солдаты и оул’данские воины скрестят мечи и будут умирать там, где стоят, – пока не окажется, что на ногах осталась лишь одна из сторон – победители.
Скоро все закончится. Все.

С самого полудня Красная Маска неустанно подгонял людей, стремясь вывести их на морское дно, чтобы успеть обогнать надвигающиеся тучи. Лига, еще одна – под палящим солнцем, сквозь воздух, уже трепещущий в преддверии грозы. Затем он дал команду остановиться, но деятельность на этом не прекратилась. Ток Анастер смотрел, – сперва с недоумением, затем со все возрастающим удивлением и, наконец, с восхищением – как оул’данские воины отложили оружие, сбросили доспехи и присоединились к старикам и всем остальным, кто сейчас снимал с повозок навесы и извлекал наружу все шкуры до последнего кусочка.
Сами повозки тоже были разобраны на части, разломаны настолько, что остались лишь огромные колеса на осях – их использовали, чтобы перемещать доски. Растянули шкуры и холстину, прибили колышками к земле, колья целиком загнали вглубь. Выложили деревянные мостки – все они сходились у основания единственной повозки, которую не стали разбирать целиком, а подняли на столбах из связанных вместе древков пик, так, что получилась платформа.
Натянутые шкуры и ткань образовывали ряды, за каждым рядом оставались площадки, вымощенные плетеными матами – они прежде служили внутренними перегородками для типи. Однако этой ночью никому не предстоит спать под кровлей. Все строительство служило одной-единственной цели – они готовились к грядущей битве. К последней битве. 
Красная Маска намеревался занять оборону. И, соответственно, приглашал Биватт и ее армию пойти в наступление, для которого людям и тисте эдур потребуется пересечь открытую равнину – сидя на коне, Ток обозревал лихорадочные приготовления, время от времени поглядывая на северо-запад, на приближающиеся грозовые тучи, – равнину, которая к тому времени превратится в море грязи.
Возможно, она решит выждать. На ее месте я бы так и поступил.  Выждать, пока дожди не прекратятся, пока равнина вновь не затвердеет. Однако Ток подозревал, что ей не хватит выдержки. Это правда, что Красной Маске уже никуда не деться, но у оул’данов были стада – тысячи животных, которых сейчас забивали, – так что Красная Маска мог не торопиться. У его воинов еды в достатке, а вот Биватт и ее армия оказались перед лицом настоящего голода. Ей самой требуется все это мясо, однако чтобы его получить, надо пройти сквозь оул’данов; она просто вынуждена уничтожить ненавистного врага.
И потом, она может оказаться не столь робкой, как полагает Красная Маска, когда дело дойдет до битвы. В конце концов, у нее есть маги.  Да, их осталось не так много, и тем не менее они представляли серьезную угрозу – вполне достаточную, чтобы склонить чашу весов в свою сторону.
Воины Красной Маски будут стоять на островках сухой земли. Недостаток такой позиции – несмотря на то, что позади имелись площадки для резерва – полная невозможность для отступления. Следовательно, это будет последняя битва, в которой они либо победят, либо умрут. Планировал это ли Красная Маска с самого начала? Едва ли. Предегар оказался катастрофой. 
Подъехал Торант. Лицо его опять не было раскрашено, по всему лбу пламенели прыщи.
– Море снова оживет! – воскликнул он.
– Вряд ли, – отозвался Ток.
– Но летерийцы все равно в нем потонут.
– Холстина, Торант, тоже быстро намокнет. И не забудь про магов.
– Для этих трусов у Красной Маски есть Хранители!
– Для трусов? – переспросил Ток, которого позабавила эта мысль. – Просто потому, что вместо мечей они воюют магией?
– Да, прячась при этом за спинами солдат. Они не заботятся о славе. О чести!
– Верно: единственное, о чем они заботятся, – победа. А о славе и чести можно будет поговорить и потом. Эта возможность и есть самая сладкая награда для победителей.
– Ты говоришь так, словно сам один из них, мезлан. Потому-то я тебе и не доверяю – и в битве не отойду от тебя ни на шаг.
– Сочувствую тебе всей душой. В конце концов, моя задача – охранять детей. К схватке мы даже не приблизимся. – До тех пор, пока схватка сама не приблизится к нам, а этого не избежать. 
– Я найду славу в том, чтобы перерезать тебе, мезлан, твою жалкую глотку в тот момент, когда ты бросишься бежать. Я вижу, ты слаб душой. Видел с самого начала. Ты сломлен. Лучше бы ты умер вместе со своими соратниками.
– Возможно. По крайней мере, мне не пришлось бы тогда выслушивать мнение о себе молокососа без единого волоска на подбородке, если не считать прыщей, конечно. Да ты, Торант, поди, и женщины-то еще познать не успел?
Взгляд юного воина на мгновение вспыхнул злобой, потом он медленно кивнул:
– Правду говорят, мезлан, – твои зазубренные стрелы всегда летят в цель.
– Это что, Торант, метафора? Что это тебя вдруг на поэзию потянуло?
– Ты что же, и песен наших никогда не слушал? Решил остаться глухим к красоте Оул’дана, и в глухоте своей ослеп на свой единственный глаз. Мы древний народ, мезлан!
– Глухой, слепой – вот только, увы, пока не немой.
– Онемеешь, когда я перережу тебе глотку!
Что ж, подумал Ток, крыть-то и нечем.

Красная Маска долго дожидался этого дня. И никакой старец-ренфайяр со своими проклятыми секретами больше не затаился наготове, чтобы все разрушить. Об этом Красная Маска позаботился собственноручно. Он не переставал вспоминать лицо старика – выпученные глаза, набухшие вены, вывалившийся язык, морщинистое лицо поверх сжимающих его горло рук сначала синеет, потом покрывается смертельной бледностью. Горло оказалось совсем слабеньким, тонким, словно тростинка, хрящи под пальцами смялись, как папирусный свиток. Но он еще долго не мог его выпустить, даже когда старый придурок окончательно издох.
Детских воспоминаний слишком много, они проникли в руки, превратили пальцы в удавов, им было мало схватить просто безжизненную плоть – нет, они жаждали смертного холода, который приходит еще не скоро после того, как отлетела душа. Конечно, дело не только в этом. Старик вообразил себя хозяином Красной Маски, его наместником, если использовать летерийский язык, – тем, кто стоит за спиной вождя, готовый в любой момент набрать в легкие побольше воздуха и выдохнуть слова, в которых ужасная правда, – слова, которые уничтожат Красную Маску, а вместе с ним и его шансы привести оул’данов к победе.
Теперь время настало. Он увидит голову Биватт на острие пики. Увидит грязь, а в ней – тысячи трупов летерийцев и тисте эдур. Услышит радостные крики кружащих над ними ворон. А сам будет стоять на деревянной платформе свидетелем всему. Тому, как покрытые чешуей Хранители, что нашли его, избрали его, разорвут в клочья неприятельских магов, выкосят наступающие ряды…
Перед мысленным взором снова встало лицо старика. Поначалу он наслаждался этим зрелищем, однако теперь никак не мог от него отделаться. Он видел его засыпая; видел сейчас в каждой из собравшихся над головой туч – синюшно-бледных, холодных, словно сталь. А он-то думал, что избавился наконец от старого дурака и его давящего взгляда – так отец смотрит на непутевого сына, словно ничего из сделанного им никуда не годится, не может считаться истинно, в извечном смысле оул’данским .
Красная Маска вскарабкался на платформу. Вокруг кипела работа. На поясе у него висел кадаранский кнут. На кожаной перевязи – ригта. Оружие, с которым давным-давно был рожден наш народ. Разве оно недостаточно оул’данское? Разве я не такой же, как остальные ренфайяры? Как собравшиеся вокруг меня воины? Не смотри на меня так, старик. Нет у тебя на это права. Ты никогда не был таким, каким стал я, – взгляни на моих Хранителей! 
Хочешь послушать мою историю, отче? 
Хотя нет. Ты же мертв. А я все еще ощущаю в руках твое хрупкое горло – а, нет, это лишнее. Такие подробности знает только старик. Загадочным образом скончавшийся в собственной палатке. Последний из старейшин ренфайяров, кто знал – о да, он знал! – моего отца, его родичей и детей, которых они вырастили. 
Почему годы не затмили твой разум, старый болван? Что тебе стоило превратиться в такую же дряхлую развалину, что и остальные? Зачем тебе понадобился ясный взгляд? Хотя больше он тебе не нужен. Теперь перед ним лишь тьма и камень. Твой острый ум догнивает в черепе, вот и все. 
Оставь меня! 
Упали первые капли дождя, и Красная Маска поднял голову в небо. Капли колотили, разбиваясь о маску, о чешуйчатую броню, скрывающую ужасную правду. Я неуязвим. Неприкасаем. Завтра мы уничтожим врага. 
Хранители об этом позаботятся. Разве не меня они избрали? Они даруют славу, и никто, кроме меня, ее не заслужил! 
Клянусь вашими глазами ящеров, к’чейн че’малли, победа будет за мной! 
Где-то в глубине туч принялся беспорядочно лупить в свои громовые тарелки глухой барабанщик. Духи оул’данов ринулись с небес на землю, обнажив кривые сверкающие мечи.

Глава двадцатая

Мы живем в ожидании
Самого драгоценного:
Нашего ясноглазого бога,
Который спустится в грязь
Наших жизней
Со своей соломенной
Метелкой
И с радостной улыбкой
Сметет в угол
Кучу наших грехов,
Истертые возражения,
Которые мы выплевываем в утро
С каждым восходом.

Мы живем в ожидании да
В драгоценном безделье,
Добродетели наши хладнокровны.
Мы сеем семена грязи
В теплую почву жизни.
В руках холодное железо
Оружия,
И с радостным ответом
Мы насыщаем землю
Под чистыми небесами
Кровью нашего бога,
Которой плюемся и тошним
В праведном отвращении.

«Наш ожидающий бог» 
Кормор Фурал 

Башни и мосты, тонкие, словно кости скелета, и никаких признаков того, что их возвели чьи-то руки, что это работа ума и целенаправленной воли. Конструкции, вздымающиеся вверх, в дымку едва заметного света, кажутся совершенно естественными – необработанные формы, грубая, костлявая элегантность. Бродя между их хрупких оснований, теряешь всякое чувство пропорции, всякое представление о мироустройстве. Воздуха нет, только вода. Света тоже нет, но есть способность видеть без света – неестественный мистический дар. Дар, позволяющий разглядеть эти башни и арки мостов, столь тонкие и высокие, что, кажется, вот-вот опрокинутся прямо в яростные водовороты течений.
Брутен Трана, выдернутый из тела, в котором просуществовал всю свою жизнь, блуждал сейчас по дну океана. Подобного он не ожидал. Видения и пророчества подвели их всех, и в первую очередь – Ханнана Мосага. Брутен подозревал, что окажется в чуждом, неожиданном для себя месте, быть может – в мифическом царстве. В краю, где обитают боги и демоны, а бессмертно-равнодушные стражи стоят на часах у давным-давно мертвых цитаделей.
«Куда не достигают лучи солнца».  Даже если он запомнил не слишком точно, суть мрачного пророчества заключалась именно в этом. Он же был всего лишь воином тисте эдур – теперь еще и лишенным плоти, а дух его держался только на неразумном упрямстве, столь же неумолимом, как и любой страж.
Поэтому он шел; он мог опустить глаза и видеть свои ноги, собственное тело; мог поднять руку и коснуться лица, потрогать распущенные волосы, которые развевались сейчас по течению, словно нити водорослей. Он мог ощущать холод воды и даже ее чудовищное давление, от которого в сем мрачном мире не избавиться. Однако здесь не было ни тропинок, ни дорог – ничего, что указывало бы ему маршрут между каменных сооружений.
Гнилые корабельные доски рассыпались облаками праха у него под ногами. Ржавые гвозди отлетали в сторону. Какие-то кусочки, быть может, осколки костей, скользили, пританцовывая, над глинистым дном, увлекаемые течением в разные стороны. Проклятием этого мира, и вообще всех миров, был распад. Все, что ломалось, что терпело неудачу, в конце концов упокаивалось где-то на дне, терялось во мраке. И речь не только о кораблях и тех, кто на них плывет. Киты, дхенраби, мельчайшие рачки. Планы, схемы, грандиозные замыслы. Любовь, вера, честь. Амбиции, похоть, злоба. Он мог зачерпнуть все это рукой со дна и смотреть, как вода уносит содержимое ладони прочь, вот оно на мгновение сверкнуло в водовороте – и снова исчезает безвозвратно.
Быть может, это и есть истина, которую он должен познать, – разумеется, если исходить из того, что он вообще для чего-то нужен, а поддерживать это чувство, сказать по правде, становилось все сложней. Волны отчаяния накатывали на него, проходили насквозь, вырывались наружу из глубин его собственной души.
Он заблудился.
Что я ищу? Кого? Я не помню. Быть может, я проклят? Умер и теперь обречен на скитания? Быть может, башни обвалятся сейчас на меня и я тоже превращусь в изуродованный обломок, погруженный в ил и грязь? 
Я – тисте эдур. По крайней мере, это я помню. Я лишился истинного тела, может статься, навсегда. 
И все равно что-то, некий инстинкт шаг за шагом гнал его вперед. Существовала цель, требующая свершения. Он ее найдет. Обязан найти. Она как-то связана с Ханнаном Мосагом, который его сюда и отправил, – это, как и слабые отголоски пророчества, он еще помнил.
И все равно чувствовал себя ребенком, оказавшимся в плену бесконечного сна, когда ищешь знакомое лицо и не можешь найти собственную мать, она где-то здесь, но не знает про тебя, а если бы и знала, ей было бы все равно. Именно такой страх и сидит в самом сердце подобных снов – там, где любовь оборачивается мертвечиной, ложью, наихудшим из предательств. Брутен Трана понимал истинную природу такого страха, скрывающуюся за ним слабость – и тем не менее был перед ним бессилен.
Он шел и шел, пока жуткие монументы наконец не остались позади. Возможно, временами он плакал, хотя слез своих, конечно, не чувствовал – они были одно целое с океаном, – но он точно издавал приглушенные всхлипы, от которых уже саднило горло. Временами он спотыкался и падал, погружаясь руками в мутный ил, а потом с трудом поднимался на ноги – так сильно его трепали придонные течения.
И это, похоже, продолжалось очень и очень долго.
Пока наконец что-то не проступило сквозь тьму впереди. Угловатая форма, нечто напоминающее огромную кучу мусора, – обломки кораблекрушений, мертвые ветви, что-то в таком роде. Брутен Трана заковылял поближе, стараясь понять, что перед ним.
Дом. Окружен невысокой стеной из черного камня, из такого же, из какого он сделан сам. В саду – мертвые деревья, толстые, приземистые стволы, вспученные корнями кучи земли у подножий. Извивающаяся тропка ведет от ворот к крыльцу из трех просевших, истертых ступеней, за ним – ниша с узкой дверью. По обе стороны от входа – квадратные окна, наглухо закрытые пластинчатыми ставнями. Угол справа закруглен – там возвышается приземистая башенка с плоской крышей. На верхнем этаже – небольшое окошко со шторами, освещенное изнутри неясным желтым светом, дергающимся, колеблющимся.
Дом. На дне океана. 
И, похоже, кто-то сейчас в нем есть. 
Брутен Трана осознал, что стоит у ворот, глядя на извилистую мощеную дорожку, что ведет к крыльцу. От куч по обе стороны от дорожки поднимаются клубы ила, словно земля там кишит червями. Теперь, оказавшись ближе к дому, он видел, что стены его поросли клочьями плотной зеленой плесени и что преобладающее здесь течение – то самое, которое навалило сбоку от дома гору мусора, – потрудилось и в саду, выворотив одно из мертвых деревьев и размыв его земляную кучу, пока от нее не осталась лишь россыпь обросших ракушками камней. Дерево привалилось к стене дома, с его бесплодных ветвей свисали извивающиеся в потоке пряди водорослей.
Я не это искал.  Осознание пришло к Брутену Тране с внезапной ясностью. И тем не менее… он бросил на башню еще один взгляд, как раз вовремя, чтобы заметить, как свет в окне потускнел, словно источник его удаляется, и погас совсем.
Брутен Трана ступил на брусчатку.
Течение здесь оказалось сильней, оно словно пыталось сбросить его с дорожки, однако какой-то инстинкт подсказал тисте эдуру, что оступиться в этом дворике – идея не самая лучшая. Пригнувшись, он зашагал вперед.
Когда добрался до ступенек, его толкнуло внезапно изменившимся потоком, он поднял голову и обнаружил, что дверь открыта. Застывшая на пороге фигура выглядела крайне необычно. Высокая, как и тисте эдур, однако худая настолько, что казалась истощенной. Светло-бежевая кожа – тонкая и складчатая, вытянутое худое лицо исчерчено морщинками. Пепельного цвета глаза с вертикальными зрачками.
Существо – мужчина – было одето в прогнившие, выцветшие шелка, сквозь которые просвечивало почти все, в том числе дополнительные суставы на руках и ногах, а также грудь, способная, судя по всему, складываться посередине. И ребра – слишком много ребер, под обычными ключицами виднелась еще пара, поменьше. Волосы – не более чем отдельные пряди на пятнистом черепе – течение шевелило, словно паутину. В одной руке мужчина держал светильник, в него был вправлен камень, пылающий золотым огнем.
Зазвучавший в сознании Брутена Траны голос странным образом оказался почти детским по тембру.
– Сейчас что, подходящая ночь для духов?
– А сейчас что, ночь? – ответил ему Брутен Трана.
– А разве нет?
– Не знаю.
– Ну, сказать по правде, – улыбнулась фигура на пороге, – я тоже. Не желаешь войти? Этот дом давно уже не видел гостей.
– Я шел не сюда, – неуверенно сказал Брутен Трана. – По-моему…
– Это верно, но сейчас все равно самое время перекусить. Кроме того, зачем-то ведь поток тебя сюда принес. Случайный дух этот дом вряд ли найдет. Тебя сюда привели, друг мой.
– Зачем? И кто?
– Дом, разумеется. Что касается «зачем»… – Мужчина пожал плечами, затем отступил на шаг и сделал приглашающий жест. – Прошу тебя, присоединяйся. У нас есть вино – как ни странно, сухое.
Брутен Трана поднялся по ступенькам и шагнул через порог.
Дверь сама собой закрылась у него за спиной. Они стояли в узком коридоре, впереди он раздваивался.
– Меня зовут Брутен Трана, я – тисте эдур из…
– Да, да, конечно. Из империи Увечного Бога. По крайней мере, одного из них. Император в цепях, народ в рабстве. – Мужчина, который вел его сейчас по коридору направо, бросил взгляд через плечо. – Это я про тебя, эдур, летерийцы в рабстве у гораздо более жестокого господина.
– У денег.
– Блестящая догадка! Именно.
Они остановились перед дверью в закругленной стене.
– Она ведет в башню, – предположил Брутен Трана. – Туда, где я видел ваш фонарь.
– Совершенно верно. К сожалению, там единственная комната, размером подходящая моей гостье. К слову, – он шагнул поближе, – прежде чем мы войдем, должен кое о чем предупредить. У моей гостьи имеется одна слабость – да и у кого из нас их нет? В общем, вышло так, что присматривать, так сказать, за этой ее слабостью выпало сейчас мне. Ну да, скоро это закончится, рано или поздно все кончается, – но пока дела обстоят именно так. Таким образом, тебе не следует отвлекать мою гостью от того, чем я ее уже отвлекаю. Ты меня понял?
– В таком случае мне, возможно, лучше вообще не входить.
– Чушь. Условие, Брутен Трана, только одно. Тебе не следует упоминать о драконах . Никаких драконов – понятно?
Тисте эдур пожал плечами.
– Подобная тема мне даже в голову не приходила…
– В известном смысле – приходила, да и не ушла никуда. Дух Эмурланиса. Скабандари. Отец Тень. Мысли о нем преследуют тебя, как и остальных тисте эдур. Вопрос этот, видишь ли, довольно чувствительный. И для тебя, и для моей гостьи. Я должен положиться на твою выдержку, иначе возможны сложности. Причем катастрофические.
– Я постараюсь, сударь. Как, к слову, ваше имя?
Мужчина положил руку на дверную защелку.
– Имя мое, Брутен Трана, никому знать не следует. Лучше, если ко мне обращаются одним из многочисленных титулов. Летерийский вполне подойдет. Они зовут меня Кастетом.
Откинув защелку, он распахнул дверь.
За ней оказался огромный круглый зал – слишком большой по сравнению с башенкой, стену которой Брутен Трана видел снаружи. Потолок, если он и здесь и был, совершенно терялся в сумраке. До противоположного конца зала – по меньшей мере шагов пятьдесят по каменным плитам пола. Там, у круглой стены, имелось возвышение, усыпанное грудами подушек, мехов и шелковых покрывал, а на самом его краю, положив руки на бедра и наклонившись вперед, восседала гигантская фигура. Демоница или что-то в этом роде, цвет кожи такой же, что и у Кастета, однако натянута эта кожа на могучие мышцы и широченный скелет. Ладони поверх колен непропорционально огромны даже для столь крупного тела. Длинные неопрятные волосы свисают по обе стороны грубо вылепленного лица с глубоко посаженными глазами – столь глубоко, что свет фонаря лишь едва отражается на самом дне черных колодцев, скрытых между бровями и скулами.
– Вот и моя гостья, – негромко произнес Кастет. – Кильмандарос. Поверь мне, Брутен Трана, она очень мила… если ее отвлечь. Пойдем, ей не терпится с тобой познакомиться.
Они приблизились, шаги отдавались гулким эхом в зале, где, кажется, не было воды. Кастет направился чуть в сторону, к низенькому мраморному столику, на котором стояла пыльная бутыль с вином.
– Радость моя, – воскликнул он, – посмотри, кого дом привел к нам в гости!
– Пусть поскорей набьет себе пузо и проваливает, – проворчала гигантская женщина. – Я уже почти нашла решение, недомерок ты мой.
Теперь Брутен Трана видел, что на каменных плитах перед ней рассыпано множество небольших костей, со всех сторон покрытых тонкой резьбой. На вид казалось, что кости валяются безо всякого порядка, словно их только что высыпали из мешка, однако Кильмандарос всматривалась в них с самым пристальным вниманием.
– Почти нашла, – повторила она.
– Как интересно, – обрадовался Кастет, который тем временем извлек неизвестно откуда третий кубок и наполнил его янтарным вином. – Так что, удвоим ставки?
– Разумеется, почему нет? Ты и так задолжал мне сокровища сотни тысяч империй, дорогой мой Сеш…
– Кастет, радость моя.
– Дорогой мой Кастет.
– По-моему, это ты мне их должна, матушка.
– Если и так, то совсем ненадолго, я ведь вот-вот найду решение, – откликнулась она, потирая огромные ладони. – Какая с твоей стороны глупость – удвоить ставки.
– Увы, я слишком азартен, – вздохнул Кастет и подошел к Брутену Тране, чтобы вручить ему кубок. Встретившись с тисте эдуром взглядом, он подмигнул. – Однако песок в реке продолжает течь, матушка, – добавил он. – Лучше бы тебе поторопиться.
На возвышение обрушился огромный кулак:
– Хватит меня нервировать!
Эхо от удара затихло далеко не сразу.
Кильмандарос наклонилась еще ниже, хмуро вглядываясь в рассыпанные кости.
– Этот принцип, – прошептала она, – я его почти уже нашла. Почти нашла…
– Я сегодня чувствую себя необычно щедрым, – сообщил Кастет, – так что мог бы остановить песчинки… на некоторый срок. Чтобы мы могли оказать нашему гостю достойный его прием.
Гигантская женщина подняла голову, на лице ее неожиданно нарисовалось хитрое выражение:
– Прекрасная идея, Кастет. Давай же!
Тот взмахнул рукой – и колеблющийся свет фонаря вдруг прекратил колебаться. Все вокруг застыло, причем Брутен Трана вряд ли смог бы объяснить, в чем именно это заключается, – в конце концов, ничего же не изменилось? И тем не менее в глубине души он каким-то образом понимал, что песчинки, о которых говорил Кастет, – это само время , его движение, его бесконечный поток. Кастет только что остановил время, просто махнув рукой.
Во всяком случае, внутри этого зала. Не во всем же мире? Хотя…
Кильмандарос с довольной ухмылкой откинулась назад, ее маленькие глазки уставились на Брутена Трану.
– Понимаю, – кивнула она. – Дом его предвидел.
– Для Азатов мы не более чем мелькающие сновидения, – согласился Кастет. – Однако пусть даже наше скорбное существование в некотором смысле и представляет собой всего лишь краткую мысль, кое на что мы можем пригодиться.
– От некоторых пользы больше, чем от других, – пренебрежительно откликнулась Кильмандарос. – Этот тисте эдур, – она махнула огромной, покрытой шрамами рукой в его сторону, – годится мало на что, с какой стороны ни посмотри.
– Азаты видят в каждом из нас то, матушка, чего мы сами увидеть не способны. Быть может, и во всех  нас вместе.
Та недовольно фыркнула.
– По-твоему, это дом меня отпустил? Это лишь показывает, как ты наивен, Кастет. Даже Азатам вечно меня не удержать.
– Удивительно, что он вообще тебя удерживал, – заметил Кастет. Брутен Трана осознал, что разговор между этой парочкой катится сейчас по привычной, глубокой колее.
– Этого никогда бы не случилось, – очень тихо сказала Кильмандарос, – если бы он меня не предал…
– Полно, матушка. Я не пылаю особой любовью к Аномандру Пурейку, но давай будем справедливы. Он тебя не предавал. Если быть точным, это ты  ударила ему  в спину…
– Чтобы упредить его собственное предательство!
– Аномандр всегда держит слово, матушка. Никогда его не нарушал и никогда не нарушит.
– Скажи об этом Оссерку!
– Который тоже имел привычку «упреждать» неизбежные предательства Аномандра?
– А Драконус?
– А что Драконус, матушка?
Кильмандарос что-то проворчала в ответ, но так тихо, что Брутен Трана не расслышал ее слов.
– Наш гость из тисте эдур ищет место Имен, – сказал Кастет.
Брутен Трана встрепенулся. Ну конечно!  Это правда – причем он сам о ней понятия не имел до этих негромких слов Кастета. Место Имен. Имен богов. 
– Значит, что-то произойдет, – откликнулась Кильмандарос, возбужденно ерзая, ее взгляд раз за разом возвращался к разбросанным по полу костяшкам. – Значит, ему нужно запомнить этот дом. Запомнить дорогу сюда – шаг за шагом, иначе ему предстоит вечно блуждать. И вместе с ним останутся навеки потерянными – так же, как и сейчас, – имена всех забытых богов.
– Его дух силен, – ответил Кастет, потом с улыбкой повернулся к Брутен Тране. – Твой дух силен. Прости меня – мы часто напрочь забываем о внешнем мире, даже в тех редких случаях, как сейчас, когда внешний мир сам  сюда заявляется.
Тисте эдур пожал плечами. Голова его кружилась. Место Имен.
– Что я там найду? – спросил он.
– Он уже не помнит, – пробормотала Кильмандарос.
– Дорогу, – ответил Кастет. – И не только ее. Но когда все закончится – для тебя, в том месте, – ты должен вспомнить дорогу, Брутен Трана, и пройти по ней без единой крупицы сомнения.
– Но, Кастет, за всю мою жизнь не было еще ни одной дороги, по которой я шагал бы без крупицы сомнения – да и хорошо еще, если только крупицы…
– Как это ни удивительно для потомка Скабандари, – вмешалась Кильмандарос.
– Я должен опять привести песчинки в движение, – неожиданно объявил Кастет. – Течение реки… матушка, костяшки снова требуют твоего внимания.
Выругавшись на каком-то незнакомом языке, она опять нагнулась и сощурилась над костяшками.
– Я ведь уже нашла, – забормотала она. – Почти нашла… была совсем рядом… так близко…
По залу разнесся негромкий звон.
Кулак снова обрушился на возвышение, на этот раз казалось, что эхо от удара никогда не утихнет.
Повинуясь незаметному сигналу Кастета, Брутен Трана осушил свой кубок – вино оказалось очень хорошим – и поставил его на мраморный столик.
Настала пора уходить.
Кастет проводил Брутена Трану в коридор. Бросив последний взгляд на зал, тисте эдур увидел Кильмандарос, которая, упершись в колени ладонями, сверлила его чуть поблескивающими глазками, похожими на две затерянные в небесах одинокие, умирающие звезды. Похолодев до мозга костей, Брутен Трана отвел глаза и последовал за сыном Кильмандарос дальше, к входной двери.
На пороге он на мгновение задержался, вглядываясь Кастету в лицо:
– В той игре, в которую вы играете, – скажи мне, этот порядок действительно существует?
Брови его собеседника поползли вверх.
– В расположении костей? Да будь я проклят, если знаю ответ. – Потом он вдруг улыбнулся. – Только наша порода тем и славится, что обожает  порядок.
– Даже несуществующий?
– А он что, не существует? – Улыбка сделалась заговорщической. – Иди, Брутен Трана, и не сбивайся с дороги. Ни в коем случае не сбивайся.
Тисте эдур шагнул на брусчатку.
– Как-нибудь не собьюсь, – пробормотал он. – Вот только найти бы эту самую дорогу.
Отойдя от дома шагов на сорок, он обернулся, однако не увидел ничего, кроме водоворотов, вздымающих илистые смерчи.
Исчез. Словно он мне лишь привиделся. 
Но ведь меня предупредили? Что-то насчет дороги? 
«Помни…» 
Он заблудился. Снова. Воспоминания покидали его одно за другим, яростные водяные вихри уносили их прочь.
Он опять развернулся и пошел, спотыкаясь на каждом шагу, к чему-то, что уже не мог извлечь из памяти, не мог даже вообразить. Туда, где кончается всякая жизнь? Безнадежный путь, вечный поиск исчезнувшей мечты?
Помни дорогу. Во имя Отца Тени, помни… что-нибудь. Все равно что. 

Там, где упали огромные глыбы льда, теперь пробились молодые рощицы. Ольха, топольки, кизил неровным кольцом окружили мертвый город мекросов. За деревьями тянулись луга, там же, где из травы поднимаются метелки мощных колосьев или купы красногубых маков, скрывались могилы, а в них – останки тысяч и тысяч жителей города.
Там и тут все еще возвышались на массивных деревянных опорах остатки домов. Другие здания давно уже покосились и рухнули, рассыпав утварь и мебель по наклонным улочкам. Везде, где только можно, пробивались сорняки и кустарник, а внутренности скелетов бывших зданий усыпали цветы, так что гигантские распростертые развалины поражали теперь буйством красок.
Он стоял, балансируя на упавшем столбе пыльного мрамора, с которого открывался подходящий вид – город слева, неровная граница из зеленеющих деревьев и могил справа. Взгляд его сияющих янтарных глаз упирался в точку на самом горизонте. Уголки большого рта, как обычно, опущены – казалось, эта часть его лица находится в постоянной войне с той радостью, что пылает в глазах. Глаза как у матери , он слышал не раз. Но все же не такие яростные, и это, возможно, тоже было частью дара, полученного им от отца, – как и рот, который, казалось, никогда не улыбнется.
От его второго отца, настоящего. Кровного. От того, кто навестил его, когда ему было лишь семь недель от роду. Пускай в городе мекросов отцом ему был человек по имени Арак Элаль – но существовал и еще один, чужак, пришедший вместе с желтоволосой заклинательницей костей, и это он отдал свое семя Менандор, матери Руда Элаля. Воспитавшие его имассы не привыкли закрывать глаза на подобные истины – и как же Менандор потом проклинала их за это!
«Все, что было нужно, я у Удинааса забрала! От него осталась оболочка, и ничего больше. Других детей у него уже не будет – он лишь пустая оболочка. Забудь про него, сын мой, – он только бесполезный смертный. Ничтожество!»  И сын отшатывался от жуткой требовательности, пылающей в глазах матери.
Теперь Руд Элаль вырос, даже мать ниже его на полголовы. Его каштановые волосы – длинные и незаплетенные, как принято у воинов бентракт имассов, – выцвели на солнце. На нем – темно-коричневый плащ из шкуры ранага, на самых кончиках мех светлее. Под плащом – мягкая рубаха из кожи лани. Штаны из оленьей кожи, толще и прочнее. На ногах мокасины до колен из кожи ранага.
Справа на шее шрам – им наградил его в предсмертном прыжке дикий кабан. Кости левого запястья были некогда сломаны и срослись неправильно, узловатые следы переломов виднелись сейчас под могучими сухожилиями. Однако рука от этого не ослабела; более того, она стала даже сильнее правой. Дар Менандор, необычная реакция на любую рану: тело словно стремилось отрастить на травмированном месте мощную броню, чтобы ранение больше никогда не могло повториться. Были и другие переломы, другие раны – жизнь среди имассов нелегка, и пусть они пытались предохранить его от опасностей, он им не позволял. Он жил с бентрактами и, следовательно, был бентрактом. Этот замечательный народ подарил ему свою любовь и свою дружбу. И он будет жить их жизнью, покуда только сможет.
Вот только… он чувствовал, что время это подходит к концу. И не оторвал взгляд от дальнего горизонта, даже ощутив, что она здесь, рядом с ним.
– Матушка, – произнес он.
– Опять имасский, – отозвалась она. – Говори на нашем языке, сын мой. На языке драконов.
На лице Руда Элаля отразилось еле заметное неудовольствие.
– Мы не элейнты, матушка. Эта кровь похищена. И не чиста…
– И тем не менее мы – дети Старвальд Демелейна. Понятия не имею, кто вложил тебе в голову подобные сомнения. Но в них – слабость, а для слабости сейчас не время.
– Сейчас не время, – повторил он за ней.
– Мои сестрицы! – фыркнула она.
– Да.
– Они хотят со мной разделаться. Как и с ним. Но ни в том, ни в другом своем замысле они не приняли во внимание тебя, сын мой. О, конечно, они знают, что ты уже вырос. Знают, какая в тебе сила. Но вот о том, какая в тебе воля, даже понятия не имеют.
– Как и ты, матушка.
Он услышал, как она глубоко вздохнула, и внутренне позабавился тому, насколько многозначительное наступило молчание.
И кивнул в сторону горизонта.
– Ты их видишь, матушка?
– Ерунда. Может, у них и есть шанс выжить, но я бы на него не поставила. Пойми, Руд, наступает такой момент, когда никто не может чувствовать себя в безопасности. Никто. Ни я, ни ты, ни твои драгоценные бентракты…
Он резко развернулся, и глаза его в эту минуту ничем не отличались от глаз матери – в них сверкали ярость и угроза. Она с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться, но он заметил и остался доволен.
– Я не позволю причинить им никакого вреда. Ты хотела познать мою волю, матушка? Теперь она тебе известна.
– Это глупость! Хуже того – безумие! Они даже и не живы…
– В их представлении – живы. И в моем тоже, матушка.
– А вновь прибывшие бентракты тоже разделяют твою благородную веру? – оскалилась она. – Ты что, не заметил презрения в их глазах? Отвращения, которое они испытывают к давно потерянным сородичам? Рано или поздно один из них произнесет все вслух – и иллюзия будет разбита вдребезги!..
– Никто ничего не произнесет, – возразил Руд, снова вглядываясь в даль, туда, где к развалинам города приближался отряд путников, в этом уже не оставалось никаких сомнений. – Тебя слишком давно не было видно, – добавил он. – Отвращение и презрение, все верно, но теперь ты увидишь у них в глазах еще и страх.
– Перед тобой? О, сын мой, как же ты наивен. А твои приемные сородичи хотя бы догадываются, что им следует прикрывать твою спину от пришельцев? Конечно же, нет – ведь тогда слишком многое станет явным, возникнут неудобные вопросы, а от имассов, которые задались целью узнать правду, так просто не отвертишься.
– Спину мне прикроют, – сказал Руд.
– Кто?
– Да уж не ты, матушка.
Она зашипела, словно рептилия.
– Когда мне успеть? В то время как сестры хотят меня убить? В то время как Финнэст окажется у него в руках и он обратит на нас свой взор?
– Если не ты, – обронил он, – то найдется кому.
– Разумней будет немедленно убить пришельцев, Руд.
– По-твоему, в таком случае у моих сородичей не возникнет вопросов?
– В живых, чтобы на них ответить, останешься только ты – что захочешь, то и скажешь. Убей новых имассов, убей этих высокомерных чужаков – и поторопись!
– Не собираюсь.
– Убей – или я сама их убью!
– Нет, матушка. Имассы – мой народ. Если ты прольешь кровь моих родичей – неважно кого – в день, когда придут Сукул и Шелтата, в день, когда за Финнэстом явится Силкас Руин, ты останешься одна. – Он покосился в ее сторону. Интересно, может ли белая кожа бледнеть? – Да, и это будет один и тот же день. Я был у Двенадцати Врат – я за ними постоянно наблюдаю, как ты и просила.
– И что же? – прошептала она одними губами.
– Куральд Галейн крайне беспокоен.
– Они рядом?
– Ты это знаешь не хуже меня – ведь мой отец с ними, разве не так? А ты можешь смотреть его глазами, когда тебе заблагорассудится…
– Все не так просто. – В ее голосе слышалась неподдельная горечь. – В последнее время он меня… удивляет.
Ты хочешь сказать – пугает? 
– Силкас Руин потребует Финнэст?
– Да! И мы оба знаем, что он с ним сделает, – а этого нельзя допустить !
Ты в этом уверена, матушка? А я, видишь ли, совсем не уверен. С недавних пор. 
– Силкас Руин может требовать что угодно. Может сколько угодно угрожать. Ты сама не раз говорила.
– Но если мы встанем плечом к плечу у него на дороге, ему не пройти!
– Да.
– Только кто прикроет тебе спину? 
– Достаточно об этом, матушка. Я велел им молчать, и не думаю, что они на что-нибудь решатся. Хочешь, назови это верой – но не в глубину их страха. Моя вера основана на глубине их… изумления.
Она уставилась на него, явно ничего не понимая.
Он не испытывал особого желания объяснять. Со временем поймет.
– Пойду поприветствую их, – сказал, снова обращая взгляд на приближающихся путников. – Пойдешь со мной, Менандор?
– С ума сошел? – Впрочем, в голосе звучало материнское восхищение, она никогда подолгу на него не сердилась. Возможно, все дело в той воздушной легкости, которую он унаследовал от отца, – легкости, которая запомнилась самому Руду с того единственного краткого визита. Легкости, которая незаметно проявлялась в чертах обычного, ничем не примечательного летерийского лица после того, как нахлынувшие на его обладателя боль или разочарование – да и любое другое неприятное чувство – исчезали, не оставив ни малейшего следа.
Руд понимал теперь, что легкость эта и была истинным лицом Удинааса. Ликом его души.
Отец, я жду не дождусь, когда снова тебя увижу! 
Его матери уже не было – во всяком случае, рядом с ним. Ощутив неожиданный порыв ветра, Руд Элаль поднял голову и увидел, как бело-золотая масса ее драконьего облика поднимается все выше и выше с каждым взмахом огромных крыльев.
Путники, все еще в трех сотнях шагов, разом остановились и тоже сейчас смотрели вверх – а Менандор взмыла еще выше, плавно скользнула на воздушном потоке, пока они не оказались прямо перед ней. И стремительно понеслась прямо на маленький отряд. О, как она любит припугнуть низшие создания!..
Случившееся следом за этим, вне всякого сомнения, изумило Менандор даже больше, чем Руда – а он не смог удержать удивленного восклицания, когда навстречу ей метнулись вверх две тени явно кошачьих очертаний. Ростом с крупного пса, они хлестнули по воздуху когтями – а пролетавшая прямо над ними Менандор инстинктивно поджала к брюху задние лапы, лихорадочно захлопав крыльями, чтобы уйти от опасности. Увидев, как она выгибает шею, каким гневом сверкают ее глаза – и действительно, вот ведь наглость! – Руд Элаль расхохотался и с удовлетворением увидел, что звук его смеха достиг ушей матери как раз вовремя, чтобы она сдержала свой гнев. До того момента, пока набранная огромной тушей скорость не пронесла ее мимо путников вместе с их бесстрашными зверушками. До того момента, когда обрушиваться на них сверху, распахнув пасть, чтобы залить наглых эмлава вместе с их хозяевами смертоносной магией, стало уже поздно.
Весы, на одной чаше которых лежала смертельная угроза, качнулись в противоположную сторону – чего Руд своим громким хохотом и добивался, – и Менандор полетела дальше, не обращая внимания на оставшихся позади, включая собственного сына.
Теперь он мог бы и улыбнуться, будь подобное свойственно его натуре. Поскольку знал, что мать его тоже сейчас улыбается. Радуясь, что сумела развеселить своего единственного сына, свое дитя, который, как и свойственно имассам, приберегал смех для ран, полученных в жестокой игре, имя которой – жизнь. Теперь даже те глубоко въевшиеся сомнения, которые оставила в ней сегодняшняя беседа, скоро сгладятся.
Хотя и ненадолго. А когда снова вернутся – это Руд тоже знал, – станут жечь ее, словно пламя. Вот только к тому моменту будет уже поздно. Более или менее. 
Он слез с поваленной колонны. Пора знакомиться с путниками.

– Это не имасс, – объявил Вал. – Разве что их здесь специально откармливают.
– Не из наших, – подтвердил Онрак, глаза его сузились.
Призрачное сердце все еще бешено колотилось в призрачной груди Вала – из-за проклятого дракона. Если бы не детеныши эмлава и не их безмозглое бесстрашие, дело могло принять довольно скверный оборот. «Ругань» в левой руке у самого Вала. Быстрый Бен и его дюжина переплетенных между собой Путей – с него сталось бы шарахнуть всеми сразу. Да еще Трулл Сэнгар со своими копьями. Ой, смотрите, с неба посыпались драконьи котлетки! 
Это если она бы нас первой не достала. 
Впрочем, неважно, пронесло – и на том спасибо.
– Может, Онрак, он и не из ваших, но одет как имасс, дубинка у него костяная, а шипы у нее на конце каменные. – Покосившись на Быстрого Бена и вновь почувствовав прилив радости, который вызывает вид знакомого лица рядом, лица друга, он добавил: – Жалко, что Скрипа с нами нет, а то у меня от одного вида этого парня мурашки по коже.
– Если тебе заранее не по себе, – возразил маг, – Скрип-то тут чем поможет?
– Пускай подтвердит мои опасения. Сукин сын разговаривал с бабой, которая потом обратилась в дракона и собралась было нас попугать. А меня нервирует, когда кто-то якшается с чешуйчатыми тварями.
– Онрак, – сказал Трулл Сэнгар, глядя на мужчину, который приближался к ним спокойной, чуть ли не беспечной походкой, – кажется, мы у того места, куда нас направил Котильон.
Услышав это, Вал нахмурился еще больше:
– Раз уж речь зашла о тварях – если тут замешан лакей Престола Тени, значит, дело совсем тухлое…
– А о том, почему здесь оказался ты, Вал, речь до сих пор так и не заходила, – ответил тисте эдур с легкой улыбкой – своей проклятой улыбкой, обезоруживающей настолько, что сапер чуть было не вывалил наружу все секреты из собственной башки, просто ради того, чтобы улыбка эта стала чуть ярче. Таков он, этот Трулл Сэнгар, друзья и товарищи тянутся к нему, словно их влечет сладкий аромат цветка – вероятней всего, ядовитого, – хотя это я зря, наверное. Просто моя обычная паранойя. Основанная на горьком опыте. Только все равно не похоже, чтобы Трулл Сэнгар таил в себе отраву. 
Просто я не доверяю тем, кто вызывает симпатию, только и всего. Говорят, доверяй, но проверяй – и правильно, по-моему. Никакой особой причины для недоверия и не требуется, Худ вас забери.  Он подошел слишком близко к одному из детенышей эмлава и был вынужден сделать пируэт, чтобы увернуться от прорезавших воздух когтей. Сердито уставился на шипящее существо:
– Твоя шкура будет моей, киска. Моей, попомни эти слова. А тем временем побереги-ка ее.
Детеныш ответил ему горящим взглядом, широко раскрыл челюсти и снова негромко зашипел.
Однако и клыки же он успел отрастить. 
Онрак, который тем временем оказался впереди всех, остановился. Догнав его, они сбились в кучку в нескольких шагах у него за спиной.
Высокий воин с буйной шевелюрой подошел ближе. В пяти шагах от Онрака он тоже остановился, улыбнулся и что-то сказал на гортанном языке.
Онрак обернулся к ним:
– Он говорит по-имасски.
– Не по-малазански? – уточнил Вал с деланым недоверием. – Что-то с этим полоумным не в порядке.
Улыбка подошедшего стала еще шире, он перевел взгляд золотистых, словно куски янтаря, глаз на Вала и сказал по-малазански:
– Для этого полоумного любой язык потомков имассов звучит словно музыка. Как и языки тисте, – добавил он, глянув на Трулла Сэнгара. Потом широко развел руками, показав открытые ладони: – Мое имя Руд Элаль, и меня воспитали бентракт имассы как собственного сына.
– Однако мы их пока не видели, Руд Элаль, – заметил Онрак. – И это не тот прием, которого я ожидал от сородичей.
– Это верно, какое-то время за вами лишь наблюдали. И не один клан. Улшун Прал передал, чтобы вам не препятствовали. – Руд Элаль опустил взгляд на двух детенышей эмлава, которых Трулл Сэнгар держал на привязи по обе стороны от себя. – Айи тоже вас не преследовали, и теперь я понимаю почему. – Затем он опустил руки и отступил на один шаг. – Я свое имя назвал.
– Я – Онрак из логросовых т’лан имассов. Тот, кто держит эмлава – Трулл Сэнгар, тисте эдур из племени хиротов. Темнокожего зовут Бен Адаэфон Делат, он рожден в краю под названием Семь Городов, рядом с ним – Вал, некогда бывший солдатом Малазанской империи.
Глаза Руда снова обратились к Валу:
– Солдат, скажи, ты кровоточишь?
– Что?
– Ты был мертвым, ведь так? Духом, мечтавшим вернуться в собственное тело. Однако сейчас ты здесь. Кровоточишь ли ты?
Вал, которого вопрос озадачил, обернулся к Быстрому Бену:
– О чем это он? Кровотечения у женщин бывают. Только я для женщины слишком страшный, согласись, Бен?
– Прошу меня простить, – улыбнулся Руд Элаль. – Онрак объявил себя т’лан имассом, однако он стоит здесь во плоти, и от путешествия по этому краю на ней остались шрамы. И он у нас не первый подобный гость. Другие т’лан имассы – странники, нашедшие наш приют, – тоже среди нас во плоти.
– Другие гости? – переспросил Вал. – К вам чуть было не пожаловала еще одна гостья, и, приняв ее, Руд Элаль, вы пригрели бы змею прямо на груди. Исходя из опыта, я бы на вашем месте особо не доверял этим другим т’лан имассам.
– Улшун Прал – мудрый вождь, – снова улыбнулся Руд Элаль.
– Но я все еще призрак, – уточнил Вал.
– Ты уверен?
Сапер нахмурился.
– Я как-то не собираюсь кромсать собственную шкуру, чтобы это проверить.
– Потому что ты не думаешь навеки здесь оставаться. Да, я тебя понимаю.
– Похоже на то, – отрезал Вал. – Стало быть, ты, Руд Элаль, живешь среди этих бентракт имассов, но на этом все твое с ними родство и заканчивается. Сам-то ты кто таков?
– Друг, – ответил молодой человек и в очередной раз улыбнулся.
Ага, знал бы ты еще, как я отношусь ко всякому дружелюбию. 
– Я услышал ваши имена и готов приветствовать вас среди бентракт имассов. Идемте, Улшун Прал будет рад с вами встретиться.
Он развернулся и зашагал вперед.
Они последовали за ним. Вал сделал Быстрому Бену знак рукой, и они отстали от остальных на несколько шагов. Сапер негромко произнес:
– Этот верзила в шкурах торчал над руинами, Бен, словно он в мертвом городе вроде князя, Худ его забери.
– В городе мекросов, – пробормотал маг.
– Ага, вот и мне так же показалось. Только где океан-то? Рад, что мне не довелось увидеть ту волну, которая принесла сюда город.
Быстрый Бен лишь фыркнул.
– Боги, включая Старших, Вал. Готов поручиться, это они тут городами швырялись. Может статься, еще и яггут-другой. Тут совершеннейшая каша из магических следов, и магия отнюдь не только имасская. Скорее даже яггутская, чем имасская. И… еще всякая.
– Быстрый Бен Делат, как водится, прозрачен, словно содержимое нужника.
– Ты и в самом деле хочешь знать, зачем Котильон нас сюда отправил?
– Ну уж нет. Одно лишь это знание впутает меня в его сети, а я не собираюсь плясать под дудку никаких богов.
– А я, Вал, выходит, пляшу?
Сапер лишь ухмыльнулся.
– Ну да, однако сперва ты пляшешь под дудку, а потом – пляшешь .
– Между прочим, Руд попал в самую точку.
– У него дубинка, а не копье.
– Насчет кровотечения.
– Да Худ всевышний!..
– Ага, Вал, тут-то ты и проговорился. С каких это пор Худ оказался наверху? Из какой же глубокой задницы ты, спрашивается, вылез. А самое главное – зачем?
– Что, моя компания тебе уже надоела? Вот и я тебя тоже никогда терпеть не мог. Даже Тротц, и тот…
– Ну и кто из нас сейчас пляшет?
– Я просто к тому клоню, что лучше бы нам обоим не знать, что каждый здесь делает.
– Можешь расслабиться. Я уже кое-что насчет тебя понял, Вал, и, подозреваю, ты сейчас удивишься. Меня твое присутствие нисколько не напрягает – и, что интересно, Котильона тоже.
– Сукин ты сын! Это что – вы с Котильоном на мой счет голубиной почтой обмениваетесь?
– Вал, я не сказал, что Котильон вообще про тебя что-то знает. Я говорю, что если бы и знал, то не стал бы возражать. Как и Престол Тени…
– Нижние боги!
– Да успокойся ты!
– С тобой, Бен, не успокоишься. И раньше покоя не было, и дальше не будет. Худ меня забери, я призрак – и все равно  весь на нервах!
– Ты вроде бы никогда не отличался особым спокойствием. Можно было надеяться, что смерть тебя хоть немного изменит, но, похоже, все напрасно.
– Очень остроумно. Ха-ха-ха.
Они двигались вдоль самой городской черты и как раз в этот момент увидели могильные холмы.
– Похоже, мекросы не пережили полета, – проворчал Быстрый Бен.
– Мертвый я или не мертвый, – не успокаивался Вал, – ты бы на моем месте тоже нервничал, будь у тебя полный мешок «ругани» за спиной.
– Будь ты проклят, Вал – так это у тебя «ругань»  в руке была? Когда дракон…
– Вот именно, Бен, так что ты бы лучше позаботился, чтобы киски от меня подальше держались – мало ли, вдруг я отшатнусь, ногу подверну или что-нибудь в подобном духе. И о Престоле Тени с Котильоном лучше тоже не заикайся.
– Полный мешок «ругани»! Вот теперь  я тоже занервничал – ты-то, может, и мертвый, но я пока нет!
– Именно что.
– Вот если бы Скрип здесь тоже был! Вместо тебя.
– Как-то не слишком вежливо с твоей стороны. Я ведь и обидеться могу. Ну ладно. На самом-то деле я хотел тебе рассказать про ту т’лан имасску, с которой одно время вместе шел.
– И что же с ней случилось? Дай угадаю – ты «ругань» в нее швырнул?
– Именно это я и сделал, Бен. За ней цепь тянулась, и преогромная.
– Увечный Бог?
– Он самый. В этой нашей забаве стремятся поучаствовать все, кому не лень.
– Со стороны Увечного Бога было бы большой ошибкой, – заверил его маг. Они приблизились к валунам, из-за которых тонкими струйками поднимался дым очага. – Такие соперники ему не по зубам.
– Это ты про себя – без лишней скромности? Ну да, всегда таким был.
– При чем тут я, идиот? Я про дракона. Менандор. Руд Элаль – ее сын.
Сдернув с головы кожаную шапочку, Вал потянул себя за остатки волос:
– Вот это-то меня всегда и раздражало! В тебе! Вываливаешь на человека такие новости, словно огромную вонючую кучу… – Он вдруг выпустил волосы. – Эй, слушай, мне больно было!
– Что, Вал, аж до крови дернул?
Вал сердито уставился на мага, который лишь ухмылялся.
– Слушай Бен, все бы ничего, если бы я собирался здесь себе домик построить, огород посадить, ну и там разводить эмлава на шерсть или что-то вроде. Только, будь оно все проклято, я просто мимо иду! А когда окажусь на другой стороне, снова стану призраком, мне к этому пора бы уже привыкнуть – и не отвыкать .
– Тогда не дергай себя за волосы, – пожал плечами Быстрый Бен, – и все будет в порядке.

Детеныши эмлава подросли, Трулл Сэнгар с трудом удерживал равновесие, когда они натягивали кожаные поводки, пытаясь, как обычно, добраться до малазанского солдата по имени Вал, которого инстинктивно терпеть не могли. Труллу пришлось наклониться вперед, чтобы тащить зверей за собой. Когда сапер находился впереди, идти было легче, но сейчас он что-то подотстал.
Заметив его затруднения, Онрак повернулся и быстро хлопнул каждого из детенышей по плоскому лбу. Должным образом присмирев, эмлава перестали рваться с поводков и, опустив головы, заковыляли вперед.
– Их мать поступила бы именно так, – сказал Онрак.
– Родительский воспитующий шлепок, – улыбнулся Трулл. – Интересно, нашему проводнику такие тоже доставались?
Руд Элаль был в десяти шагах впереди, и непонятно, мог он их слышать или нет.
– Да, – кивнул Онрак, – они одной крови. Когда они стояли рядом, это было совершенно очевидно. И если в матери течет кровь элейнтов, то и в сыне, получается, тоже.
– Одиночник?
– Да.
– Любопытно, предусмотрел ли он подобные осложнения?
Трулл имел в виду Котильона.
– Неизвестно, – отозвался Онрак, который вполне его понял. – Ожидающая нас задача становится все более неопределенной. Друг мой Трулл, я опасаюсь за этих имассов. За весь их край.
– Тогда пусть маг со своим сапером озаботятся делами нашего благодетеля, а мы возьмем на себя защиту этого места и твоих сородичей, что зовут его своим домом.
Имасс, прищурившись, взглянул на него.
– Ты так легко это говоришь?
– Кто здесь требовался, Онрак, так это маг. И его сила – он станет орудием нашего благодетеля в том, чему предстоит случиться. Мы с тобой были для него лишь эскортом, если угодно, телохранителями.
– Ты меня не понял, Трулл Сэнгар. Я удивляюсь твоей готовности снова рисковать жизнью. На этот раз ради людей, которые для тебя никто. Ради страны, которая для тебя чужая.
– Это твои родичи, Онрак.
– Дальние родственники. Бентракты.
– Если бы верховенство над племенами эдур получили бы, скажем, ден-рата, а не мое собственное племя хиротов, разве я не был бы готов отдать жизнь, защищая их? Они тоже мой народ. С тобою все так же, ведь правда? Логросы, бентракты – разные племена, но один народ.
– У тебя большая душа, Трулл Сэнгар. Ты меня устыдил.
– Быть может, тут ты ошибаешься, друг мой. Быть может, все, что ты сейчас во мне видишь, есть лишь поиск правого дела – чего-то, за что я мог бы сражаться и умереть.
– Здесь ты не умрешь.
– Но, Онрак…
– Быть может, я и стану сражаться, чтобы защитить бентрактов и их край, но я здесь не ради этого. А ради тебя.
Трулл опустил глаза, не в силах встретить взгляд своего друга, а сердце его резанула боль. Старая, глубоко укоренившаяся, проснувшаяся вновь.
– Этот самый сын, – сказал Онрак, помолчав, – на вид очень молод.
– Как и я сам.
– Если заглянуть тебе в глаза, не скажешь. Желтые глаза этого одиночника совсем другие. – Онрак, похоже, совсем не заметил, какую рану нанес Труллу своими словами. – Вот они молоды .
– Невинны?
Онрак кивнул.
– Доверчивы. Как у ребенка.
– Значит, мать была ласковой.
– Его воспитала не она, – возразил Онрак.
А, значит, это от имассов. Теперь я начинаю видеть и понимать. 
– Мы должны быть бдительны, Онрак.
– Должны.
Руд Элаль провел их через расщелину между двумя торчащими вверх слоистыми утесами и дальше по тропинке, которая, извиваясь среди валунов, наконец вывела их к деревне имассов.
Сложенные из камней хижины вдоль откоса. Шатры на каркасах из бивней, тонконогие сушильные решетки, на которых натянуты шкуры. Дети, похожие на низеньких бесенят, носятся туда-сюда среди собравшихся на околице трех десятков имассов. Мужчины, женщины, старики. Один из воинов стоит впереди, еще трое – немного сбоку. Их одежда сильно изношена и несколько отличается по фасону и покрою от платья остальных имассов. Чужаки, понял Трулл, – гости, но не совсем свои.
Дружелюбное лицо Онрака, который тоже их увидел, закаменело.
– Друг мой, – негромко произнес он, – остерегайся этой троицы.
– Я уже и сам понял, – прошептал Трулл в ответ.
Руд Элаль встал рядом с вождем.
– Это Улшун Прал, – объявил он, положив руку на могучее плечо вождя. Его жест выражал откровенную любовь – и, казалось, также и блаженное непонимание того напряжения, которое опустилось на деревенскую околицу.
Онрак шагнул вперед.
– Я – Онрак Разбитый, некогда принадлежавший к логросовым т’лан имассам, детям Ритуала. Прошу твое племя принять нас как гостей, Улшун Прал.
Воин, кожа которого была цвета меда, нахмурившись, сказал что-то Руду Элалю на своем языке. Руд кивнул ему и повернулся к Онраку:
– Улшун Прал спрашивает, почему ты не говоришь на Первом Языке.
– Он спросил, почему я выбрал другой язык? – уточнил Онрак.
– Да.
– Моим друзьям Первый Язык незнаком. Я не могу просить дозволения быть гостями на языке, которого они не понимают, поскольку в гостях они будут обязаны подчиняться законам племени и должны это знать, прежде чем я смогу пообещать за них, что мы пришли с миром.
– Но ты мог бы для них перевести? – спросил Руд Элаль.
– Разумеется, однако я решил, Руд Элаль, что переводить следует тебе – Улшун Прал тебя знает и доверяет, а меня видит впервые.
– Хорошо, я так и поступлю.
– Да ладно вам уже, – воззвал к ним Вал, осторожно опуская наземь свой мешок. – Обещаем вести себя прилично, если нас не станут убивать, или, хуже того, не заставят жрать какие-нибудь жуткие овощи, которые в остальной вселенной давно уже повывелись – и правильно сделали.
Руд Элаль, оказавшийся на удивление способным толмачом, переводил слова сапера чуть ли не на лету.
Брови изумленного Улшуна Прала поползли вверх, он повернулся и, дико размахивая руками, принялся орать на пожилых женщин, сбившихся в кучку у края толпы.
Вал угрюмо уставился на Онрака:
– А что я такого сказал-то?
Трулл, однако, видел, что друг его улыбается.
– Улшун Прал приказал поварихам выловить весь баэктар из жаркого, которое для нас приготовили.
– Баэк… что?
– Это, Вал, такой овощ, которого нигде уже не осталось.
Внезапно все напряжение куда-то исчезло. Имассы улыбались, выкрикивали что-то явно приветственное, многие подошли поближе, сначала к Онраку, потом, с выражением удивления и радости на лицах, к Труллу – хотя, нет, как он понял, вовсе не к нему, а к детенышам эмлава . Которые принялись утробно урчать, а короткопалые руки тянулись, чтобы потрепать их шерстку и почесать за небольшими ушами с кисточкой.
– Ты только глянь, Бен! – Вал выпучил глаза от изумления. – Это что, честно?
Маг хлопнул сапера по спине.
– Правду говорят, Вал, мертвые – они воняют.
– Ну вот, снова обидеть норовит.
Вздохнув, Трулл выпустил из рук кожаные поводки и отступил на шаг назад.
– Ты ничем таким не пахнешь, – улыбнулся он Валу.
Однако солдат лишь еще больше нахмурился.
– Знаешь, Трулл Сэнгар, ты мне, может, и нравишься, но завязывай уже со своей вежливостью, а то скоро разонравишься, не сойти мне с этого места.
– Если я тебя обидел…
– Да не обращай ты на Вала внимания, – перебил его Быстрый Бен, – во всяком случае, на то, что он мелет. Поверь, если бы мы его слушали, рехнулись бы всем взводом. Не обращай внимания… пока он не полезет в свой проклятый мешок.
– А тогда что? – спросил ничегошеньки не понимающий Трулл.
– А тогда беги со всех ног, словно за тобой сам Худ гонится.
Онрак тем временем выбрался из толпы встречающих и зашагал навстречу чужакам.
– Все верно, – негромко произнес Быстрый Бен. – От этих действительно добра не жди.
– Потому что они подобны Онраку? Т’лан имассы?
– Да, прошедшие Ритуал. Вопрос, однако, в том, что они здесь делают.
– Я подозреваю, Быстрый Бен, что с какой бы целью они сюда ни явились, произошедшие с ними изменения не могли их не потрясти – быть может, как и в случае с Онраком, их души пробудились заново.
– Верно, выглядят они несколько не в себе.
Беседа Онрака с чужаками была недолгой, и он снова вернулся к своим спутникам.
– Ну и что? – требовательно спросил маг.
Онрак хмурился.
– Оказывается, это тоже бентракты. Но из прошедших Ритуал. А клан Улшуна Прала был среди тех немногих, кто отказался это сделать, поскольку их убедили аргументы Килавы Онасс. Поэтому, – добавил Онрак, – они и приветствовали эмлава с такой радостью, словно они дети самой Килавы. Таким образом, между двумя группами бентрактов имеется застарелая неприязнь. Улшун Прал в те времена еще не был вождем клана, т’лан бентракты его даже и не помнят.
– И это вызвало сложности?
– Вызвало, поскольку один из чужаков – избранный вождь. Избранный самими же бентрактами. Хостиль Ратор.
– А остальные двое? – уточнил Быстрый Бен.
– Да, с остальными все еще сложней. Заклинательница костей Улшуна Прала погибла. Тил’арас Бенок и Гр’истанас Иш’ильм, справа и слева от Хостиля Ратора – заклинатели.
Трулл Сэнгар глубоко вздохнул:
– Стало быть, они думали захватить власть?
Онрак Разбитый кивнул.
– И что же им помешало? – поинтересовался Быстрый Бен.
– Руд Элаль, маг. Они боятся сына Менандор.

Дождь продолжал громыхать, с каждым мгновением очередная сотня тысяч дротиков со стальными наконечниками обрушивалась из мрака на черепичную крышу, разбивалась вдребезги о камни мостовой, по которой вниз, к гавани, наперегонки друг с другом мчались потоки воды.
Лед к северу от острова не хотел умирать без боя. Бело-голубые горы, разрушенные волшебством упрямой девочки-мага, поднялись в небеса столбами пара, заклубились там огромными тучами, и тучи эти, которых теперь ничто не сдерживало, проследовали маршем на юг и со всей яростью разверзлись над беззащитным городом. Ясный день сделался ночью, и сейчас, когда колокола на башне глухо, словно из-под толщи воды, пробили полночь, казалось, что ночь эта не закончится уже никогда.
Завтра – если оно только наступит – разномастный флот адъюнкта поднимет паруса. Престолы войны, два десятка хорошо вооруженных и быстрых кораблей эскорта, последние транспорты с остатком частей Четырнадцатой армии, и изящный черный дромон, гонимый вперед неутомимыми веслами обезглавленных тисте анди. Ну и, конечно, впереди пойдет корабль местных пиратов под командованием мертвой женщины, но что тебе до нее за дело? Да-да, вернемся лучше к чернобокому кошмару.
Те, кто дал им приют, изо всех сил старались, чтобы ужасная правда о квонском дромоне не дошла до Нимандра Голита и его сородичей. Отрубленные головы на палубе, насыпанные кучей вокруг мачты, – что ж, их прикрыли. Лучше бы обойтись без истерик, которых не избежать, если принятые на борт живые тисте анди увидят лица сородичей – ближайших сородичей, поскольку они же с Плавучего Авали? Ну да, разумеется. Отцы, матери, дядья и да, какая удачная получается игра слов – главы семейств, преждевременно срезанные с фамильного древа до того, как их дети стали достаточно взрослыми, достаточно мудрыми, достаточно крепкими, чтобы выжить в этом мире. Срезанные главы, ха-ха. Так вот, смерть – это одно. Умереть – это одно. Это одно, а бывает и всякое другое, и для того, чтобы это понять, особой мудрости не нужно. НО головы не умерли, не закоченели, чтобы потом размякнуть, разлагаясь. Лица не отгнили, оставив после себя лишь черепа, лишь понимание того, что было, что есть и что будет. Нет, глаза продолжали смотреть, глаза моргали, поскольку память подсказывала им, что нужно моргать. Губы шевелились, продолжая прерванные беседы, шутки, обмен слухами, но ни единое слово так и не выбралось наружу.
Однако истерика неокрепшего сознания – штука сложная. Она может быть оглушительной – вопли, визг, бесконечные приступы ужаса, опять, и опять, и опять – волна за волной. Но может быть и тихой, молчать зловещей, жуткой тишиной – широко открытые рты, силящиеся, но неспособные вздохнуть, выпученные глаза, вздувшиеся на лбу вены, только воздуха нет, в легкие ничего не попадает. Истерика, в которой тонешь. Тонешь внутри себя, внутри собственного ужаса. Истерика ребенка – пустые глаза, залитый слюной подбородок.
Иные секреты невозможно сохранить. Правда о том корабле – из их числа. Очертания «Силанды» были им знакомы, известны до мелочей. Корабль, на котором их родители отправились в безнадежное путешествие в поисках того, кого звал Отцом каждый тисте анди с Плавучего Авали. Аномандр Рейк. Сереброволосый Аномандр с глазами дракона. Увы, они так его и не нашли. Так и не получили возможности умолять его о помощи, задавать вопросы, от которых никуда не деться, тыкать в него пальцами – обвиняя, угрожая, проклиная. Не получили ничего, ничего.
За весла же, храбрые наши родители! Вы еще не переплыли море. Видно ли вам берег? Конечно же, нет. Даже днем вы видите лишь солнечный свет, пробивающийся сквозь ткань холстины, и чувствуете боль в утомленном теле, в мышцах, которые то напрягаются, то расслабляются, то напрягаются, то расслабляются с каждым взмахом весла. Вы чувствуете, как кровь поднимается вверх по колодцу шеи, словно наполняя золоченый кубок, и снова уходит вниз. Гребите, так вас и растак! К берегу! 
О да, к берегу. По ту сторону океана, а океан, дорогие наши родители, не имеет конца.
Так что – гребите! Гребите! 
Он чуть не хихикнул, но это было бы слишком опасно – нарушить тишину истерики, тишину, в которой он находился уже так долго, что она стала теплой, словно материнские объятия.
Надо держаться, стараясь отодвинуть подальше, затолкнуть поглубже любые мысли о «Силанде». На суше – здесь, в таверне, в спальне – это удается легче.
Но завтра они выходят в море. Снова в море. На корабли, о, туда, где свежий ветер и брызги!
Вот потому-то в сегодняшнюю жуткую ночь всесокрушающего дождя Нимандр и не спал. Он слишком хорошо знал Фейд. Знал, каков оттенок ее собственной истерики, и знал, что она может заставить ее сделать. Сегодня ночью, под размокшие звуки полуночного колокола.
Она способна ступать очень тихо, выбравшись из постели и босиком направившись к двери. Благословенная сестра, благословенная дочь, мать, племянница, тетушка, бабушка – благословенная родственница, кровь от моей крови, слюна от моей слюны, желчь от моей желчи. Но я тебя слышу. 
Я знаю, что у тебя на уме, Фейд. То, что раз за разом вспыхивает в твоей душе, – о да, я вижу твои оскаленные зубы, ясно читаю на них твои намерения. Ты считаешь, что невидима, о да, невидима никем, и потому выдаешь себя истинную. Через свою благословенную прорезь – белое на сером, которая так поэтично рифмуется с лезвием кинжала у тебя в руке. 
К двери, моя милая Фейд. Подними защелку – и наружу, тихо скользя по коридору, змеиные движения конечностей, а дождь хлещет по крыше над тобой, и вода стекает по стенам грязными слезами. Довольно холодно, Фейд, ты видишь собственное дыхание, и оно напоминает тебе о том, что ты не просто жива, а созрела и возбуждена, что ты ступила на дорогу, на которой тебя ждет сладчайшая награда за твои потайные секреты, что пальцы твои играют на рукояти кинжала, а в гавани на раскачивающейся палубе глаза вглядываются во мрак сквозь промокшую холстину, и по ним сочится вода…
О да, она беспокоится из-за Вифала. Который может проснуться. До – или после. Который может услышать запах крови, вонь железа, смерть, летящую на крыльях последнего вздоха Сандалат Друкорлат. Кто может стать свидетелем, хотя у того, чем и кем является Фейд, является в действительности, свидетелей быть не должно – поскольку такое не дозволяется, никому и никогда, а значит, ей придется убить и его.
Гадюка жалит дважды.
Дверь уже рядом, последняя преграда – гребите, болваны, берег уже совсем близко!  – и, конечно же, она не закрыта на засов. Ни от кого. Если не считать кровожадной девочки, чья мать сейчас смотрит сквозь холстину на раскачивающейся палубе. Единственной из детей, которая решилась на это взглянуть собственными глазами. А нам предстоит паломничество. Поскольку жизнь – лишь погоня за отголосками. Отголосками чего? Никто не знает. Но мы отправляемся в паломничество, о да, всякий раз отправляемся, и отголоски – слабые, как шепот, – иной раз все же удается поймать: скрип весел, волны, что лупят и шлепают в борт, словно ладони, требуя впустить, и бульканье крови, сосущий звук, с которым она уходит вниз. И в отголосках слышен голос капитана: Гребите! К берегу! Гребите, если жизнь дорога! 
Он вспомнил историю – ту, которую всегда помнил и никогда не забудет. Старик, один в маленькой рыбачьей лодке. Гребущий прямо навстречу ледяной горе. Как он любил эту историю! Ее бесцельную торжественность, безмысленное очарование – он холодел, стоило только подумать, только представить себе эту чудесную, столь глубокую и столь глубоко бесполезную сцену. Эй, старик, что ты такое делаешь? Эй, старик – там же лед! 
Внутрь, тень среди теней, один из сгустков мрака, зубы уже не блестят, зато бледно отблескивает кинжал, на который падают отражения дождя в неровном радужном оконном стекле. Тут ее начинает бить дрожь, она скрючивается, а ощущение, затопившее низ живота, стрелой бьет вверх прямо в мозг, так что перехватывает дыхание, – о нет, Фейд, не вздумай кричать. Даже стонать сейчас нельзя.
Они сдвинули койки – так, значит, сегодня ночью мужчина и эта сучка смешали сок своих чресел, ну разве не мило? Она придвигается поближе, жадно вглядывается. Узнает формы Сандалат – слева, ближе к ней. Повезло.
Фейд поднимает кинжал.
В ее сознании вспыхивают, сцена за сценой, каждое из отвратительного списка издевательств, которым эта баба постоянно ее подвергала, – раз за разом унижая Фейд, раз за разом обнажая перед окружающими ее, Фейд, тайные страхи – никто не имеет на это права, и никто не имеет права потом смеяться, пусть даже не вслух, одними глазами. Что ж, пришла пора расплатиться за все обиды. Здесь и сейчас, одним ударом.
Фейд поднимает кинжал еще выше, вдыхает полной грудью, задерживает дыхание.
Наносит удар.
Нимандр выбрасывает вперед руку, перехватывает ее запястье, очень крепко, и еще крепче, когда она пытается вырваться, ощерив зубы, глаза пылают яростью и ужасом. Запястье у нее совсем крошечное, словно он поймал тоненькую змейку, которая извивается, пытаясь развернуть лезвие, вонзить его Нимандру в ладонь. Он выворачивает руку, и запястье с жутким хрустом ломается.
Кинжал со стуком падает на доски пола.
Нимандр наваливается на нее, чтобы своим весом вдавить Фейд в пол рядом с постелью. Она пытается выцарапать ему глаза, он выпускает сломанную руку, хватает ее за здоровую. И ломает второе запястье.
Она даже не крикнула. Вот ведь удивительно. Ни звука, только прерывистое дыхание.
Нимандр прижимает ее к полу, охватывает шею руками. Начинает душить.
Хватит, Фейд. Сейчас я поступаю, как поступил бы Аномандр Рейк. Силкас Руин. Сама Сандалат, если бы проснулась. Я поступаю так, потому что тебя знаю – даже здесь и сейчас, в твоих выкатившихся глазах, переполненных жаждой жизни, я вижу истину. 
Внутри у тебя пустота. 
Твоя мать в ужасе смотрит на тебя. На то, что она породила. Смотрит и не верит, отчаянно пытается ухватиться за последнюю надежду – что она все перепутала, все мы перепутали, и ты – не то, что ты есть. Но сделать уже ничего нельзя. Ни для нее. Ни для тебя. 
Да, Фейд, посмотри мне в глаза и знай, что я вижу тебя насквозь. 
Я вижу тебя… 
Его оттаскивают в сторону. От Фейд. Отдирают ладони от ее горла, больно выворачивая, чтобы разорвать хватку, – он опрокидывается на спину, мускулистые руки охватывают его, тащат прочь от Фейд, от опухшего лица, от жутких всхлипов – у бедняжки Фейд болит горлышко, может даже, там что-то порвалось. Дышать для нее истинное мучение.
Но она жива. Он упустил свой шанс, и теперь его убьют.
Сандалат орет на него – и уже давно, как он теперь понимает. Начала орать, когда Нимандр сломал Фейд второе запястье – ее разбудил крик Фейд, – конечно же, она вовсе не молчала. Когда ломаются кости, от крика не удержаться, даже если ты, как Фейд, полностью лишен души. Она кричала, а он ничего не слышал, даже отголоска – взялись за весла и вперед !
И что теперь будет? Что они сделают?
– Нимандр! 
Вздрогнув, он поднял глаза на Сандалат, вгляделся в ее лицо, словно впервые увидел.
Вифал держал его сзади, прижав руки к бокам, однако вырываться Нимандр не собирался. Слишком поздно.
Фейд стошнило, в комнате резко запахло рвотой.
Кто-то ломился в дверь – которую Нимандру хватило ума закрыть на защелку, когда он следом за Фейд проник в комнату. Сандалат прокричала, что все в порядке, – у них произошел небольшой инцидент, но уже все хорошо.
Но у бедняжки Фейд сломаны запястья, нужно что-то делать.
Не сейчас, Вифал.
Жена, он совсем обмяк. Мне его отпустить?
Да, но не спускай с него глаз…
Разумеется, о чем речь.
И тогда Сандалат, присев между Нимандром и кашляющей, задыхающейся Фейд, взяла лицо Нимандра в ладони и наклонилась поближе, чтобы заглянуть ему прямо в глаза.
Что ты там видишь, Сандалат Друкорлат? Драгоценные камни, сверкающие истиной и восторгом? Черные ямы, шепчущие – у нас нет дна, нырни в чужую душу, и уже не вынырнешь? Гребите, болваны! Мы тонем!  Вот только не хихикай, Нимандр, не надо. Оставайся как есть – окаменевшим снаружи. Непроницаемым. Что ты там видишь? Разумеется, ничего.
– Нимандр.
– Все в порядке, – ответил он. – Теперь можно меня убить.
На лице у нее появилось странное выражение. Чуть ли не ужас.
– Нет, Нимандр. Послушай. Я должна знать. Что здесь произошло? Что ты делаешь у нас комнате?
– Фейд.
– Что вы оба делаете у нас в комнате, Нимандр?
Я просто пришел за ней следом. Я не спал – я не сплю уже очень давно. Я следил за ней день за днем, ночь за ночью. Смотрел, как она спит, ждал, когда она проснется, возьмет кинжал и улыбнется темноте. Темноте, которую мы унаследовали, тьме предательства. 
Я не помню, когда последний раз спал, Сандалат Друкорлат. Мне нельзя было спать, совсем нельзя. Из-за Фейд. 
Он что, ей сказал? Вслух, вывалив все свои объяснения, все правдоподобные ответы? Он не был уверен.
– Убейте меня, чтобы я мог уснуть. Я так хочу спать.
– Никто не собирается тебя убивать, – возразила Сандалат. Ее руки, в которых она держала его лицо, были мокрыми от пота. Или, может быть, от дождя. Но не от слез, конечно, – пусть небо плачет, пусть ночь .
– Прости меня, – сказал Нимандр.
– По-моему, тебе у Фейд нужно попросить прощения, не кажется?
– Прости меня, – повторил он и добавил: – Что я ее не убил.
Она убрала ладони, щекам вдруг стало очень холодно.
– Подожди-ка, – сказал Вифал, шагнул к постели, нагнулся, что-то поднял. Блестящее, острое. Ее кинжал. – Любопытно, – пробормотал он, – кому из них принадлежит эта игрушка.
– Кинжал Нимандра – у него на поясе, – заметила Сандалат и, резко повернувшись, уставилась на Фейд.
Вифал, чуть помолчав, проворчал:
– Она всегда крутилась рядом с тобой, Санд, словно мелкая злобная змейка. Но вот это? – Он обернулся к Нимандру. – Ты только что спас жизнь моей жене? По-моему, так. – Он нагнулся поближе, но в его лице не было того ужаса, что у Сандалат. Просто очень жесткий взгляд, который постепенно смягчился. – Нижние боги, Нимандр, так ты что, знал, что это случится? И давно? Когда ты спал-то в последний раз? – Он отвел глаза и развернулся. – Отойди-ка, Санд, кажется, мне надо бы закончить то, что Нимандр начал…
– Ни за что! – отрезала его жена.
– Она нападет снова.
– Сама знаю, болван! Думаешь, я не заглядывала в душу Фейд – в эту клыкастую пасть? Послушай, есть одно решение…
– Ну да, шею ей свернуть…
– Мы оставим их здесь. На острове – завтра мы отплывем без них. Вифал… муж мой…
– А когда она оклемается – такие твари очень живучи, – она снова возьмет свой треклятый кинжал и поступит с Нимандром так, как хотела поступить с тобой. Он спас тебе жизнь, и я его не оставлю…
– Она его не убьет, – возразила Сандалат. – Ты не понимаешь. Она не сможет – без него она останется совсем одна, а такого она уже не переживет – рехнется от одиночества…
– Рехнется, вот именно, рехнется достаточно для того, чтобы вонзить кинжал в Нимандра, который ее предал.
– Нет!
– Жена, почему ты так уверена? Твоя вера в то, что ты можешь прочесть душу этой извращенки, настолько сильна? Что ты способна оставить ее рядом с Нимандром?
– Муж мой, у нее сломаны руки.
– Сломанные руки можно исцелить. Кинжал в глазнице нельзя.
– Она до него не дотронется.
– Санд…
Нимандр наконец открыл рот:
– Она до меня не дотронется.
Вифал впился в него взглядом.
– И ты туда же?
– Оставьте нас здесь, – проговорил Нимандр и поморщился от звука собственного голоса. Такой слабый, никуда не годный. Он не Аномандр Рейк. Не Силкас Руин. Андарист, поверивший, что он способен повести за собой остальных, ошибся. – Мы не можем плыть с вами. Вместе с «Силандой». Мы больше не можем видеть этот корабль. Заберите его с собой, умоляю, заберите их !
О нет, эта комната сегодня ночью слышала слишком много криков. В дверь снова заколотили, все громче и громче.
Сандалат повернулась, и, накинув халат, – Нимандр внезапно осознал, что она все это время была нага, – женщина столь статная, женское тело, рожавшее детей, тело, о каких грезят юнцы. Но найдутся ли жены, матери, возлюбленные… для таких, как я? Остановись, она мертва  – запахнув халат, Сандалат подошла к двери, быстро откинула защелку и выскользнула наружу, закрыв дверь за собой. Из-за нее сразу послышался гул голосов.
Вифал смотрел на Фейд – та уже перестала кашлять, взвизгивать от боли, припадочно всхлипывать.
– Тебе не в чем будет себя винить, Нимандр.
О чем это он?
Вифал нагнулся и ухватил Фейд за плечи. Она негромко пискнула.
– Не надо, – сказал Нимандр.
– Тебе не в чем себя винить.
– Она уйдет от тебя, Вифал. Если ты это сделаешь, она от тебя уйдет.
Он уставился на Нимандра, потом опять швырнул Фейд на пол.
– Ты меня еще не знаешь, Нимандр. Может статься, и она тоже не знает – во всяком случае, в отношении того, что я готов ради нее сделать. Да и, – добавил он, оскалившись, – ради тебя тоже.
Нимандр, который подумал было, что его слова остановили Вифала, заставили того изменить свое намерение, оказался совершенно не готов к тому, что произойдет. Так что он просто стоял и смотрел – а Вифал схватил Фейд в охапку и, метнувшись через комнату с такой легкостью, словно в руках у него был лишь мешок съедобных клубней, вышвырнул ее в окно.
Толстое, пузыристое стекло рассыпалось с резким звоном, и тело – руки бессильно мотаются, ноги обнажены – исчезло в завывающей ночи, сразу залившей комнату ледяным дождем, мелькнули лишь тонкие ступни.
Вифал, которому ветер ударил прямо в лицо, отступил на шаг, потом повернулся к Нимандру.
– Я собираюсь солгать, – проговорил он хрипло. – Эта сумасшедшая вскочила и бросилась прямо сквозь стекло – ты меня понял?
Дверь распахнулась, в комнату ворвалась Сандалат, следом за ней – помощница адъюнкта Лостара Йил, жрец Банашар – а дальше внутрь стали проталкиваться другие тисте анди, с глазами, круглыми от ужаса и непонимания, – и Нимандр незаметно попытался с ними смешаться, шаг, другой…
Его дернули за плечо, и он оказался лицом к лицу с Сандалат.
Вифал что-то говорил. Таким голосом, словно до конца не поверил в происшедшее. И сам себя пытается убедить.
Однако она смотрела Нимандру прямо в глаза:
– Это правда? Нимандр? Это правда? 
Что правда? Ах да, что она выбросилась в окно. 
На улице внизу раздались крики, но их заглушал вой ветра и хлещущий дождь. Лостара Йил подошла поближе к подоконнику и выглянула наружу. Через мгновение она шагнула обратно и развернулась, лицо ее было мрачным:
– Шея сломана. Мне очень жаль, Сандалат. Однако у меня есть вопросы…
Мать, жена, возлюбленная Вифала все еще смотрела ему прямо в глаза – он видел в этом взгляде, как из темных, наполненных страхом закоулков ее души поднимается чувство огромной потери, поднимается, готовое пожрать ее любовь к мужу – который стоял рядом с невинным лицом. И он понял, что, если даст неправильный ответ, еще две жизни будут разрушены. Это правда? Она выбросилась в окно? Правда, что она… умерла? 
Нимандр кивнул и сказал:
– Да.
Другая мертвая женщина завопила у него внутри черепа, так что он едва устоял на ногах. Мертвые глаза, пожирающие всю любовь без остатка.
«Ты солгал, Нимандр!» 
Да. Чтобы спасти Вифала. Чтобы спасти Сандалат Друкорлат… 
«Чтобы себя спасти!» 
Да. 
«Любовь моя, что с тобой сталось!» 
Я слышал звук вращающейся цепочки. Данное шепотом обещание – понимаешь, мы должны остаться здесь. Мы должны. Андарист избрал меня. Он знал, что умрет. Он знал, что не придут ни Аномандр Рейк, ни Силкас Руин, никто из великих родичей времен нашей славы – никто не придет, чтобы нас спасти, чтобы о нас позаботиться. Остался лишь я. 
Любовь моя, вести других за собой – тяжкое бремя. Древние герои с ясными глазами тоже его несли. 
Взгляни в мои глаза, любовь моя. Видишь мое бремя? Как у древнего героя… 
Сандалат снова протянула к нему обе руки, свои длиннопалые ладони. Не чтобы взять в них его лицо, но чтобы вытереть дождевые капли, струящиеся по щекам.
Мои ясные глаза. 
Мы останемся здесь, на этом острове, – мы поднимем наш взгляд на шайхов, увидим в них едва заметные следы крови тисте анди и вызволим их из варварства, которое исказило их память. 
Мы покажем им берег. Истинный берег. 
Бремя, любовь моя. Оно означает – жить, когда те, кого любишь, умирают. 
Сандалат, по-прежнему не обращая внимания на расспросы Лостары Йил, отступила, повернулась и упала в объятия мужа.
А Вифал поднял глаза на Нимандра.
Снаружи яростно взвыл ветер.
Да, любовь моя, ты сама все видишь в его глазах. Посмотри, что я сделал с Вифалом. Потому, что сам не справился. 

Ночная гроза до блеска отмыла город, он выглядел, будто только что из чистки, и поэтому почти не вызывал отвращения. Йан Товис, Сумрак, стояла на пирсе и смотрела, как чужие суда выходят из гавани. Рядом с ней стоял сводный брат, Йедан Дерриг, Смотритель.
– Рад, что они ушли, – сказал он.
– Не ты один, – отозвалась она.
– Бруллиг все еще не очухался – не знаю только, на радостях он так набрался или от огорчения.
Она пожала плечами.
– На заре, – продолжил Йедан Дерриг после долгого молчания, – наши чернокожие родичи отправились сооружать склеп. – Он выпятил обросшую бородой челюсть, скрипнул зубами и продолжил: – Я эту девчонку видел лишь однажды. Грустная такая, все глаза прятала.
– Запястья у нее сломаны не от падения, – проговорила Йан Товис. – Они все в синяках и следах от пальцев. И потом, она упала не на руки, а прямо на голову – язык откушен, словно ножом срезало.
– Что-то в той комнате произошло. Что-то мерзкое.
– Я рада, что мы не все достоинства у них унаследовали.
Он прокашлялся, однако ничего не сказал. Йан Товис вздохнула.
– Похоже, Пулли и Сквиш решили, будто у них теперь смысл жизни в том, чтобы поучать меня на каждом шагу.
– Остальные ведьмы избрали их своими представителями. Начало твоего правления, королева, окружено бурей недовольства.
– Все еще хуже, – сказала она. – Город полон бывших заключенных. От беглых должников до убийц. Бруллиг с ними управлялся, поскольку был в этом змеином клубке самой опасной гадюкой. Теперь они смотрят на меня и видят атри-преду императорской армии, то есть очередного тюремщика, а ты, Дерриг, просто мой полномочный финадд. На шайхов с их королевой они плевать хотели.
– Как раз потому-то тебе и нужны ведьмы, Сумрак.
– Знаю. И если этого еще недостаточно, чтобы себя пожалеть, – они  тоже знают.
– Тебе нужно как-то укрепить свое влияние, – заметил он.
– Золотые слова!
– У тебя склонность к сарказму с самого детства.
– Извини.
– И ответ, мне кажется, ты найдешь у тисте анди.
Она уставилась на него:
– Что ты имеешь в виду?
– Кто знает о нашем прошлом даже больше, чем ведьмы? Кто помнит его чистым? Не изгаженным многими поколениями разложения, избирательных воспоминаний и лжи во спасение?
– Твоими бы устами да мед пить, Йедан.
– Опять сарказм.
– Да нет, ты в некотором роде сумел меня впечатлить.
Он рассматривал ее, выпятив челюсть. Она расхохоталась. Просто не могла удержаться.
– Ой, да будет тебе, братец. Вот и чужаки ушли и, скорее всего, не вернутся. Никогда.
– Уплыли навстречу смерти?
– А сам ты как думаешь?
– Я не столь уверен, Сумрак. Эта дитя-маг, Синн…
– Может, ты и прав. Пулли и Сквиш, узнав, что она уплывает, чуть ли не в пляс пустились.
– Она уничтожила ледяную стену размером в половину Предела. Я бы этих малазанцев со счета не сбрасывал.
– Адъюнкт меня как-то не впечатлила, – заметила Йан Товис.
– Может быть, потому, что ей этого и не требовалось.
Сумрак задумалась над его словами. Потом задумалась над ними еще раз.
Не говоря ни слова, оба повернулись спиной к сверкающей бухте и к отошедшим уже довольно далеко чужеземным кораблям.
Утреннее солнце понемногу начало пригревать – что явилось последним, самым убедительным доказательством того, что лед умер, что угроза миновала. Остров выживет.
На улице перед ними на отмытую дочиста мостовую из окна второго этажа выплеснулось содержимое первого на сегодня ночного горшка. Прохожие шарахнулись прочь.
– Твой народ приветствует тебя, королева.
– Ох, Йедан, помолчи уже.

Стоя у левого борта, капитан Добряк наблюдал за «Силандой», которую от них отделяла покрытая рябью морская поверхность. Солдаты обоих взводов, размещенных на корабле-призраке, высыпали на палубу, кое-кто играл в кости или занимался чем-то столь же предосудительным, а весла продолжали ритмично вспенивать воду. Масан Гилани стояла у рулевого весла в компании сержанта Шнура.
Повезло же этому паршивцу.  Лейтенант Порес, по правую руку от капитана, облокотился на поручень и тоже не отрывал глаз от Масан Гилани – как, по всей вероятности, и каждый матрос на эскортном судне, во всяком случае, если не считать тех, кто ставил сейчас паруса.
– Лейтенант.
– Да, капитан?
– Чем это вы занимаетесь?
– Хм, ничем особенным.
– Вы опираетесь на планширь. По стойке «вольно». Я что, лейтенант, давал команду «вольно»?
Порес выпрямился.
– Виноват!
– Этой женщине следовало бы объявить взыскание.
– Мне тоже кажется, капитан, на ней что-то маловато надето.
– За нарушение формы одежды.
– И очень соблазнительное, правда?
– Я уверен, лейтенант, что вы хотели сказать – «очень серьезное».
– Вы совершенно правы, капитан, именно это слово и было у меня на языке. Благодарю вас.
– Шайхи делают замечательные гребни, – заметил Добряк. – Из черепашьих панцирей.
– Произведения искусства, капитан.
– Стоят, правда, дорого, но за такое никаких денег не жалко, я полагаю.
– Так точно, капитан. Вы свои уже успели опробовать?
– Лейтенант, по-вашему, в этом есть что-то смешное?
– Никак нет, капитан, ни в коем случае.
– Поскольку достаточно очевидно, лейтенант, что волос у вашего начальника не так уж и много.
– Если вы имеете в виду волосы на голове, капитан, то не могу не согласиться, это действительно, хм, очевидно.
– По-вашему, лейтенант, я что, завшивел и должен использовать гребень где-то еще помимо головы?
– Откуда мне знать? То есть я хотел сказать, разумеется, нет, капитан!
– Лейтенант, я хотел бы, чтобы вы отправились сейчас ко мне в каюту и подготовили на этого солдата дисциплинарный рапорт.
– Но, капитан, она же из морпехов.
– Указанный рапорт вам надлежит отправить Кулаку Кенебу, как только для этого представится разумная возможность. Так, и чего вы здесь ждете? Долой с глаз моих, и не хромать!
– Я давно уже не хромаю, капитан.
Отсалютовав, Порес устремился прочь, стараясь не прихрамывать. Проблема заключалась в том, что рядом с капитаном Добряком у него это превратилось в своего рода привычку. Надо признать, попытка вызвать к себе хоть какое-то сочувствие была довольно жалкой. Капитан Добряк ни к кому не испытывал сочувствия. Соответственно и друзей у него не водилось. Если не считать за друзей его гребешки. «Такие же, как ты сам, – негромко пробормотал Порес, спускаясь в каюту Добряка. – Зубы есть, укусить не могут. А туда же – черепаховые!»
За спиной у него раздался голос Добряка:
– Я решил сопровождать вас, лейтенант. Чтобы при необходимости наставить вас в чистописании.
Порес дернулся, неудачно припав при этом на ногу, и, потирая больное бедро, открыл дверь каюты.
– Так точно, – вяло произнес он.
– А когда вы закончите, лейтенант, моим новым черепаховым гребням потребуется тщательная чистка. Шайхи не производят впечатления особенно чистоплотных.
– Черепахи тоже.
– Прошу прощения?
– Я буду тщательным как никогда, капитан!
– И аккуратным.
– Разумеется, капитан!
– Если подумать, вероятно, имеет смысл дать вам практические наставления и в этом деле.
– Так точно, капитан!
– И еще – мне показалось или вы хромаете?
– Никак нет, капитан, мне значительно лучше!
– В противном случае, лейтенант, для вашей хромоты нам потребовалась бы достойная причина. К примеру, мне пришлось бы отыскать дубинку потяжелее и переломать вам все кости на ноге. Такая сгодилась бы? Отвечать не обязательно, я все вижу по глазам. На вашем месте я бы постарался поскорей отыскать чернильницу.

– Смотри-ка, Масан, а ведь это там капитан Добряк собственной персоной. Слюнки на тебя пускает.
– Ну и болван же ты, – откликнулась она, но все-таки добавила: – Сержант.
Шнур лишь ухмыльнулся.
– Даже на таком расстоянии твои, хм, прелести ни с чем не спутать.
– Сержант, у Добряка, я подозреваю, не было женщины с момента совершеннолетия – а в тот день ему папаша или дядюшка просто шлюху купил. Женщины подобное нутром чуют. Он весь из подавленных желаний, причем в худшем смысле.
– Ага, а как же, интересно, подавляются желания в лучшем смысле?
– Речь о мужчине? Ну, к примеру, можно благопристойно себя вести – скажем, не пользоваться тем, что ты старше по званию. И вообще, сержант, слушай внимательно. Если хочешь знать, все истинно благородные поступки в той или иной мере обусловлены подавленными желаниями.
– Худа ради, где ты такого набралась? Не в далхонских же степях?
– Ты не поверишь, сержант, какие у деревенских женщин темы для разговоров.
– Однако, солдат, я здесь потому, что должен рулить этим треклятым кораблем, так что именно ты сюда заявилась, чтобы постоять рядом, а вовсе не наоборот.
– Просто хотелось убраться подальше от Бальзамова взвода – не говоря уже об этом твоем сапере, Хрусте, который, кажется, решил, что я достойна поклонения. Утверждает, что у меня есть хвост, словно у какой-то там богини-саламандры.
– У тебя есть… что?
– Вот именно. И если он меня за него ухватит, хвост может отвалиться. По-моему, он в том смысле, что считает, будто я для ему подобных слишком хороша. Ну, хоть тут повезло. Однако взгляды он на меня бросает те еще.
– На тебя бросают взгляды, Масан Гилани, потому что ты делаешь все, чтобы их привлечь. Просто носи броню, как положено, и через день-другой все про тебя позабудут.
– Броню на корабле? Вот уж спасибо! Гарантированный способ раньше всех достичь дна.
– Мы не собираемся вступать в морской бой, – объявил Шнур.
– А что нам мешает? У летерийцев вроде бы завалялась флотилия-другая, разве нет?
– В основном они изрядно потрепаны за долгий срок, который провели в море, Масан Гилани. Кроме того, они не слишком-то сильны в абордажном бою – я хочу сказать, больше склонны полагаться на магию.
– Без морпехов мы тоже мало на что будем способны.
– Ну, они-то не знают, что мы сейчас без морпехов.
– Мы сейчас еще и без Быстрого Бена.
Облокотившись на руль, Шнур внимательно посмотрел на нее:
– Ты же большую часть времени в городе провела, так? Всего несколько раз посетила нас на севере острова, когда выдался случай? Масан Гилани, вот что я скажу, Быстрый Бен знает множество разных штук и даже выглядит, как и положено имперскому Высшему магу. Хитрый, загадочный и опасный, словно Худова задница. Однако, поверь, Синн – вот где настоящая сила.
– Как скажешь. – Когда речь заходила о Синн, Масан Гилани всякий раз вспоминалась маленькая немая девочка, норовящая взобраться на руки первой попавшейся женщине, чтобы пососать сиську, будто только вчера родилась. Хотя, конечно, это было еще у стен И’гхатана. Дело давнее.
– А я так и сказал, – отрезал Корд. – И вообще, если тебя не устраивают знаки внимания от старших по званию, иди и верти ляжками где-нибудь еще.
– Все вы, мужики, одинаковы.
– Можно подумать, вы, бабы, разные. К слову, – добавил он, когда она уже повернулась, чтобы идти, – если с Хруста снять штаны, окажется, что он вовсе даже не баба, по недосмотру отрастившая усы.
– Фу, какая гадость! – Однако она остановилась на ступеньках лестницы, ведущей вниз, на главную палубу, и внимательно взглянула на сержанта. – Ты это серьезно?
– Я в таких вопросах врать не стану.
Он смотрел Масан Гилани вслед, пока та, демонстративно качая бедрами, шла по палубе туда, где играли в кости Бальзам с его взводом. Пока что, похоже, в выигрыше был только Хруст. Надо полагать, его заманивают, чтобы раздеть дочиста. Хотя идиотам, как известно, неприлично везет.
В любом случае идея, что Масан Гилани может из всех достаться именно Хрусту, была слишком заразительной, чтобы дать ей пропасть. Раз уж приличные люди наподобие сержанта Шнура ее не интересуют, пусть забирает себе сапера и все, что идет с ним в придачу. Это точно, поклоняться тебе он будет. В том числе станет боготворить мокрóту, которую ты сплевываешь по утрам, и то, как очаровательно сморкаешься перед боем. Подожди, я еще Осколку обо всем расскажу. И Эброну. И Хромому. Мы с ребятами ставки будем делать. Сколько пройдет времени, прежде чем она от него с воплями убежит, а он будет скакать за ней следом, стуча коленками. 
На палубу вскарабкался Эброн.
– Эй, сержант, ты чего такой довольный?
– Потом расскажу. Что, наигрался уже?
– Хруст все выигрывает и выигрывает.
– Еще не взялись за свои штучки?
– Мы попытались, сержант, еще с полколокола назад. Но этому болвану прет по-сумасшедшему.
– Серьезно? Он, случайно, сам не маг или что-то в таком роде?
– Боги, как раз наоборот! С ним никакая магия не работает – я и на него самого пытался накладывать, и на костяшки, и на череп. Эти самые Моттские ополченцы, видишь ли, как раз за магами и охотились. Главмаршал такой, главмаршал сякой – если Хруст действительно один из братьев Валунов, так ведь о них легенды ходят!
– Хочешь сказать, Эброн, мы сукина сына недооценили?
Взводный маг помрачнел:
– Как минимум на триста имперских джакат, сержант.
Худовы яйца, может статься, Масан Гилани роль царицы мира придется вполне по душе. 
– Так что ты мне там обещал рассказать, сержант?
– А, проехали.
Стоя на полубаке «Пенного волка», Шурк Элаль внимательно, оценивающе наблюдала за «Бессмертной благодарностью», шедшей в пяти корпусах впереди. Быстро, на всех парусах. Ее кораблем сейчас управлял Скорген Кабан и будет управлять до самого устья реки Летер. Пока что он никак не опозорился – и, что самое важное, не опозорил Шурк.
Такой расклад ее не сказать, чтобы совсем устраивал, однако платили малазанцы очень уж хорошо. Доброе золото, полный сундук которого ей в грядущие дни, а также, вероятно, месяцы и годы, вовсе даже не помешает.
Еще одно вторжение в Летерийскую империю, и, похоже, ничуть не лучше предыдущего, хотя напрямую и не сравнить. Означает ли эта череда знамений закат некогда великой цивилизации? Сперва завоевание варварами тисте эдур, а теперь – затяжная война, которая вполне может истощить страну, оставив от нее лишь обескровленный труп.
Хотя, не исключено, брошенные на произвол судьбы несчастные «морпехи» – что бы там ни означало это слово, короче, солдаты – уже раскатаны в блин и сейчас потихоньку смешиваются с перегноем. Такое тоже вполне возможно, хотя Шурк, которую в подробности кампании не посвящали, понятия не имела, как именно обстоят дела.
В любом случае сейчас она стояла на полубаке, возвращаясь наконец в Летерас… быть может, чтобы стать свидетелем очередного завоевания. Свидетелем – да будет тебе, дорогая моя Шурк, твоя роль значительно важнее свидетельской. Ты вроде как приведешь врага прямо к причалам. Как ты думаешь, прибавит оно тебе славы? Сколько еще проклятий призовет на твою голову? 
– Существует ритуал, – послышался голос у нее за спиной.
Шурк обернулась. Тот странный старик в грязных одеяниях с совершенно незапоминающимся лицом. Жрец.
– Банашар, не так ли?
Он кивнул.
– Могу я побыть с вами, капитан?
– Как вам заблагорассудится, только в настоящее время я не капитан. Просто пассажир, если угодно, гость.
– Как и я сам, – подтвердил он. – Я только что упомянул, что существует ритуал.
– Какой именно?
– Способный отыскать вашу душу и вернуть ее в тело – он разрушит проклятие, и вы снова будете живы.
– Уже слишком поздно, даже если бы мне вдруг этого захотелось, Банашар.
Он изумленно поднял брови.
– Вы не мечтаете снова стать живой?
– А я должна?
– Я, вероятно, последний оставшийся в живых Высший Жрец Д’рек, Червя Осени. Олицетворявшей старость, умирание и смерть. Всепожирающую землю, что приемлет плоть и кости, огонь, оставляющий после себя лишь пепел…
– А, да, достаточно, я вполне улавливаю связь.
– Я осознаю, и, вероятно, лучше многих других, извечную напряженность между живыми и мертвыми, горечь того часа, который рано или поздно настигнет всех нас и каждого из нас…
– Вы всегда разговариваете такими вот пассажами?
Он отвел взгляд.
– Нет. Я лишь стараюсь воскресить свою веру…
– Клянусь Плитками, Банашар, будет лучше, если вы не станете меня смешить. Умоляю, не надо.
– Смешить вас? А, понимаю, каламбур получился. Непреднамеренный…
– Будет вам врать.
Банашар принужденно улыбнулся – но это было приятней, чем мрачное смирение, написанное у него на лице мгновением раньше.
– Итак, Шурк Элаль, почему же вы не хотите снова стать живой?
– Сейчас я не старею, так? Остаюсь такой же, как и есть, столь же привлекательной…
– Внешне – да.
– А внутрь мне, Банашар, вы заглянуть не удосужились?
– Я не позволил бы себе подобного без вашего разрешения.
– Я его даю. Копайте, Высший Жрец.
Он вперил в нее глаза, потом его взгляд постепенно потерял осмысленность. Прошло какое-то мгновение, жрец побледнел, моргнул и отступил на шаг.
– Нижние боги, что это ?
– Понятия не имею, что вы имеете в виду, сударь.
– Там… корни… пронизывающие вас насквозь. Артерии, вены, тончайшие капилляры – и они живые.
– Это мой утулу – как мне сказали, рано или поздно он завладеет всем телом. Его аппетиты, – она усмехнулась, – безграничны. Хотя я и научилась ими управлять, по крайней мере, отчасти. Но у него имеется собственный характер, ведь так?
– Вы мертвы – и в то же время не мертвы, уже нет. Однако то, что живет внутри вас, Шурк Элаль, то, что завладело вашим телом, – чужеродно ! Это паразит!
– Всяко получше блох.
Он лишь разинул рот. Шурк вскоре надоело наблюдать, как в нем нарастает тревога.
– Странник забери ваши ритуалы. Меня вполне устраивает то, какая я есть, или, во всяком случае, какой буду, когда меня хорошенько почистят и снова начинят пряностями.
– Умоляю вас, достаточно.
– К вашим услугам. Хотите обсудить что-нибудь еще? Сказать по правде, у меня не так много времени, чтобы тратить его на высших жрецов. Можно подумать, святость заключается в кричащих одеждах и самодовольном невежестве. Дайте мне жреца, который умеет танцевать, и я готова какое-то время наслаждаться его присутствием. В противном случае…
Он поклонился:
– Прошу меня извинить.
– Забудьте о воскрешении собственной веры, Банашар, и попробуйте найти себе ритуал, более подходящий для жизни!
Он стал отступать и едва не столкнулся с адъюнктом Тавор и ее бессменным телохранителем, Лостарой Йил. Отвесил еще один торопливый поклон – и заспешил вниз по ступенькам.
Адъюнкт строго взглянула на Шурк Элаль:
– Похоже, капитан, вы дурно влияете на остальных пассажиров.
– Меня это мало волнует, адъюнкт. От меня было бы больше пользы на мостике собственного корабля.
– Вы не уверены в своем старпоме?
– Подумаешь, всего лишь неполный комплект причиндалов. Разве это причина для неуверенности?
Лостара Йил громко фыркнула, потом сделала вид, что не заметила, как адъюнкт бросила на нее предупреждающий взгляд.
– У меня к вам много вопросов, капитан, – сказала Тавор. – Особенно теперь, когда мы приближаемся к Летерасу. И, разумеется, ваши ответы будут для меня очень важны.
– Отправившись сразу в столицу, – отрезала Шурк Элаль, – вы поступили слишком смело.
– Я сказала – ответы, а не советы.
Шурк Элаль пожала плечами.
– У меня был дядюшка, которому вздумалось покинуть Летерас и жить с мекросами. Тоже не любил прислушиваться к советам. Так вот, он уехал, а потом, не так уж и давно, в гавань зашел мекросский корабль с одного из плавучих городов к югу от Пилотта. Вот эти мекросы и рассказали, как соседний город был уничтожен ледяной горой и исчез без следа – даже обломков почти не осталось, никто не выжил. Скорее всего, сразу на дно ушел. Так вот, моему дядюшке в этом самом городе и посчастливилось жить.
– Стало быть, дядюшка преподал вам важный урок, – сказала Лостара Йил столь сухо, что в ее тоне трудно было не заподозрить насмешку.
– В самом деле?
– Да. Люди, которые для себя что-то решили, никогда не слушают советов – особенно тех, которые идут вразрез с их решением.
– Неплохо сказано, – улыбнулась Шурк Элаль татуированной девушке. – И это так утомляет, верно?
– Если вы обе уже закончили со своими толстыми намеками, – перебила их Тавор, – я хотела бы расспросить капитана о летерийской тайной полиции – Патриотистах.
– Что ж, – вздохнула Шурк Элаль, – только это не слишком-то веселая тема. Совсем даже не веселая.
– А мне и не до веселья, – возразила Тавор.
Чтобы в том убедиться, подумала Шурк Элаль, одного только взгляда достаточно.

Во главе колонны из двенадцати самых проверенных стражников Вечного дома Сиррин поднялся на холм Кравос, оставив западную стену Летераса в двух тысячах шагов позади. Шатры Императорской бригады занимали доминирующее положение в центре лагеря, вокруг были разбросаны палатки вспомогательных рот и не столь титулованных бригад. Впрочем, лагерь тисте эдур, чуть в стороне к северу от остальных, тоже заметно выделялся – минимум две, а то и три тысячи проклятых дикарей, подумал Сиррин.
На самой вершине холма стояли с полдесятка летерийских офицеров, а также группа тисте эдур с Ханради Кхалагом во главе. Вынув свиток, Сиррин объявил бывшему вождю:
– Я прибыл с приказом от канцлера.
Ханради Кхалаг, без какого-либо выражения на лице, взял свиток у него из рук и передал одному из помощников, даже не глянув на него.
Сиррин нахмурился:
– Приказы такого уровня…
– Я не читаю по-летерийски, – пояснил Ханради.
– Если вам угодно, я мог бы перевести…
– У меня есть кому это сделать, финадд. – Ханради Кхалаг обратил взгляд на офицеров Императорской бригады. – С этого момента, – объявил он, – эдур будут самостоятельно патрулировать границы своего лагеря. Смотр летерийских шлюх окончен, ваши сутенеры в погонах могут поискать себе другое место для заработка.
Командующий эдур во главе своих воинов покинул вершину холма. Сиррин некоторое время глядел им вслед, пока не убедился, что возвращаться они не собираются. Тогда он извлек второй свиток и подошел к преде Императорской бригады.
– Это, – объявил он, – еще один приказ от канцлера.
Преда был ветераном – не только боевым, но и придворным. Коротко кивнув, он принял свиток.
– Финадд, – спросил он, – встанет ли канцлер лично во главе войск, когда настанет время битвы?
– Полагаю, что нет, преда.
– Это может породить определенные сложности.
– В некоторых вопросах его здесь представляю я. Что касается всего остального, изучив свиток, вы обнаружите, что с точки зрения боевого управления вам предоставлена значительная свобода.
– Но что, если Ханради откажется подчиняться моим приказам?
– Полагаю, с этим проблем не возникнет, – ответил Сиррин.
Он смотрел на преду, обдумывающего его слова, и в какой-то момент ему показалось, что глаза у того чуть расширились.
– Финадд, – произнес наконец командующий.
– Да, преда?
– Как дела у канцлера в настоящий момент?
– Великолепно!
– А… в перспективе?
– Он с оптимизмом смотрит в будущее, преда.
– Очень хорошо. Благодарю вас, финадд.
Сирин отсалютовал.
– Прошу разрешения покинуть вас, преда. Я хотел бы озаботиться устройством собственного лагеря.
– Разместите его поближе к холму, финадд. Я буду командовать битвой отсюда… и хотел бы иметь вас под рукой.
– Но здесь почти нет места, преда…
– Я разрешаю вам переместить тех моих солдат, которых вам будет угодно, финадд.
– Благодарю, преда.
О, вот удачно вышло. Немытые солдафоны в пыльных сапогах всегда воображают, что они выше тех, кто несет службу во дворце. Если разбить башку-другую, это быстро заставит их призадуматься. Согласно приказу вашего же преды.  Отсалютовав еще раз, он повел своих стражников к подножью холма.
Этот человек был ей знаком. Один из ее бывших студентов? Сын кого-то из соседей, из коллег? Эти вопросы занимали Джанат, пока солдаты выволакивали их из дома Тегола. Как они добрались до подворья Патриотистов, Джанат почти не запомнила. Но этот человек, его странно знакомое лицо – лицо, при виде которого у нее неожиданно пробудились странные ощущения глубоко внутри, – никак не желали покидать память.
Заковав в цепи, ее заперли в камере, во мраке, кишащем грызунами, и оставили там на какое-то время. На несколько дней, возможно, на целую неделю. Миску водянистой похлебки просовывали в щель под дверью, и, похоже, через не слишком регулярные промежутки времени – однако новая миска появлялась только при условии, что она оставляла пустую миску от предыдущей трапезы так, чтобы стражнику несложно было до нее дотянуться. Этого ритуала ей не удосужились объяснить, но она и сама сумела оценить всю его четкость, всю убедительность. Неповиновение означало голод, вернее, голодную смерть – поскольку есть-то хотелось постоянно, в доме у Тегола и Бугга она от такого совсем отвыкла. Там ей в какой-то момент стало казаться, что она курятину уже на дух не переносит. Теперь проклятые куры снились ей каждую ночь.
Тот человек, Танал Йатванар, заглянул в камеру лишь однажды, очевидно, чтобы насладиться зрелищем. Она и не подозревала, что находится в розыске за неподчинение властям, хотя, сказать по правде, не слишком удивилась. Когда у власти бандиты, шишки в первую очередь сыплются на образованный класс. По сути, в этом есть что-то жалкое – в том, сколько насилия происходит лишь из того, что кто-то чувствует себя мелким . Мелким разумом, и неважно, какого размера дубинка у тебя в руках, ощущение неотъемлемой мелкости  остается, грызет острыми зубками изнутри.
Как Тегол, так и Бугг время от времени намекали, что, если Патриотисты ее найдут, может получиться довольно скверно. Оказалось, что не ее, а их . Тегол Беддикт, наиболее вздорный из ее студентов, который и на лекции-то ходил, движимый одной лишь юношеской похотью, оказался самым ужасным изменником из разыскиваемых империей – так, во всяком случае, с явным удовольствием в голосе сообщил ей Танал Йатванар, масляно посверкивая глазками. В одной руке он держал фонарь, а другой поглаживал у себя в паху, когда ему казалось, что она не смотрит. Она в это время сидела спиной к каменной стене, уронив голову на грудь – лицо полускрыто грязными спутанными волосами.
Тегол Беддикт, замысливший и осуществивший экономический коллапс целой империи, – в такое все еще как-то не очень верилось. О, разумеется, необходимыми талантами он обладал. Пожалуй, что и наклонностями тоже. Но для столь всеобъемлющей катастрофы, которая разразилась, требовалась целая армия сообщников. Большей частью, конечно же, невольных, старательно подавлявших в себе гложущее подозрение, что предпринимаемые ими действия в конечном итоге окажутся разрушительными сверх всякой меры. Как обычно в подобных случаях, жадность все же брала верх. Таким образом, даже если Тегол Беддикт и замостил дорогу, то сотни человек – тысячи? – добровольно по ней прошли. Сейчас все они подняли возмущенный вой, одновременно пытаясь куда-нибудь спрятаться, чтобы их не захлестнуло кровавым прибоем обвинений.
В данный момент получалось, что за преступление целиком и полностью ответствен Тегол, – если не считать его слуги Бугга, которого пока что так и не удалось схватить.
– Но мы найдем его, Джанат,  – объявил ей Танал Йатванар. – Рано или поздно мы всех найдем .
Всех, кроме самих себя , чуть было не ответила Джанат, поскольку, найдя себя, вы ужаснетесь . Однако она ничего не сказала, этого он от нее не добился. Лишь наблюдала, как дубинка в его руке уменьшается в размере, – да, и та дубинка тоже .
– Так же, как мы тебя нашли. Как я тебя нашел. О, теперь это каждый знает. Это я арестовал Тегола Беддикта и профессора Джанат. Я! Не Карос Инвиктад, который сидит день и ночь, пуская слюни над своей коробкой и двухголовым насекомым, будь оно благословенно. Оно, видишь ли, совсем его с ума свело. Ни о чем другом не думает.  – Здесь он расхохотался. – Известно ли тебе, что сейчас он богатейший человек во всей империи? Во всяком случае, сам он так полагает. Только всю работу за него делал я. Все транзакции. У меня копии всех документов. И что самое замечательное – я теперь его наследник, а он об этом и не подозревает! 
Точно – двухголовое насекомое. Одна голова слюни пускает, другая треплется без остановки.
Танал Йатванар. Он ей знаком – теперь она в этом уверена. Знаком, поскольку говорил ей все это и раньше. Когда он ей об этом объявил, в его голосе не слышалось ни капли фальши – в конце концов, именно поэтому он и был так счастлив снова ее заполучить, так что обмана она здесь не видела.
И теперь ее воспоминания – о промежутке времени между концом семестра в академии и тем моментом, когда она пришла в себя под присмотром Тегола и Бугга, – воспоминания, разбившиеся на мельчайшие кусочки, картинки столь смутные, что ничего не разобрать, начали снова склеиваться воедино, собираться в фокус.
Ее разыскивали потому, что она сбежала. Это означает, что ее уже арестовывали – раньше, в первый раз – и что ее палачом тогда был не кто иной, как Танал Йатванар.
Логично. Разумные выводы из имеющихся фактов и из списка ее собственных наблюдений. Умозаключение вполне убедительное. А еще перед ней стоял – некоторое время тому назад – человек, который предоставил ей самое сильное из доказательств, поскольку ввиду отсутствия ее видимой реакции никак не мог заткнуться.
– Моя дорогая Джанат, теперь нам предстоит продолжить с того места, где мы прервались. Понятия не имею, как тебе удалось бежать. И равно не представляю, как ты оказалась у Тегола Беддикта. Но теперь ты снова моя, и я могу делать с тобой что угодно в свое удовольствие. Увы, тебе это удовольствия не доставит, но твое удовольствие меня волнует в последнюю очередь. На этот раз ты будешь меня умолять, будешь обещать все, что только можно, научишься меня боготворить. С этими мыслями я тебя сегодня и оставлю. Чтобы тебе было о чем подумать, пока я не вернусь. 
Оказалось, что молчание – не такая уж и удачная оборона.
Она начала вспоминать – упорядочивая подробности с почти медицинской отстраненностью, – и с воспоминаниями пришла… боль.
Невыносимая.
Я сошла с ума. Потому и не могла ничего вспомнить. Сошла напрочь – понятия не имею, как именно Бугг и Тегол меня исцелили, но им удалось. Отсюда и внимание Тегола, та нехарактерная мягкость, с которой он со мной обращался, – он ведь ни разу не попытался воспользоваться правом хозяина, хотя и знал, что сможет, что я буду только рада. Уже одно это должно было пробудить во мне подозрения, просто обязано было, но я чувствовала такое счастье, такой необычный покой, даже несмотря на то, что никак не могла дождаться, чтобы Тегол очутился в моих объятиях. 
Как-то странно я все-таки это сформулировала, правда? 
Джанат гадала, где он находится. В другой камере? Среди ее соседей хватало тех, кто только кричал и выл, чаще всего совершенно нечленораздельно. Неужели Тегол – один из них? Доведенный побоями до состояния мычащего куска мяса?
Но она сама в это не верила. Невозможно. Для Величайшего Изменника империи должно быть уготовано особое зрелище. Настолько экстравагантные Утопалки, что они врежутся в коллективную память летерийцев раскаленным клеймом. Его нужно будет принудить к публичному раскаянию. Сделать единственной мишенью чудовищной волны ужаса и ярости. Таково критическое условие, чтобы Карос Инвиктад смог удержать контроль над ситуацией, утихомирить панику и анархию, восстановить порядок.
Разве не ирония, что в то время, когда император Рулад готовится к убийству очередных бойцов, – среди которых, поговаривали, имеются сильнейшие из всех, с кем ему доводилось схватиться, – Карос Инвиктад может столь легко привлечь к себе всеобщее внимание – в смысле, внимание всех летерийцев – единственным арестом, единственным судилищем, единственным кровопролитием.
Неужели он не понимает? Казнив Тегола Беддикта подобным образом, сделает из него мученика. Причем такого, каких еще не бывало. Тегол Беддикт пытался уничтожить летерийскую систему должников. Уничтожить нечистый союз золота и власти. Он станет новым Странником, только совсем другим Странником. Несущим справедливость, свободу, объединение людей. Об этом напишут тысячи текстов, пройдет время – от них останется лишь десяток, но, собранные вместе, они станут основанием нового культа. 
А что до тебя, Карос Инвиктад, твое имя отныне и навсегда будет звучать в проклятиях. 
Сделай из человека мученика, и ты утратишь над ним всякую власть – над тем, кем он был при жизни, над тем, кем стал после смерти. Сделай это, Карос Инвиктад, и ты проиграешь, потерпишь поражение в тот самый момент, когда будешь слизывать с ладоней кровь своей жертвы. 
Хотя, может статься, куратор все это понимает. Понимает в достаточной степени, и Тегол Беддикт уже убит, а тело его сбросили в реку, привязав камень для весу. Втихомолку, во мраке ночи.
Но нет – толпы хотят, требуют, жаждут для Тегола Беддикта публичной, ритуальной казни.
Ее мысли ходили кругами – бесконечный водоворот сознания, бездонный колодец, который стал для души последней гибельной защитой, уволакивая ее все дальше, вниз и вниз.
От воспоминаний.
От Танала Йатванара.
От того, что он с ней сделал.
От того, что он с ней сделает.

Когда гордый и сильный воин, коим являлся Гадаланак, вернулся обратно на подворье, в нем едва ли можно было распознать человека. Он потерпел ту разновидность поражения, которая, как теперь понимала Самар Дэв, особенно выводила из себя ужасного, ужасающего императора. Поэтому Гадаланака изрубили на куски. Он был давно уже мертв, а жуткий меч Рулада все опускался и опускался – рубил, колол, резал, рвал. Очевидно, бóльшая часть крови ушла в песок арены – когда похоронная команда должников принесла останки, с них даже не капало.
Падди и другие воины, ожидающие своей очереди – включая женщину в маске, – стояли поблизости, наблюдая, как носильщики и их носилки, на которых высилась отвратительная груда мяса с торчащими ломаными костями, пересекают подворье в направлении Погребальной комнаты, где Гадаланаку предстояло быть похороненным. Еще один должник нес следом щит и меч, на которых почти не было крови, даже брызг. О подробностях поединка уже успели сообщить. Первым же ударом император отсек Гадаланаку руку, в которой тот держал меч, посередине предплечья, так что оружие отлетело в сторону. За ней последовала державшая щит рука, отрубленная по плечо. Говорили, что в тот миг присутствовавшие на поединке тисте эдур – а также немногие летерийские вельможи, чья кровожадность оказалась сильней, чем паника, вызванная неожиданными финансовыми потрясениями, – взревели в экстазе, словно отвечая на вопль Гадаланака.
Молчаливые, мрачные лицом и бледные, словно выбеленный солнцем песок, Падди и остальные провожали процессию взглядом. Как и Самар Дэв. Затем она отвернулась. Вышла в боковой проход, проследовала до конца пыльного темного коридора.
Карса Орлонг лежал на огромной койке, которую соорудили здесь для одного из прежних бойцов – чистокровного тартенала, ростом все же уступавшего теблору, что вытянулся сейчас во весь рост, – ступни торчали над спинкой, а пальцы ног упирались в стену. Всю покрытую грязными отпечатками этих самых пальцев и пяток, поскольку с того самого момента, когда объявили о начале поединков, Карса Орлонг практически ничего больше не делал.
– Убит, – сообщила она.
– Кто?
– Гадаланак. Через какую-то пару ударов пульса. Я думаю, это ошибка – то, что вы все решили не ходить. Все же надо видеть того, с кем собрался сражаться. Тебе нужно знать его стиль. Возможно, у него есть слабости…
– И он их продемонстрировал за два удара пульса, – фыркнул Карса.
– Подозреваю, что другие теперь передумают. Начнут ходить на поединки, чтобы увидеть самим…
– Дурачье.
– Только потому, что не следуют твоему примеру?
– Я даже не подозревал, что до сих пор они ему следовали. Чего тебе нужно, ведьма? Не видишь – я занят.
Она шагнула внутрь.
– И чем же именно?
– Ты притащила за собой своих призраков.
– Скорее они сами цепляются мне за ноги и что-то бормочут… Однако, Карса Орлонг, внутри у тебя что-то зреет…
– Залезай сверху, Самар Дэв, мне быстро полегчает.
– Поразительно, – выдохнула она.
– Еще бы.
– Не в этом смысле, болван. Мой комментарий относится к тому, что тебе все еще удается иной раз застать меня врасплох.
– Хватит уже корчить невинность, женщина. Скидывай одежды.
– Даже если бы я и согласилась, так это только потому, что твое занудство меня уже порядком вымотало. Но я не стану, поскольку сильнее, чем ты думаешь. Одного взгляда на мерзкие пятна, которые твои лапы оставляют на стене, было бы достаточно, чтобы погасить любую страсть, нахлынь она на меня даже в припадке безумия.
– Я тебя не с моими ногами зову заняться любовью.
– Тебе следовало бы упражняться – нет, я не в этом смысле! Я имею в виду гибкость, растяжки, все такое.
– Чего тебе от меня нужно?
– Думаю, уверенности.
Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, потом медленно сел, койка застонала под его весом.
– Самар Дэв, чего ты больше всего боишься?
– Наверное, того, что ты умрешь. Пусть ты меня и бесишь, но ты все же друг. Во всяком случае, для меня. Ну и еще того обстоятельства, что… после тебя они призовут Икария. Как видишь, мои страхи тесно связаны между собой.
– А окружающие тебя духи чего боятся?
– Интересный вопрос. Я точно не уверена, Карса. – И мгновение спустя добавила: – Да, теперь я понимаю, почему это важно знать – во всяком случае, имеет смысл знать.
– У меня есть собственные духи, – сказал он.
– Я знаю. А они что чувствуют? Можешь сказать?
– Предвкушают.
Она нахмурилась:
– Это правда, Карса Орлонг? Правда ?
Он расхохотался:
– Не то, о чем ты подумала. Они радуются тому, что их существованию приходит конец, радуются жертве, что им предстоит принести.
– Какой именно жертве?
– Когда наступит время, ведьма, ты должна обнажить свой собственный кинжал. Напоить его своей кровью. Освободить духов, которых ты подчинила.
– Какое еще время, чтоб тебя?
– Узнаешь. А сейчас раздевайся. Хочу видеть тебя голой.
– Нет. Гадаланак мертв. Мы уже никогда не услышим, как он смеется…
– Верно, поэтому смеяться теперь придется нам, Самар Дэв. Мы должны напоминать себе, что это такое – жить. Ради него. Ради Гадаланака.
Она уставилась на него, потом сердито зашипела:
– А ведь я чуть было не повелась, Карса Орлонг. Знаешь ли, чем ты убедительней звучишь, тем более опасен.
– Может быть, ты предпочитаешь, чтобы я сам тебя взял? Сорвал с тебя одежды своими собственными руками? Бросил на кровать?
– Пожалуй, я лучше пойду.

Как-то раз Таралаку Виду привиделся тот день, теперь уже – недалекий, когда Икарий Похититель Жизни ступит на песок арены под обрадованные вопли зрителей, не знающих, что их ждет. Под оскорбительные возгласы, которые очень скоро сменятся изумленными криками, а потом – воплями ужаса. Поскольку гнев Икария проснется и вырвется наружу.
И начнется кровавое светопреставление. Император, дворец, город, сердце империи.
Но этот их Рулад не умрет. Не насовсем. Нет, он будет восставать раз за разом, и двое бойцов будут продолжать нескончаемую схватку. Если только… можно ли убить самого Икария? Может ли он умереть? В конце концов, он ведь не бессмертен – хотя на это можно возразить, что бессмертен его гнев, гнев жертв, умирающих поколение за поколением, направленный против несправедливости и неравенства, а им конца не будет вовеки.
Но нет, если Таралак Вид не позволял себе остановиться в своих размышлениях, они всякий раз заканчивались одним и тем же. Рулад убьет Икария. Через сотню схваток, через тысячу – но рано или поздно на выжженном дотла континенте клубящийся хаос пробьет его насквозь, поразит гнев Икария в самое сердце. И Похититель Жизни падет.
В этом имелась своя логика. В жертве может пробудиться ярость, однако она обречена на то, чтобы оставаться собой: жертвой. В этом и состоял тот цикл истины, свидетелем которого становилась каждая культура, каждая цивилизация, столетие за столетием. Закон природы, сердцевина борьбы за существование заключается в желании не просто выжить, но процветать. А процветание требует жертв, все больше и больше жертв. 
– Дело здесь в самом языке, – сказал Старший Оценщик, опускаясь на колени рядом с полной воды каменной чашей, чтобы смотреться в нее, накладывая на лицо яркие краски. – Жизнь продвигается вперед, когда ей сопутствует успех. Жизнь останавливается или отлетает на обочину, когда терпит неудачу. Прогресс, Таралак Вид, подразумевает путешествие, но необязательно совершенное за определенный промежуток времени. Иными словами, оно не соответствует развитию и последующему старению отдельной личности, хотя и это сразу же вплетается в общую ткань. Нет, истинное путешествие есть дорога размножения, когда одно-единственное семя перемещается от носителя к носителю сквозь последовательность поколений, и каждое должно быть в какой-то степени успешным, иначе семя… останавливается или отлетает на обочину. Разумеется, человек не способен мыслить в масштабах сменяющих друг друга поколений, хотя потребность посеять свое семя и является определяющей. Прочие заботы, пускай они лишь поддерживают эту определяющую потребность, целиком занимают его сознание, мгновение за мгновением. Добыча пищи, безопасность жилища, поддержка семьи, родственников и союзников, борьба за то, чтобы мир был предсказуем и населен предсказуемыми людьми – если угодно, поиск комфорта.
Таралак Вид снова отвернулся от него к окну, где стоял финадд Варат Тон, наблюдая за происходящим внизу, на подворье.
– Монах, – проговорил он хрипло, – для моего племени все то, что ты сейчас перечислил, – один из этапов битвы, войны, которая никогда не закончится. И каждый бой в ней отчаянный, беспощадный. Нельзя доверять ни любви, ни обетам, потому что почва расползается у нас под ногами. Ни в чем нельзя быть уверенным. Ни в чем.
– Разве что в одном, – сказал Варат Тон, обернувшись к ним. – Воин по имени Гадаланак мертв. А теперь и еще один по имени Падди, стремительный и любивший побахвалиться.
Таралак Вид кивнул.
– Ты пришел к той же вере, что и я, финадд. Да, поскольку мы оба видели Икария в гневе. Однако этот их император, Рулад…
Монах внезапно издал какое-то странное хрюканье, потом, резко повернувшись спиной к ним обоим, уселся на табурет и обхватил руками туловище.
Варат Тон нахмурился и шагнул вперед:
– Старший Оценщик? Отче? Вам нехорошо?
Тот затряс головой, потом вымолвил:
– Все в порядке, благодарю. Давайте лучше сменим тему. Господь благословенный, я еле сдержался – понимаете, радость меня чуть было не переполнила. Увы, я так мало могу сделать, чтобы себя ограничить.
– Ваша вера в собственного бога непоколебима?
– Да, Таралак Вид. О да. Разве не утверждают, что Рулад безумен? Сошел с ума от бесчисленных смертей и возрождений? Так вот, друзья мои, должен вам сказать, что Похититель Жизни, мой возлюбленный бог – единственный бог – тоже безумен. И не забывайте, прошу вас, что это Икарий явился сюда. Не Рулад, а мой бог совершил это путешествие. Чтобы насладиться собственным безумием.
– Но тогда Рулад…
– Нет, Варат Тон. Рулад – не бог. Бог лишь один. Рулад – несчастное создание, столь же смертное, как и мы с вами. Вся сила – в его мече. В этом, друзья мои, заключается принципиальная разница. Однако ни слова больше, иначе я нарушу мой обет. Вы оба столь мрачны, столь отравлены страхами и предчувствиями. Сердце мое вот-вот разорвется.
Таралак Вид, уставившись монаху в спину, увидел, что тот весь дрожит и не способен унять дрожь. Нет, Старший Оценщик, это ты безумен. Обожествлять Икария? Станут ли гралы поклоняться гадюке? Скорпиону? 
Духи песка и камня, я больше не могу ждать. Пусть все скорее закончится. 
– Конец, – сказал Старший Оценщик, – никогда не тот, которого вы ждете. Да будет эта мысль вам утешением.
– Когда вы собираетесь стать свидетелем своего первого поединка? – спросил его Варат Тон.
– Если и собираюсь – я еще не решил, – если собираюсь, то это, конечно, будет тоблакай, – пробормотал Старший Оценщик, который наконец настолько совладал со своими чувствами, что развернулся на табуретке и бросил на финадда спокойный, понимающий взгляд. – Тоблакай.
Рулад Сэнгар, Император Тысячи Смертей, стоял над телом своей третьей жертвы. Весь забрызганный чужой кровью, сжимая меч в дрожащей руке, он вглядывался в безжизненные глаза на неподвижном лице, в то время как толпа, как и положено, ревела от удовольствия, сообщая свой голос и его горькому триумфу.
Однако волна звука словно огибала его, не затронув. Поскольку он прекрасно знал, что это – ложь. Все – ложь. Риск, в котором было все, что угодно, кроме собственно риска. Триумф, в действительности бывший поражением. Слова, что произносят его канцлер, его уродливый седа – и каждое обращенное к нему лицо было таким же, как вот это у него под ногами. Маска, творение смерти, под которым скрывается смех, издевательская насмешка. Поскольку если это не сама смерть насмехается над ним, то что же?
Когда он в последний раз видел хоть что-то искреннее на лице подданного? Когда ты не считал их подданными. Когда они не были подданными. А были – братьями, друзьями, отцами и матерями. У меня есть трон, у меня есть меч, есть империя. Но у меня… никого нет. 
Он так хотел умереть. Истинной смертью. Пасть – и не увидеть, как его дух облекается плотью на песчаном берегу острова этого мерзкого бога.
Но на сей раз все будет по-другому. Я чувствую. Что-то… изменится. 
Не обращая внимания на толпу и ее рев, в котором уже звучали истерические нотки, Рулад побрел прочь с арены, топча сверкающую рябь спекшегося на солнце песка. Забрызгавшую его кровь сейчас растворял его собственный пот, что просачивался между потемневших монет, сверкал на ободках шрамов-кругляшей. Пот и кровь смешивались, образовывали горькие потеки победы, однако на поверхности монет оставленные ими пятна надолго не задержатся.
Рулад знал, что канцлер Трибан Гнол этого не понимает. Того, что золото и серебро способны пережить идеи и мысли смертных. Не понимал этого и куратор Карос Инвиктад.
Он обнаружил, что в некотором смысле, причем даже не в единственном, восхищен Великим Изменником, Теголом Беддиктом. Беддикт, да, брат единственного благородного летерийского воина, с которым он имел счастье повстречаться. Единственного, увы. Брис Беддикт, который и в самом деле меня победил, – увы, и в этом он оказался единственным.  Карос Инвиктад намеревался вытащить Тегола Беддикта на эту арену, поставить перед императором, прилюдно осрамить, заставить слушать голодный вой толпы. Карос Инвиктад полагал, что таким образом унизит Тегола Беддикта. Но если Тегол похож на Бриса, он просто будет стоять и улыбаться, и в улыбке его будет вызов. Вызов мне. Приглашение себя зарубить, сделать то, что я не сумел сделать с Брисом. И да, я увижу это понимание, прочитаю в его глазах.  Рулад запретил это делать. Пусть Тегола отправят на Утопалки. В дикарский цирк, превратившийся в игорный дом.
Тем временем само основание империи сейчас шаталось, выплевывая пыль, протестующе скрипя. Некогда прочные краеугольные камни дрожали, словно вылепленные из глины, только что взятой с речного берега и не успевшей просохнуть. Те, кто считался богачами, сводили счеты с жизнью. Постоянно растущие толпы осаждали склады – в каждом городе и городишке империи поднималось на дыбы тысячеглавое чудовище голода. За пригоршню доксов могли убить, на камнях мостовых словно корка черствого хлеба запекалась кровь, а в беднейших трущобах матери душили младенцев, лишь бы не видеть, как они сначала пухнут, а потом угасают.
Рулад ушел с обжигающего солнца и стоял сейчас у входа в тоннель, тени поглотили его.
Моя великая империя. 
Канцлер каждый день являлся перед ним, чтобы лгать. Все в порядке, после казни Тегола Беддикта все будет в порядке. Шахтеры работают сверхурочно, добывая сырье для новой монеты, но с ее чеканкой требуется осторожность, поскольку Карос Инвиктад полагает, что все похищенное Теголом удастся вернуть. Тем не менее временная инфляция все же лучше, чем хаос, в который погрузился Летер.
Однако Ханнан Мосаг давал ему противоположные советы и даже устроил ритуал, чтобы дать Руладу возможность увидеть все самому – бунты, безумие. Картинки были размыты, иногда почти исчезали, что ужасно бесило. И тем не менее от них разило правдой. Лгал седа в том, что показывал не все.
– Что с вторжением, седа? Покажи мне этих малазанцев. 
– Увы, император, я не могу. Чтобы прятаться, они используют необычную магию. Видите, как затуманивается вода в чаше, когда я о них спрашиваю? Словно они высыпают в воду горсть муки. Ослепляя воду, готовую показать правду. 
Ложь. Оценки опасности от Трибана Гнола были не столь дипломатичными – и прямота эта выдавала растущее беспокойство канцлера, если не страх. Малазанцы, высадившиеся на западном побережье, чтобы начать продвижение в глубь материка – к самому Летерасу, – оказались врагом коварным и смертоносным. Стычки с ними заканчивались тем, что войска откатывались назад, побитые, окровавленные, и пути отступления усыпали тела солдат и тисте эдур. Да, их целью является Рулад. Способен ли канцлер их остановить?
– Да, император. Мы способны. И остановим. Ханради Кхалаг разделил силы своих эдур. Половина сейчас находится в ожидании вместе с основными силами армии непосредственно к западу от столицы. Другая же, налегке, проследовала быстрым маршем на север и сейчас забирает к западу, словно загребающая рука, чтобы оказаться у малазанцев за спиной, – но их тактика отличается от прежней. Нет, ваши эдур больше не движутся колоннами и не используют дороги. Они сражаются так, как раньше, во времена войн за объединение. Отряды беззвучно перемещаются, укрываясь в лесной тени, так же, как и сами малазанцы, возможно, даже лучше, чем они… 
– О да! Мы приспосабливаемся, используя не новомодные приемы, а, напротив, проверенные временем – в этом залог нашего успеха. Чья же это идея? Поведай мне! 
Трибан Гнол поклонился:
– Государь, разве не на меня вы возложили оборону?
– Стало быть, твоя?
Еще один поклон.
– Как я уже сказал, император, все дело в вашем мудром руководстве.
За этой уклончивостью скрывалась неуверенность. Уж это-то Рулад понимал. Зато седа ответил без особых церемоний:
– Идея моя и Ханради, император. В конце концов, я же был колдун-король, а он – мой заклятый соперник. Мы можем переделать все в такую войну, которую эдур знают и понимают. Уже достаточно очевидно, что все попытки сражаться с этими малазанцами на летерийский манер провалились… 
– Но битва все же будет? Генеральное сражение? 
– Похоже на то. 
– Это хорошо. 
– Необязательно. Ханради полагает… 
И тут снова начались увертки, полуправда, едва завуалированные нападки на канцлера и на его новую роль главнокомандующего.
Было слишком сложно привести информацию в такой вид, чтобы она соответствовала реальности, отсеять ложь от правды – Рулада это очень утомляло, но что еще ему оставалось? Однако он учился, провались они все! Он учился.
– Седа, расскажи мне о вторжении из Болкандо.
– Наши приграничные крепости пали. Состоялось два сражения, и в обоих случаях летерийские дивизии вынуждены отступить с большими потерями. Альянс восточных королевств стал реальностью, и похоже, что они набрали армии наемников…
Заговор Болкандо… стал реальностью. Что означает – изначально он был ложью.  Он вспомнил выражение шока, которое появилось на лице Трибана Гнола, когда Рулад повторил ему слова Ханнана Мосага – словно свои собственные.
– Альянс восточных королевств стал реальностью, канцлер… 
В тот момент маска Трибана Гнола дала трещину – это не было ни притворством, ни очередным, более глубоким уровнем игры. Канцлер действительно выглядел… виноватым .
Мы должны выиграть обе войны. На западе и на востоке. Мы также должны перестроить империю. Времена должников окончены. Времена, когда всем управляли деньги, окончены. Я, Рулад, возьму эту глину в собственные руки и вылеплю нечто новое. 
Следовательно, пусть эпидемия самоубийств среди бывших богачей продолжается. Пусть торговые дома рушатся, оставляя лишь руины. Пусть беднота размечет благородное сословие по косточкам. Пусть горят усадьбы. Когда пепел осядет и зола остынет, у Рулада будет плодородная почва для новой империи. 
Да, вот оно, то, что на этот раз будет по-другому. Я предчувствую перерождение. Близкое. Неизбежное. Я его предчувствую, и, быть может, этого будет достаточно, а у меня снова появится причина радоваться жизни. Своей собственной жизни. 
Отец Тень, наставь меня на путь истинный! 

Маэль был слишком беззаботным. На эту-то его беззаботность Странник и рассчитывал. Старший бог настолько сосредоточился на спасении своего бестолкового смертного приятеля, что забрел в простейшую из ловушек. Какое же облегчение, что от сукиного сына, вечно сующего свой нос куда не следует, удалось избавиться! Отчасти это компенсировало даже мерзкие притязания Пернатой Ведьмы, чье малоприятное общество Странник только что покинул.
И стоял сейчас в темном коридоре. Один.
– У нас будет Смертный Меч , – объявила она со своего насеста на приземистом алтаре, торчавшем, словно остров, посреди черной, медленно прибывающей воды. – Идиот все столь же слеп и бестолков. 
О каком идиоте ты говоришь, Пернатая Ведьма? Это и есть наш будущий Смертный Меч? 
– Не понимаю твоего сарказма, Странник. Все идет как задумано. Наш культ растет с каждым днем, сперва среди летерийских рабов, теперь он распространился и на должников… 
Иными словами, на бунтующих. И что же ты им наобещала, Пернатая Ведьма? От моего имени. 
– Древний золотой век. Когда ты стоял выше всех прочих богов. Когда все до единого летерийцы поклонялись лишь тебе. Древность была временем нашей славы, к ней мы и вернемся. 
Золотого века никогда не существовало. И летерийцы никогда не поклонялись мне одному, забыв о прочих богах. Время, о котором ты говоришь, было временем многообразия, терпимости, расцвета культуры… 
– Неважно, что там было на самом деле. Прошлое – это то, что я назову этим словом. Проповедь для невежд дает определенную свободу. 
Здесь он расхохотался.
Высшая Жрица случайно наткнулась на мудрую мысль. Хорошо же, собирай своих бунтовщиков, своих невежд и болванов. Набей им головы благородной славой несуществовавшего прошлого и посылай вперед, пусть их глаза горят идиотским – но зато столь для них приятным – огнем. Тут-то и начнется наш новый золотой век, находящий буйную радость в репрессиях и тираническом контроле за всеми и каждым. Да здравствует великий Странник, бог, который не терпит ни малейшего несогласия! 
– Что ты собираешься делать со своей властью – твое дело. Я знаю, что мне делать с моей. 
Удинаас отверг тебя, Пернатая Ведьма. Ты лишилась того, кого больше всего желала заполучить. 
Она лишь улыбнулась.
– Он еще передумает. Вот увидишь. Вместе с ним мы положим начало династии. Он был должником. Мне просто нужно пробудить его алчность. 
Пернатая Ведьма, прислушайся к словам своего бога. К этой скромной крупице мудрости. Чужие жизни тебе не принадлежат. Предложи им блаженство, если хочешь, но не удивляйся, когда они выберут для себя ничтожество – поскольку это их собственное ничтожество, и, выбирая между чужим и своим путем, они выберут свой. У шайхов есть поговорка: «Укажи им дорогу к берегу – они побредут в море». 
– Неудивительно, что их почти не осталось. 
Пернатая Ведьма… 
– Теперь послушай мою мудрость, Странник. Мудрость, которая не помешала бы и шайхам. Если хочешь использовать чужие жизни, первое, что нужно сделать, – лишить их свободы выбора. Дальше уже просто. 
Он нашел-таки Высшую Жрицу. Вот повезло-то. Благослови нас всех. 

Глава двадцать первая

Укажи им дорогу к берегу, они побредут в море.
Дай все, что нужно, потребуют того, что хочется.
Вручи им чашу спокойных слов, вытащат меч.
Насыть их миром, возжаждут войны.
Дай темноты, запросят света.
Подари жизнь, убьют твоих родичей.
Будь как они, поймут, что ты не такой.
Будь умен, окажешься в дураках.
Берег всегда уступает морю,
А морю, друзья мои,
Мы не снимся.

Шайхская молитва 

Очередной поселок, Худ его забери. Последнее время прут как грибы после дождя. Очередное доказательство того, что столица близко, – вот только не пойти бы вам с такими доказательствами? Хутора, деревни, городки, дороги и проселки забиты народом, вечный топот лошадей, а вдали кто-то постоянно дудит в рога, словно волки воют, окружая добычу.
– Можно сказать, нормальная человеческая жизнь, – пробормотал Скрипач.
– Сержант?
Он повернулся на спину и уставился на своих, условно говоря, солдат – изможденных, покрытых ранами, одежда в кровавых пятнах, в глазах дикий блеск. Каково им сейчас? И что они сами, глядя на меня, видят? Свою последнюю надежду, и это, боюсь, означает плохие новости… 
Интересно, подумал он, Геслер и его взвод еще живы? Прошлой ночью их аккуратным и выверенным ударом отделили друг от друга значительные силы эдур, которые теперь ощетинились оружием и вынюхивали следы, словно гончие – да они в гончих и превратились. Эдур шли за ними по следу, наращивая давление, толкая все дальше и дальше вперед, – где, в чем Скрипач ни хрена не сомневался, их ожидает сплошная стена солдат, мимо которой уже не проскользнуть. На север или на юг тоже не уйти – на севере отрядов эдур столько, что в любой рощице найдется добрый десяток воинов, а совсем недалеко к югу течет широкая река Летер, самодовольная, словно отражающееся в ней солнце. Ага, похоже, кто-то в командовании противника наконец собрался с мыслями и внес необходимые поправки, превратив все вторжение целиком в огромную воронку, по которой малазанцы прибудут прямиком в мясорубку.
Что ж, все хорошее когда-нибудь кончается. После того как Геслера с Пятым взводом от них отрезали, откуда-то с той стороны слышались звуки боя. А Скрипач оказался перед тяжким выбором – наносить со своей кучкой солдат фланговый удар, чтобы прорваться и помочь бедолагам, или, не выдавая себя, поспешать вперед, на восток, слегка отклоняясь к югу – прямо в расставленный капкан.
За него все решили хлопки  взрывающейся «шрапнели» – двигаться ей навстречу равносильно самоубийству, поскольку острые осколки летят, не разбирая своих и чужих. Кроме того, эти звуки означали, что взвод Геслера идет на прорыв сквозь вражеские порядки, Скрипач и его солдаты в лучшем случае оказались бы у них на хвосте – и, соответственно, в самой гуще разъяренных эдур.
Пришлось предоставить их самим себе. Взрывы вскоре затихли – но не вопли, Худ меня забери. 
Его взвод залег в высокой траве на границе леса. И от него воняло. Что являлось знаком отличия охотников за костями в наихудшем значении этого имени. Проклятие Корика, угу. А еще чье?  Отрезанные пальцы и уши, проколотые насквозь, свисали с поясов, с застежек, болтались на кожаных ремешках. Все его солдаты до единого превратились в жутких кровожадных дикарей, в которых будто бы не осталось ничего человеческого. Удивляться не приходится. Скрытное продвижение – одно дело, в конце концов, морпехов именно для таких операций и тренировали. Но оно слишком уж затянулось, подкреплений не поступало, а в конце пути если что и просматривалось, так разве что Худовы врата. Пальцы и уши – если не считать Улыбки, которая внесла определенное разнообразие, поскольку коллекционировала исключительно мужские причиндалы. «Блекеры вы мои , – приговаривала она, имея в виду каких-то червяков, что живут в грязи вдоль Канского побережья. – Совсем как червячки – сперва красно-синие, а через пару дней на солнце – серенькие. Ровно блекеры, сержант ».
Дорогу мы вроде не потеряли, а вот о рассудке такого очевидным образом не скажешь. Нижние боги, да вы взгляните на этих несчастных – как они вообще продержались так долго, во имя Худа? 
Ни капитана, ни ее мага-недомерка они уже какое-то время не видели, что тоже не означало ничего хорошего. И тем не менее по утрам то тут, то там по небу плыли струи характерного бурого дыма, а ночами издалека доносились звуки разрывов. Значит, по крайней мере кто-то еще остается в живых. Однако признаки чужой активности отмечались все реже и реже, при том, что двигаться стало трудней и естественно было бы ожидать обратного.
Мы выдохлись. Выжаты досуха. Эй, ты сам-то себя слышишь? Хуже Спрута стал. «Скрип, я готов умереть. Да что там, рад. После того, как я видел…» 
– Хватит! – отрезал он вслух.
– Сержант?
– Отстань уже со своим «сержантом», Флакон! И нечего на меня смотреть, будто я рехнулся.
– Не стоит, сержант. В смысле – нежелательно вам рехнуться. Вы тут последний остались в здравом уме.
– Себя ты тоже посчитал?
Флакон скорчил рожу и выплюнул очередной ком травы, которую пристрастился жевать. Потянулся, чтобы сорвать еще пучок.
Сойдет за ответ. 
– Почти стемнело, – заметил Скрипач и еще раз окинул взглядом раскинувшееся впереди живописное селение. Перекресток двух дорог, таверна с конюшней, на главной улице – кузня, за которой навалена целая гора шлака. И непропорционально большое количество разделенных узенькими проулками домиков, в каждом из которых с трудом разместилась бы даже небольшая семья. Возможно, с противоположной стороны поселка есть еще какое-то производство, каменоломня или гончарные промыслы – ему казалось, что он различает усыпанную щебенкой дорогу, уходящую в горку к востоку.
Для сумерек необычно тихо. Работники все еще прикованы к станкам? Все может быть. Но ведь даже ни одной треклятой собаки не видно. 
– Не нравится мне все это, – произнес он. – Флакон, ты точно ничего такого не чуешь?
– Магии – нет. Но это не гарантирует, что в домиках не затаилась сотня-другая эдур, нас поджидаючи.
– Так отправил бы туда какую-нибудь белку, так тебя растак…
– Я и пытаюсь кого-нибудь найти, сержант, но если вы будете меня отвлекать…
– Худ всемогущий, умоляю, зашей уже магам их поганые рты!
– Сержант, это я вас умоляю. Мы оставили меньше чем в лиге за спиной шесть взводов эдур, и я начисто вымотался, пока отводил дротики. Дайте сконцентрироваться!
Сейчас я тебя сконцентрирую кулаком между глаз, крысолюб несчастный! Ох, что-то я совсем раскис, старый стал, наверное. Может быть, если удастся выбраться – ага, размечтался! – надо будет просто тихо отойти в сторонку, раствориться в улочках этого их Летераса. Уйду в отставку. Рыбу ловить. Или носки вязать. А лучше – погребальные саваны. Готов поручиться, в ближайшее время это будет прибыльным ремеслом. Как раз адъюнкт прибудет, а с ней остальные озлобленные неудачники, да и отомстят за нас – погибших морпехов. Стоп, брось эти мысли! Мы еще живы. 
– Я нашел кошку, сержант. Спит вон в той таверне на кухне. Плохие ей сны снятся.
– Сделайся для нее худшим кошмаром, Флакон, – только поживей!
Над головой среди ветвей чирикали птицы. В траве вокруг деловито жили и умирали насекомые. Таков весь его мир в настоящий момент. Долгая, утомительная пытка, пронизанная вспышками крайнего ужаса. От грязи все тело чесалось, и ему казалось, что он обоняет запах застарелого испуга, словно бы оставившего на коже липкие пятна.
Да кто же они, именем Худа, такие, эти летерийцы? Очередная проклятая империя, и правящие ею эдур ухитрились сцепиться с империей Малазанской. Но то проблемы Ласиин, а не наши. Раздери тебя, Тавор, до чего мы дошли, и месть еще не повод, чтобы… 
– Взял, – сообщил Флакон. – Просыпаемся… потягиваемся – да, сержант, нужно потянуться, не спрашивайте зачем. Так, на кухне трое, все в испарине, глаза круглые – похоже, чем-то напуганы, жмутся вместе. Слышу звуки из таверны. Кто-то поет…
Скрипач подождал продолжения.
Не дождался.
– Флакон…
– Пробираюсь в таверну… ух ты, таракан! Стой, хватит с ним играть – просто сожри, и все!
– Флакон, не ори!
– Готово. Ого, народу-то сколько! И песня эта… так, ну-ка, на перила… ну и… – Флакон вдруг умолк и, негромко выругавшись, поднялся на ноги. Постоял немного, фыркнул и объявил: – Пошли, сержант. Можно не скрываться.
– В поселке морпехи? Да плюнь я Худу на конец, конечно же!
Остальные солдаты, услышав их, все как один повскакали на ноги и с явным облегчением сгрудились вокруг.
Скрипач уставился на их идиотские ухмылки и вдруг очухался:
– Эй, вы на себя посмотрите! Что за позорище?
– Сержант, – Флакон потянул его за рукав. – Скрип, поверь, тут нам нечего стесняться.

Хеллиан вдруг позабыла, какую песню поет. Но какая бы ни была то песня, остальные явно пели что-то другое, вот только не сказать, чтобы они так уж прямо пели. Разве что ее капрал умудрялся басить на два голоса, тянул какое-то заковыристое слово на староконческом – а вот не хрен иностранцам петь, приличным людям не понять, о чем они, может оказаться, песня гнусная, что-нибудь против сержантов, а это означает, что капрал заслуженно получил сейчас по башке – и, хвала богам, наполовину умолк.
Через какое-то мгновение она поняла, что смолк и второй голос. И что единственный, кто все еще поет, – она сама, хотя ей теперь казалось, что собственные губы онемели и тоже бормочут иностранную тарабарщину – может статься, против сержантов, – ну, вот сейчас она вытащит ножик, и тогда…
Откуда ни возьмись появились новые солдаты, хотя в таверне и так уже ступить некуда. Лица незнакомые, хотя почему-то кажутся знакомыми, вот только так не бывает, а выходит, что все-таки бывает, да и ладно. И с ними еще сержант, так-растак – да что ж за толпа сержантов на одну-единственную таверну? Сначала Урб, который, похоже, не меньше месяца за ней таскается, к полудню приперся Геслер и приволок с собой своих солдат, израненных настолько, что некоторые и ходить-то не могли. Теперь еще и этот, с рыжеватой бородкой и потертой скрипкой за спиной – вон, хохочет и обнимается с Геслером, словно нашел давно потерянного брата или там хахаля – да что ж они все, мать их, радостные-то такие? Ей вот не так радостно – а, да какая разница.
С утра было как-то веселей. Сегодня утром или вчера? Тоже без разницы. Они тогда замаскировались так, что не найти – кто это сделал, Бальгрид? Тавос Понд? Три взвода эдур, можно сказать, прямо по головам у них прошли. Тем легче оказалось с ними разделаться. С каким приятным звуком спускается тетива арбалета! Чпок! Чпок! Чпокчпокчпок!  А потом – за мечи, вплотную: коли, руби, режь, а дальше уже просто пихай и тыкай, но нет, никто больше не шевелится, ух, так-то оно легче, а вот когда тебе полегчает, это и есть самая радость.
Пока с этой радости воротить не начнет. Иногда – оттого, что ты стоишь, а вокруг трупы валяются. Оттого, что меч весь в крови. Что замучаешься стрелы из мускулов, костей и прочих органов выдергивать. Что сразу же собираются полчища мух, словно они рядом на ветвях сидели в ожидании. Что из тел вытекает всякое и вонища – не продохнуть.
Хотя то, что на морпехах болтается, воняет ничуть не меньше. Кто вообще такое затеял? Все эти пальцы, хрены, уши и прочее?
На Хеллиан нахлынуло острое чувство вины. Это ж я была!  Она вскочила на ноги, покачнулась и уставилась на длинный стол для больших компаний, который тянулся вдоль стены через всю таверну напротив стойки. На столе валялись головы эдур, вокруг обильно жужжали и ползали мухи с опарышами. А то на поясе их таскать замучаешься – с Может вон даже штаны свалились от тяжести, ха-ха-ха! Погоди, у меня же вроде как на этот счет дурные предчувствия? Нам все боком выйдет, так оно всегда бывает, если надругаешься над вражескими трупами. Может случиться – что ж это за слово?.. 
– Эскалация!
Физиономии повернулись в ее сторону, солдаты таращили глаза. Скрипач и Геслер, которые все хлопали друг друга по спине, наконец разделились и оба подошли поближе.
– Худов хрен, – негромко проговорил Скрипач, – где же все жители, Хеллиан? Хотя что тут гадать, – развернувшись, он тоже окинул взглядом груду голов, – разбежались, куда глаза глядят.
– Все они – те самые должники, про которых нам рассказывали, – уточнил присоединившийся к ним Урб. – В пятом, в шестом поколении. Обрабатывали заготовки.
– Какие заготовки? – переспросил Геслер.
– Для оружия, – пояснил ему Скрипач. – Значит, Урб, это были рабы?
– Разве что назывались по-другому, – кивнул верзила, почесывая бороду, с которой свисал почерневший отрубленный палец. – Среди эдурских голов валяется и башка местного управителя, эдакий был богатей, весь в шелках. Мы его казнили прямо на глазах у должников – ты бы слышал, как они нас подбадривали! Потом сами отрезали болвану голову и преподнесли нам в дар – раз уж у нас с собой были головы эдур. Разграбили все, что смогли, и отправились восвояси.
Глаза внимательно слушавшего его Геслера полезли на лоб:
– То есть вы умудрились сделать то, что не удалось остальным, – заявились в поселок, словно освободители?
Хеллиан только фыркнула:
– Мы уже давно разобрались, в чем здесь прикол. На летерийских солдат надежды нет, они пор-фесси-нальные вояки, их все устраивает, убивай их вместе с эдур, да и дело с концом. Нет, просто заходишь на хутора и в деревушки, убиваешь пер-ставителей…
– Кого? – не понял Геслер.
– Представителей, – пояснил Урб. – Мы, Геслер, убиваем представителей власти. Всех богачей и еще их адвокатов.
– Кого?
– Судейских. Ну и ростовщиков, заемщиков, всяких письмоводителей и держателей долговых книг. Этих всех убиваем…
– Вместе с солдатскими, – кивнула Хеллиан. Потом кивнула еще раз – остановиться почему-то не получилось. Продолжая кивать, она объяснила: – Дальше уже все просто. Сначала грабежи, потом все трахаются, потом разбегаются, а мы отсыпаемся на мягком и дальше едим и пьем в таверне, за все платим по-честному, если эти… тавернщики… тоже не сбегут…
– Тавернщики вроде тех, что от вас сейчас на кухне прячутся?
Хеллиан изумленно моргнула.
– Прячутся? Ну, мы, может, слегка разгулялись…
– Все из-за голов, – виновато пожал плечами Урб. – По-моему, Геслер, мы все ж таки одичали слегка. Живем в лесу, точно звери…
– Точно звери, – согласилась Хеллиан, не переставая кивать. – Спим на мягком, едим и пьем от пуза, а головы – можно подумать, мы их с собой таскаем. Мы их всякий раз оставляем в тавернах, так? В каждой деревушке. В знак того, что мы тут были. – Хеллиан, у которой по совершенно непонятной причине закружилась голова, снова плюхнулась на сиденье и протянула руку к пивной кружке. Причем ей пришлось отцеплять от нее пальцы Бальгрида, а тот еще и сопротивлялся – можно подумать, идиот, это твоя кружка! Отхлебнув как следует, она откинулась на спинку стула – тут выяснилось, что сидит она на табуретке, вернее, сидела, потому что сейчас уже смотрит в потолок, жидкость, промочившая драный мундир, собирается в лужу у нее под лопатками, а сверху уставились изумленные лица. Она, в свою очередь, уставилась на все еще зажатую в руке кружку.
– Это я что, эль разлила? Эль? Я что, так-растак, эль разлила?

– Ни капли не пролилось, – успокоил ее Скрипач, встряхнув головой, чтобы прийти в себя от изумления.
Эта вот треклятая сержант Хеллиан, которая, если верить Урбу, проделала весь путь от самого побережья в алкогольном тумане – женщина с мягкими чертами лица – чувственными, почти порочными, с яркими, влажными губами – эта самая Хеллиан умудрилась добиться успеха в том, в чем все прочие взводы, насколько мог судить Скрипач, потерпели сокрушительное поражение. И поскольку Урб наотрез отказался менять свое мнение относительно того, кто в их паре был лидером, получается, успеха добилась именно  она. Вечно бухая и вечно яростная сержант-морпех.
Оставлявшая, Худ меня забери, отрубленные головы в каждой таверне. 
Однако она дала волю простому народу, всем этим крестьянам, рабам, должникам, и те в ответ принялись плясать от радости и нахлынувшей свободы. Наша пьяная освободительница, наша кровожадная богиня – Худа ради, что все эти люди должны были думать, увидев ее в первый раз? Бесконечные слухи об ужасном вторжении, о гибнущих в засадах солдатах и эдур, хаос на дорогах. Потом появляется она, с мешками, полными отрубленных голов, ее морпехи вышибают дверь за дверью и вытаскивают наружу всех тех, кого нет ни малейшей причины любить. А потом? Потом, пусть и несколько грубовато, объясняют бедноте, что им не о чем беспокоиться. «На пару дней таверна наша, а потом мы двинемся дальше». 
«К слову, если кто-нибудь наткнется в лесу на эдур, дайте нам знать, договорились?» 
Стоит ли удивляться, что Хеллиан и Урб со своими взводами продвинулись так далеко вперед – на это постоянно жаловалась Фарадан Сорт, – не потеряв практически ни единого морпеха. Пьянчужка с горящим взглядом, округлости которой свидетельствовали, что недостатка в пище она не испытывала, гулящая девка, не утратившая при этом очарования молодости, сумела каким-то образом заручиться поддержкой населения в объеме, необходимом, чтобы выжить.
В каком-то странном, почти бестелесном изумлении, на грани эйфории от облегчения, усталости и огромного восхищения, к которому, надо признать, примешивалось и телесное желание, – и кого я хочу? Эту вот алкоголичку несчастную?  – Скрипач присел у столика, где к нему тут же присоединились Геслер и Ураган. Последний притащил с собой ржаной каравай, раскупоренный бочонок эля и три оловянных кружки, украшенных какими-то надписями.
– Такое чувство, что могу разобрать, – прищурился он, изучая свою кружку. – Очень похоже на староэрлитанский.
– Клеймо производителя? – спросил Геслер, отрывая краюху от каравая.
– Нет. Кажется, что-то вроде «Приз лучшему адвокату». А дальше какое-то имя. Что-то вроде Риззин Пербл. Или Вербл. Или Физзин.
– Может быть, так поселок называется? – предположил Геслер. – Физзин Вербл.
Ураган что-то проворчал, потом пихнул Скрипача локтем:
– Даже не думай о ней, Скрип. Пропащая, хлопот потом не оберешься. Кроме того, Урб тоже о ней мечтает, а я бы поостерегся с ним связываться.
– Все верно, – вздохнул Скрипач. – Просто очень уж большой был перерыв, вот и все.
– До награды нам осталось всего ничего.
Он уставился на Урагана, потом перевел взгляд на Геслера. Тот тоже вытаращился на капрала:
– Ты чего, Ураган, совсем спятил? Единственная награда, что нас ждет, – вороньи перья, которые выдаст каждому Худ, когда мы строем пройдем через его врата. Да, мы постепенно собираемся вместе и в результате усиливаемся, только эдур у нас на хвосте делают то же самое, их окажется впятеро больше, а идти будет уже некуда. Вдесятеро!
Ураган лишь отмахнулся:
– Раз уж ты ведешь счет, то и посчитай. Посмотри на взвод Урба. На взвод Хеллиан. На наши со Скрипом два. Учитывая все, сквозь что мы прошли, можно сказать, потерь вообще ни хрена нету. Ни один взвод даже половины не потерял. Готов поспорить, и в остальных отрядах то же самое. Наши силы почти как раньше – в отличие от летерийцев и эдур, разве нет?
– Только их с самого начала было намного больше, – заметил Геслер, взял бочонок и принялся наполнять кружки.
– А какая разница? Через последнюю засаду мы прошли, как нож сквозь масло…
– И вырвались наружу все изрезанные и в крови с головы до ног, нас после этого любой хомячок бы выследил…
– Просто нас собственной «шрапнелью» побило…
– У Подёнки вон всю спину посекло!..
– Да ладно, в основном-то доспех, а не спину…
– Так что больше никакого доспеха у нее и нет!..
– Прямо муж с женой, только еще хуже, – заметил Скрипач, протягивая руку к пивной кружке.

– Так что, – пробасил Корик, – спорить тут не о чем. Хуже всего, Улыбка, воняют эти твои блекеры. Противней пальцев, ушей, даже языков. Мы уже проголосовали. Весь взвод за то, что ты должна их выкинуть.
– Думаешь, Корик, я не знаю, почему вы хотите, чтобы я от них избавилась? – ухмыльнулась в ответ Улыбка. – Дело-то не в запахе, вовсе нет. Дело в том, что, когда вы их видите, у вас животы крутит и яйца поджимаются. Только и всего. И вообще, скоро никакого запаха уже не будет – все постепенно сохнет и опадает, включая мои блекеры…
– Хватит уже, – простонал Битум.
Корик бросил взгляд на Флакона. Болван, похоже, заснул, лицо его обмякло. Что ж, имеет право. Без Флакона они бы никогда не забрались так далеко. И практически без потерь. Он прикоснулся к костяшке пальца, болтающейся на веревочке вокруг шеи – костяшке из ямы рядом с руинами И’гхатана. Когда в голову лезут подобные мысли, стоит раз-другой потрогать амулет.
Он хорошо представлял себе, что ждет их впереди. Каждый из них хорошо представлял, потому-то они и трепались о чем угодно, лишь бы не об огромном мерзком звере, который притаился в самой середине их мыслей. О звере, у которого огромные кривые когти, с клыков капает слюна, а на морде гуляет все понимающая ухмылка. Именно. Он еще раз прикоснулся к костяшке.
– Пока что мы неплохо отделались, – произнес Спрут, изучающе разглядывая собравшихся в переполненной таверне морпехов. – Никто еще не задавался мыслью, как мы собираемся штурмовать город с Унту размером? Взрывчатка почти кончилась – у Скрипа есть одна «ругань», быть может, и у меня кое-что завалялось, но это последнее. Маскировка навряд ли поможет, они прекрасно знают, что мы на подходе…
– Само собой, магию используем, – отмахнулась Улыбка. – Просто войдем, да и все.
Корик поморщился – поворот, который приняла беседа, ему совсем не нравился. Они собрались осаждать Летерас? И на пути у них не выстроилась целая армия? Вот уж вряд ли. Кроме того, сейчас они двигались туда, куда их гнали эдур, и место, где в конце концов морпехи окажутся, вряд ли представляет собой гостеприимные хоромы. Спрут что, рехнулся? Или ему так легче справляться с мыслями о смерти, которые сейчас в голове у каждого?
Похоже на то. Сапер не отличался особым воображением, и потому предпочел перескочить прямо к осаде – которой никогда не будет и из которой, даже случись она, ничего бы не вышло – только случиться у нее нет шансов. Но так у Спрута хотя бы есть другая тема для размышлений.
– Сержант что-нибудь придумает, – неожиданно заключил Спрут и, громко вздохнув, поудобней устроился на стуле.
Ну да, Скрипач, князь саперов. На колени, подданные, и побыстрей! 

Флакон смотрел на мир внимательными глазами кошки. Она сидела на коньке крыши таверны и постоянно норовила ловить взглядом птичек, стоило магу отвлечься – что случалось все чаще и чаще. Однако что тут поделаешь, усталость есть усталость.
Сейчас, однако, кошка заметила движение на опушке леса – там, где еще недавно скрывался взвод. Еще движение, к северу от опушки. А вот к югу, по другую сторону от дороги, из кустов высунулся эдурский разведчик, привычно принюхиваясь, – и неудивительно, поскольку от малазанцев сейчас здорово несло мертвечиной.
Теперь они осторожничают, так? Потому что не хотят настоящего боя. Сейчас им нужно, чтобы мы бежали дальше. Опять бежали. А вот когда накопят достаточно сил, тогда и покажутся. С копьями наперевес, уже не скрываясь. 
Стало быть, немного времени еще есть. Пусть морпехи отдыхают. Но не слишком долго, а то наберутся до такой степени, что встать не смогут, куда там сражаться. Хотя, если призадуматься, эта Хеллиан способна драться даже пьяной в стельку – один из ее капралов рассказывал, что с началом схватки она сразу трезвеет и становится холодной как лед. Способной отдавать нужные приказы. Но это действительно редкий талант. Ее солдаты на нее молиться готовы. И Урб со своим взводом тоже. Молитвы их замешены на ужасе и чуть-чуть на похоти – нет, на ужасе пополам с похотью, – смешанная вера, так что твердая, словно броня, потому столь многие из них и живы.
Хеллиан – что-то вроде более скромной версии Колтейна. Или даже Дуджека времен кампании в Генабакисе. Сивогрива из Кореля. Князя К’азза из Багровой гвардии – если правда то, что о них говорят. 
Но, к сожалению, не адъюнкта. И это плохо. Это хуже, чем плохо… 
Теперь на опушке виднелось уже два десятка эдур, внимательно изучающих поселок, – ой, какая птичка! Нет, это не эдур, это снова проклятая кошка. Нельзя терять концентрацию.
Появилась новая группа варваров. Еще два десятка. А вон там, подальше, еще одна, размером с две другие.
И еще одна – эта подходила прямо с севера, как бы даже не слегка с востока…
Флакон встряхнулся, сел и, моргая, уставился на морпехов:
– Они на подходе. Надо сваливать.
– Много их? – спросил Корик.
Сотни три, и это, похоже, не все. 
– Очень…
– Флакон!
– Да их сотни, чтоб тебя!
Он обвел взглядом таверну, где после его крика воцарилось молчание. Похоже, протрезвели. 

В глаза Клюву словно песку насыпали. Во рту у него пересохло, и слегка подташнивало. Он не привык столько времени держать свечу зажженной, вот только выбора нет. Теперь тисте эдур повсюду. Ему приходилось глушить стук копыт коней – своего и капитана, размывать очертания, так что они становились лишь чуть более глубокими тенями на фоне испещренного разноцветными пятнами пространства под покровом ветвей. И тянуться сознанием, почти до боли обострив все чувства, к неприметным охотникам, что сейчас неумолимо приближались по их следам. По следам каждого из отрядов. Хуже всего то, что они перешли на тактику малазанцев – короткие яростные стычки, даже не имевшие целью убить побольше врагов, поскольку ранить было выгодней. С ранеными на руках морпехи медленней двигались. Оставляли за собой кровавый след. Эдур нападали и сразу же отступали. Потом нападали опять. Сначала по ночам, а теперь и днем, так что времени для отдыха совсем не выдавалось. Времени хватало лишь на то, чтобы бежать.
Сейчас они с капитаном двигались прямо при свете дня, пытаясь найти дорогу назад, к Кулаку Кенебу и морпеховским взводам. Общей численностью четыреста человек – по состоянию на позавчера. Перед этим Клюв и капитан выдвинулись на восток, пытаясь установить связь с теми взводами, которые шли быстрей остальных и оказались дальше. Однако пришлось вернуться – на пути оказалось слишком много отрядов тисте эдур. Клюв знал, что Фарадан Сорт опасается – эти взводы потеряны, если уже не выбиты до последнего человека, что в сущности одно и то же.
Он также успел увериться, что вторжение развивается не совсем так, как планировалось. Что-то во взгляде темных глаз капитана давало понять, что не только у них двоих одна проблема следует сейчас за другой. В конце концов, они нашли целых три полностью уничтоженных взвода – хотя врагам за это пришлось заплатить немалую цену, сказала Фарадан Сорт, обойдя усыпанную телами луговину и обследовав ведущие в лес кровавые следы. Клюв мог подтвердить это по одному тому, как в воздухе над луговиной вились беззвучные завывания смерти, холодное пламя, которым дышит каждое поле боя. Завывания, вмороженные, словно ужасом, в деревья, в их стволы, ветви и листву. Завывания, сочащиеся из почвы под ногами, так что Лилия, его покладистая гнедая, не желала ступать на поляну – и Клюв ее понимал.
Немалую цену, да, ровно как она и сказала, хотя ни одной монеты уплачено не было. Лишь жизни.
Они заставили уставших коней взобраться на поросшую кустарником насыпь, так что Клюву пришлось сконцентрироваться еще сильнее, приглушая царапанье копыт по откосу и хруст веток. Свеча у него в голове вдруг вспыхнула так ярко, что он едва не вылетел из седла.
Протянув руку, капитан помогла ему удержаться.
– Горячо, – пробормотал он. И вдруг со всей ясностью и со всей определенностью понял, что ждет их впереди и что ему предстоит.
Рука капитана исчезла – лошади, с трудом преодолевающие крутой подъем у самого гребня, разошлись в стороны.
– Держись, – негромко произнесла Фарадан Сорт.
Придется.  Клюв вздохнул.
– Впереди, капитан. Мы их нашли.
Впереди обнаружилось несколько деревьев, которые повалили на землю и оставили гнить. От образованной стволами баррикады в их сторону раскинулся покрытый ряской пруд, над которым вились серебристые насекомые. У ближнего берега с арбалетами на изготовку поднялись навстречу двое вымазанных грязью морпехов.
Капитан, подняв правую руку, сделала несколько жестов. Отведя арбалеты в сторону, морпехи просигналили, чтобы они ехали вперед.
Там, в укрытии под одним из поваленных деревьев, сидела на корточках женщина-маг, которая кивнула Клюву – как ему показалось, слегка беспокойно. Он помахал рукой в ответ, и они осадили коней в десяти шагах от пруда.
Маг окликнула их из-за укрытия:
– Мы как раз вас и дожидаемся. Клюв, ты так сияешь, аж глазам больно. – Потом рассмеялась: – Не переживай, этого света эдур видеть не могут, даже их колдуны. Но я бы, Клюв, на твоем месте немного притушила огонь, так и выгореть недолго.
Капитан повернулась к нему и кивнула:
– Отдохни, Клюв.
Отдохнуть? Нет, отдыха не будет. Уже никогда. 
– Капитан, на подходе сотни эдур. С северо-запада…
– Мы знаем, – сказала маг, выползая из-под дерева, словно жаба на закате. – Как раз начали паковать рюкзаки, гладить униформу и пришивать на знамена золотую тесьму.
– Правда?
Лицо мага сделалось серьезным, а неожиданно мягкий взгляд ее глаз напомнил Клюву одну из гувернанток, которую для него наняла мать – ей потом пришлось покинуть дом, когда отец ее обесчестил.
– Нет, Клюв, я просто пошутила.
Жалко, подумал он. Неплохо было бы взглянуть на знамена с золотой тесьмой.
Они слезли с коней и провели их в поводу вокруг баррикады из деревьев – за которой и обнаружился лагерь Кенеба.
– Помилуй Худ, – сказала Фарадан Сорт, – их стало больше.
– Шестьсот семьдесят один человек, – подтвердил Клюв.
Как и говорила маг, все заняты сборами – лагерь кишел людьми, словно разворошенный муравейник. Здесь были раненые, и немало – но целители уже сделали свою работу, запах крови слышался застаревший, а смертью пахло лишь там, где следовало – на дальней стороне вырубки виднелось с десяток холмиков.
– За мной, – приказала капитан, когда двое солдат приняли у них коней, и Клюв проследовал за ней туда, где стояли Кулак Кенеб и сержант Том Тисси.
Идти после того, как они провели столько времени в странных летерийских седлах, было необычным ощущением – казалось, почва под ногами поддается и вообще все вокруг необычно хрупкое. Да. Это мои друзья. Все они. 
– Насколько все плохо? – спросил Кенеб у Фарадан Сорт.
– Мы не смогли до них добраться, – ответила та, – но надежда пока остается. Кулак, Клюв говорит, что нужно спешить.
Кулак перевел взгляд на Клюва, и молодой маг чуть не грохнулся в обморок. С ним всегда такое случалось, когда на него обращал внимание кто-нибудь важный.
Кенеб кивнул ему и вздохнул:
– Я бы предпочел подождать еще, на тот случай… – Он покачал головой. – Нет, все верно. Пора менять тактику.
– Так точно, – подтвердила капитан.
– Мы переходим в активное наступление. На столицу, и если мы встретим на пути такое, с чем не сможем справиться… справиться все равно придется.
– Так точно.
– Капитан, приказываю вам собрать десять взводов, полностью укомплектованных тяжелой пехотой. Примете командование над арьергардом.
– Есть принять командование.
Она повернулась и взяла Клюва за руку.
– Приказываю тебе лечь на носилки, – сказала она, отводя его в сторону. – И выспаться.
– Но я не могу…
– Это приказ.
– Но я правда не могу. Свечи – они уже не потухнут. Никогда. Свечи не потухнут.
Мне не уснуть, капитан, и это не потому, что я вас не люблю – потому что я люблю и готов на все, что вы попросите. Я просто не могу, и даже не смогу объяснить почему. Просто уже слишком поздно. 
Он не знал, что она прочитала в его глазах, что из не сказанного им она тем не менее услышала, только пожатие ее ладони на его локте ослабло, сделалось чуть ли не ласковым касанием, и она, кивнув, отвернулась:
– Хорошо, Клюв. Тогда поможешь нам охранять тылы Кенеба.
– Так точно, капитан, помогу. Я вас не подведу! – Он чуть помедлил, пока они рука об руку шагали через лагерь, потом все-таки спросил: – Но если мы встретим такое, с чем не сможем справиться, – как же мы справимся?
Она хмыкнула – или рассмеялась, но смех шел оттуда, откуда хмыкают.
– Перестроим ряды, Клюв, и двинемся дальше. Все, что в нас швыряют, будем швырять обратно. И не остановимся, пока…
– Пока что?
– Клюв, умереть рядом с товарищами по оружию не страшно. Ты меня понял, Клюв? Это не страшно.
– Да, капитан, я понимаю. Это не страшно, потому что они твои друзья.
– Верно, Клюв.
Поэтому вам не о чем беспокоиться, капитан. 

Кенеб наблюдал за строящимися морпехами. Им предстоит быстрый марш, как будто на долю его бедолаг до сих пор выпало недостаточно. Однако двигаться короткими перебежками более невозможно. Противник развернул доску, за ним теперь численное превосходство, и, кто знает, быть может, теперь у него найдется, что противопоставить яростному натиску малазанцев.
Этого было не избежать. Никакие империи не падают просто так на спину, задрав лапки. Нет, если империю дразнить и жалить, она поворачивается и рычит, а потом вонзает клыки. И сейчас готова пустить кровь его морпехам. Но, похоже, это окажется не так легко, как я побаивался. Посмотри на них, Кенеб. Они выглядят даже опасней прежнего. 
– Кулак, – сказал стоящий рядом Том Тисси, – они готовы.
– Я вижу, сержант.
– Не в этом смысле. Я хотел сказать – они готовы .
Кенеб уставился в маленькие черные глазки приземистого воина рядом с собой в неуверенности, что именно он в них видит. Но что бы это ни было, оно пылало сейчас ярким огнем.
– Кулак, – сказал Том Тисси, – мы для этого и созданы. Для… – он помахал в воздухе грязной рукой, – этого вот всего. Нас учили быть мастерами на все руки, так ведь? Мы этих проклятых эдур подергали, всполошили как следует, так что их всех притянуло к нам, словно магнитом каким-нибудь. А теперь мы им еще разок поддадим, и у меня при одной мысли об этом, Худ меня забери, кровь в жилах закипает. У всех у нас! Прошу вас, Кулак, командуйте марш.
Кенеб еще какое-то время не отводил глаз, потом кивнул.

Под звуки хохота Корик врезался в трех эдур, отбив тяжелым мечом древки двух копий, ударивших ему в грудь. Третье копье он ухватил левой рукой и использовал, чтобы подтянуться поближе. Ткнул лезвием меча в лицо воина справа от него – убить таким ударом не убьешь, но кровь хлынет и ослепит. Того, что в середине, Корик, пригнувшись, стукнул плечом в грудь – с такой силой, что тот отлетел назад и рухнул на спину. Третьего воина, древко копья которого он так и не выпустил, Корик развернул и ударил острием меча в горло.
Обернувшись, чтобы еще раз полоснуть первого воина, Корик увидел, что тот уже валится назад, а из глазницы у него торчит метательный нож. Так что он набросился на того, что был в центре, и замолотил мечом так яростно, что тот быстро уронил изрубленные руки, которыми пытался защититься, и Корик проломил ему череп.
Потом обернулся:
– Да хватит уже ржать, во имя Худа! 
Однако Улыбка, опустившись на колено, все еще сотрясалась от приступов хохота – что не мешало ей выдергивать свой метательный нож.
– Боги! Задохнуться можно! Обожди… Я сейчас…
Выругавшись, Корик снова развернулся в сторону главной улицы. Узенькие переулки заканчивались просто идеальными тупиками – загоняешь туда врага, потом обходишь сбоку, разворачиваешься – и укладываешь на месте. Но, несмотря на все достоинства, никто не планировал принимать последний бой в этом поселке. Решение за них приняли эдур, которые окружили его со всех сторон и теперь планомерно продвигались внутрь, улица за улицей, дом за домом.
Хотя контратаковать, когда некоторые из эдур, ослепленные жаждой малазанской крови, слишком отрывались от своих, все равно было весело.
– Ни хрена они не способны к групповому бою, – сказала Улыбка, подходя поближе. Взглянула ему в лицо и снова расхохоталась.
– Что смешного?
– Ты! И они! Эти их взгляды – удивленные, я хочу сказать… о, боги бездны! Ой, не могу!
– Лучше бы тебе смочь, – посоветовал ей Корик, стряхивая кровь с меча. – Я слышу какие-то звуки… вон из того переулка. Двинулись!

Три арбалетных стрелы устремились вперед, двое набегающих эдур упали. В ответ на выстрелы двое эдур метнули копья – оба целились в Скрипача. На их пути оказался огромный щит Битума, оттолкнувшего сержанта в сторону – капрал заворчал, копья звучно ударились в бронзовую чешую щита, одно прошло насквозь примерно на палец и пробило Битуму плечо. Капрал выругался.
Скрипач метнулся за бочку рядом с кузней, в которой охлаждали железо, и третье копье вышибло из нее одну из досок. Вода хлынула на землю.
После чего пять или шесть атакующих эдур неожиданно для себя оказались под перекрестным огнем – арбалетные стрелы полетели на них из переулков по обе стороны улицы. Мгновение спустя все они уже лежали на земле, мертвые или умирая.
– Все назад! – заорал Скрипач, оборачиваясь, чтобы сменить свой разряженный арбалет на заряженный, который протягивал ему Флакон.
Под прикрытием Битума все трое отступили через кузню, сквозь усеянный кучами шлака пыльный двор, за поваленный забор и обратно в сторону таверны.
Где, судя по звукам, Ураган со своими тяжелыми пехотинцами вел сейчас бой.
Движение на флангах – к ним присоединились остальные участники засады. Спрут, Корабб, Может, Геслер, Бальгрид и Дохляк. На бегу они перезаряжали арбалеты.
– Геслер! Там Ураган…
– Я слышу, Скрип! Корабб, отдай этот несчастный арбалет Дохляку, стрелок из тебя никакой. Давай к Битуму – вы двое идете вперед!
– Но я попал! – запротестовал Корабб, передавая, однако, тяжелое оружие одному из капралов Хеллиан.
– Отскоком от булыжника – только не надо мне говорить, что ты так и планировал!
Корабб уже взял на изготовку подобранное им эдурское копье.
Скрипач махнул Битуму рукой, как только Корабб с ним поравнялся:
– Вы двое – вперед! Бегом – и сразу бейте!

Чтобы насквозь пробить Урагану левое плечо, эдуру пришлось подпрыгнуть и навалиться всем весом на древко копья. Наградой за этот акт неслыханной храбрости ему послужил вонзившийся в левую глазницу большой палец, который стал погружаться все глубже и глубже. Воин взвизгнул и попытался отдернуть голову, но огромный рыжебородый капрал успел оставшимися пальцами ухватить его за волосы и не отпускал.
С еще более громким визгом – и еще более незаурядной храбростью – эдур резко дернул голову назад, оставив в руке Урагана кусок скальпа, а на большом пальце – кровь и слизь.
– Не так быстро, – произнес капрал на удивление спокойным тоном и, прыгнув вперед, ухватил эдура руками. Оба рухнули на затоптанный пол таверны, от столкновения копье в левом плече Урагана прошло почти насквозь. Выдернув из-за пояса нож, Ураган воткнул лезвие воину в бок прямо под ребра с той стороны, где сердце, потом резанул.
На пол хлынули потоки крови.
Оступаясь и скользя, Ураган все же сумел подняться на ноги – копье выскользнуло сзади, – сделал, пошатываясь, несколько шагов и обнаружил, что стоит у стола, на котором навалены головы эдур. Схватив одну, он швырнул ее через всю комнату, туда, где толпа эдур пыталась пробиться через дверь, а Смекалка и Таз их сдерживали – до тех пор, пока Тазу не пробили шею копьем, а Смекалку что-то не ударило в голову, сорвав шлем. Сейчас она лежала на спине и не двигалась, а мокасины рвущихся внутрь эдур ступали прямо по ней.
Голова ударила переднего прямо в лоб, взвыв от боли и ужаса, тот отшатнулся в сторону.
Подёнка, спотыкаясь, заняла позицию рядом с Ураганом. Ее ранили уже четырежды, удивительно, что она вообще держалась на ногах.
– Не умирать, женщина! – пророкотал Ураган.
Она протянула ему его собственный меч:
– На полу валялся, сержант, надеюсь, пригодится.
Отвечать было некогда – первые трое эдур уже накинулись на них.

Корабб, как раз появившийся из кухни – откуда повыгоняли всех поваров, – увидев эту атаку, прыгнул вперед, чтобы отразить ее с фланга.
И сразу же споткнулся о тело эдура, зарезанного Ураганом. Падая, он выбросил вперед руки, в которых держал копье. Его острие прошло сквозь правое бедро ближайшего воина эдур, не задев кость, и, выскочив с другой стороны, ударило следующего эдура в левое колено. Трехгранный наконечник скользнул под коленной чашечкой и аккуратно отделил сустав. Отклонившись вниз, копье воткнулось между двух половиц с такой силой, что одна из них отошла от пола как раз в нужный момент, чтобы третий эдур споткнулся об нее и практически швырнул сам себя на выставленный меч Урагана.
Корабб уже рушился на пол среди падающих врагов, когда из кухни выскочил Битум и принялся размахивать коротким мечом, выигрывая себе позицию на пути остальных наступающих эдур.
Между ними поднялась на ноги Смекалка, сжимая в каждой руке по кеттре.

Скрипач, явившийся из кухни во главе основных сил с арбалетом наперевес, застал на ногах лишь одного эдура, и того тут же срубил Битум. Комната была завалена телами, большинство не шевелились, но из-под двух трупов эдур выбирался Корабб Бхилан Тэну’алас, откашливаясь от крови, которой его залило.
Дохляк подбежал к окну:
– Сержант! Еще орава!
– Арбалетчики – вперед, – скомандовал Скрипач.

Хеллиан, прищурившись, рассматривала богато украшенный дом на другой стороне улицы. Дом управителя, вспомнила она. Он именно так и выглядел. Богато, безвкусно. Она указала на него острием меча, с которого капала кровь:
– Все туда, занять оборону!
Урб что-то проворчал, потом сплюнул красным – бетель, что ли, пристрастился жевать? Просто удивительно, чем только люди себя не травят! Она отпила еще глоток местного чего-то там – вкус как у побегов бамбука, на которые собачка пописала, но по шарам бьет знатно. Затем махнула Урбу рукой, чтобы он двигался.
За ним остальные, не считая Мазка и Тавоса Понда – обоих изрубили в куски, когда они пытались прикрыть фланг вон у того переулочка.
– Я в арьергарде, – вроде как объяснила она, пока шестеро оставшихся морпехов трусили мимо. – А вам вперед, и держать дистанцию!
Еще глоток. Это пойло с каждым глотком все противней. И кто его только выдумал?
Она тоже тронулась. Успела пробежать полдороги – или не успела пробежать и полдороги? – как на главной улице примерно в тридцати шагах от нее появилась примерно сотня тисте эдур. Она отшвырнула глиняную бутыль и встала потверже, чтобы их отразить. Арьергард ведь для этого и нужен, так? Никого не подпускать.
Эдур в первом ряду наступающих, примерно с десяток, остановились и замахнулись метательными копьями.
– Так нечестно, – заорала им Хеллиан, подняла щит и приготовилась за ним укрыться. Только оказалось, что это вовсе и не щит, а крышка от пивного бочонка – бывают такие, с ручкой сверху. – Эй, мне вроде что-то другое выдавали?

Три дня и три ночи непрерывного движения от берега реки – а теперь впереди раздаются звуки сражения. С тех самых пор, как два дня назад он потерял капрала… Болван свалился в заброшенный колодец, только что был рядом – и нету. Проломился сквозь переплетение корней почти до самого низу, потом голова застряла, раз – и свернул шею. Обхохочешься, как Худ все помнит – у капрала был выбор, вступить в морпехи или болтаться на виселице, и на тебе – получил и то и другое. Ну так вот, с тех пор как Бадан Грук потерял капрала, он держал при себе Драчунью – не то чтобы в качестве повышения, таких не повышают, просто у нее был на редкость трезвый взгляд на вещи, во всяком случае, если она в этот момент, как обычно, не жрала все подряд.
Так что сейчас именно Драчунья присела, тяжело дыша, рядом с Баданом Груком, сержантом Пятого взвода Третьей роты Восьмого легиона, подняла к нему вровень круглое бледное лицо и, уставившись на него трезвым взглядом серых глаз, произнесла:
– Мы вроде как устали, сержант.
Бадан Грук был далхонцем, но не из северных степей. Он родился в южных джунглях, в полудне пути от побережья. Кожа его была черной, словно у тисте анди, а эпикантус настолько выражен, что белки узких глаз почти не видны; и еще он редко улыбался. Больше всего он любил безлунные ночи, хотя Худышка взяла привычку жаловаться, что их сержант попросту исчезает, и уж коли он нужен, так его никогда не найти.
Однако сейчас был ясный день – и как же Бадану Груку не хватало полумрака тропических джунглей его родины!
– Оставайся здесь, Драчунья, – распорядился он, повернулся и поковылял туда, где сидел на корточках сержант Аккурат в окружении остальных морпехов. Десятый взвод Аккурата тоже потерял только одного, а вот Четвертый – сразу двух, включая сержанта Уголёк, и Бадан Грук почувствовал еще один укол боли. Уголёк была из одного с ним племени. Проклятье, он и в армию-то записался в первую очередь из-за нее! Так было легко, когда Уголёк за тебя все решает.
Приблизившись, Бадан Грук жестом показал Аккурату, чтобы тот подошел к нему. Капрал высокородного квонца, Охотник, увязался за ним следом. Все трое уселись в сторонке.
– Ну что, – зашептал Бадан Грук, – будем обходить?
На длинной худой физиономии Аккурата появилось кислое выражение – как и всякий раз, когда кто-нибудь с ним заговаривал. Бадан не очень хорошо представлял себе его происхождение, если не считать совсем уж очевидного – как-то раз Аккурат умудрился сотворить что-то такое, что его лишили титула, а то и в розыск объявили. Во всяком случае, от своих благородных замашек он почти избавился. Капрал же Охотник, услышав шепот Бадана, фыркнул и отвернулся.
– Раз уж тоже пришел, – сказал Бадан картулийцу, – то выскажись.
– Мы и так уже бежим от самой реки, – пожал плечами Охотник. – Прячемся и уходим от боя, так что наши три мага совсем вымотались и выглядят хуже покойников. – Он кивнул на север. – Там морпехи, и они сражаются. Мы же потеряли только одного тяжелого пехотинца и одного сапера…
– И еще сержанта с капралом, – поправил его Бадан.
– Нас семнадцать, сержант. Твоих тяжелых пехотинцев я в бою видел, и можешь поверить мне и сержанту, Затылок, Молния и Мелкий ничуть не уступают Релико и Большому Простаку. А у Милого еще три «ругани» и полуторный комплект «шрапнели», потому что Целуй свой оставила, когда они с Угольком…
– Ладно, – перебил его Бадан, который не хотел в очередной раз слышать, что случилось с Угольком и Целуй, потому что Уголёк-то и записалась в армию из-за Целуй. Мало хорошего в том, что ты пошел следом за женщиной, которая шла следом за другой, потому что на нее молилась – пусть даже они и сестры, – но что было, то было, а теперь обеих уже нет, ведь так? – А ты, Аккурат?
Квонец погладил то, что на его лице должно было обозначать бороду – боги, насколько же паршивец еще молод! – и повернулся, чтобы повнимательней рассмотреть ожидающих их решения солдат. Потом вдруг улыбнулся:
– Взгляни-ка на Мертвоголова, Бадан. Солдату дал кличку сам Зуб в первый же день на Малазе, и я до сих пор не пойму – пошутил он так, что ли? Мертвоголов еще ни капли крови не пролил, если не считать убитых комаров – да и та была его собственная. Потом, Бадан Грук, у тебя тут что-то вроде далхонского землячества, в безлунные ночи вы наводите на эдур священный ужас, словно призраки или в этом духе, и даже я сам порой начинаю что-то такое подозревать, когда вы растворяетесь во мраке. В любом случае – у нас есть ты, Неп Хмурый, Релико, и еще вон там неподалеку – Неллер, и Шелковый Шнурок, и Мулван Трус, и все мы здесь, чтобы сражаться. Значит, давай сражаться.
Может, Аккурат, ты здесь, чтобы сражаться. А я – чтобы выжить.  Бадан Грук еще некоторое время смотрел на этих двоих, потом выпрямился во весь рост, почти по плечо Аккурату, и вытащил из висящих на широкой спине ножен из оленьей шкуры двуручный серповидный меч. Поудобней ухватившись за костяную рукоять, он провел взглядом по тонким отатараловым лезвиям, вставленным по обе стороны изогнутого клыка. Оружие это на его языке называлось ветбела , «целующий кости», потому что лезвия были не слишком широкими и бедренных костей воина обычного телосложения могли разве что коснуться. Ибо кости эти считались ценными трофеями, их полировали и вырезали на них сцены славной смерти владельца – а добивающийся сердца женщины воин был должен принести к порогу хижины ее родителей немало таких костей, чтобы подтвердить свое мастерство и свою храбрость.
Так я эту штуку до сих пор толком и не использовал. Ни одной кости для Уголька не добыл. 
– Тогда вперед, за трофеями, – кивнул он.

В пятнадцати шагах от них Милый пихнул локтем Худышку:
– Что, любовь моя, побросаем мы сегодня «шрапнели»?
– Нечего меня так звать, – ответила сапер скучающим голосом, однако она внимательно смотрела, как Бадан Грук направляется туда, где укрылась Драчунья, а капрал Охотник – назад по тропе, чтобы привести капрала Четвертого взвода Правалака Рима, который вместе с Мелким и Молнией прикрывал сейчас их задницы. Довольно скоро среди солдат словно пронесся неслышный шепоток, она увидела, как те извлекают оружие, потуже затягивают броню, поправляют шлемы, и наконец проворчала: – Лады, Милый, – Худ меня забери, как я это только выговариваю? – похоже, ты все верно унюхал.
– Дай мне шанс, и сама увидишь…
– Ноги я перед тобой, Милый, раздвигать не собираюсь. Что ж ты этого никак в толк не возьмешь?
– Что у тебя за кислые взгляды на жизнь, – пожаловался сапер Десятого взвода, заряжая арбалет. – Вот Целуй и то…
– Целуй от твоих подкатываний так устала, Милый, что пошла и взорвалась на хрен – да еще и сестру с собой прихватила. А я теперь жалею, что меня с ними в лодке не оказалось. – С этими словами она поднялась на ноги и подошла к Непу Хмурому.
Пожилой далхонский маг приоткрыл один желтоватый глаз и прищурился на нее, потом, увидев, что в каждой руке она держит по «шрапнели», выпучил сразу оба:
– Йди от мя, дуробаба!
– Расслабься, – бросила та, – мы в бой идем. У тебя в твоей пипиське что-нибудь осталось?
– Што?
– Магия, Неп, магия – она у мужиков в блекерах. Это каждая баба знает, – подмигнула она.
– Хватит мя дразнить, дуробаба! Йди от мя!
– Не йду я от тебя никуда, Неп, пока ты не благословишь мне «шрапнели».
– Блаславить шары из глины? С ума ушла, дуробаба? Крайний раз я их блаславил…
– Ага, они тогда взорвались. Уголёк и Целуй. На мелкие кусочки – зато мгновенно и безболезненно, так? Слушай, это мой единственный шанс избавиться от приставаний Милого. Нет, в самом деле, мне нужно твое бласловенное проклятие или там проклятое бласловение. Прошу тебя, Неп…
– Йди от мя!

Релико, который был даже на полголовы ниже, чем его сержант, и таким образом, как утверждает лично Зуб, являлся самым низкорослым тяжелым пехотинцем за всю историю Малазанской империи, с ворчанием выпрямился, обнажил свой короткий меч и развернул щит в боевое положение. Потом бросил взгляд на Большого Простака.
– Вот и опять.
Огромный сетийский воин, все еще сидя на влажном мху, поднял на него глаза:
– Что?
– Опять бой.
– Где?
– Мы идем в бой, Большой. Помнишь И’гхатан?
– Нет.
– В этот раз вряд ли будет как в И’гхатане. Скорее как вчера, только погорячей. Вчера-то ты помнишь?
Большой Простак какое-то время вглядывался в него, потом рассмеялся своим медленным смехом – ха ха ха  – и ответил:
– Вчера? Вчера я помню.
– Тогда бери свой меч, Большой, и вытри с него грязь. Щит тоже бери – да нет, не мой, свой, он у тебя на спине. Правильно, разверни его. Отлично – стоп, меч в другую руку. Вот теперь годится. Готов?
– Кого убивать?
– Я тебе покажу.
– Хорошо.
– По-моему, напрасно сетийцы решили скреститься с бхедеринами.
– Что?
– Такая шутка, Большой.
– Понял. Ха ха ха.
– Давай поближе к Затылку – он пойдет впереди.
– Затылок? Впереди?
– В таких случаях, Большой, он всегда идет впереди.
– Понял. Хорошо.
– А Молния с Мелким нас сзади прикроют. Как вчера.
– Понял. Релико, а что было вчера?

Шелковый Шнурок шагнул поближе к Неллеру, и оба какое-то время смотрели, как их капрал, Правалак Римм, инструктирует Молнию и Мелкого, которым следовало присоединиться к остальным тяжелым пехотинцам.
Затем солдаты заговорили на своем родном далхонском.
– Несчастный, – сказал Шнурок.
– Несчастней не бывает, – согласился Неллер.
– А Целуй, она красивая была.
– Красивше не бывает.
– Только все вышло, как Бадан говорит.
– Да, все как Бадан говорит.
– А Бадан, он говорит – такие вот дела.
– Сам знаю, Шнурок, можешь мне не рассказывать. Думаешь, в Летерасе будет как в И’гхатане? Так в И’гхатане нам ничего такого делать и не пришлось. Только, – вдруг добавил Неллер, словно пораженный неожиданным открытием, – нам и здесь-то ничего не пришлось делать, так ведь? Во всяком случае, до сих пор. Только если будет как в И’гхатане…
– Мы пока не там, – перебил его Шелковый Шнурок. – Какой меч возьмешь?
– Вот этот.
– У которого рукоять треснула?
Неллер посмотрел на меч, нахмурился, потом закинул его в кусты и вытащил другой.
– Этот. Летерийский, висел на стене каюты…
– Знаю. Это я его тебе отдал.
– Ты мне его отдал, потому что он завывает женским голосом всякий раз, когда я кого-то им ударю.
– Верно, Неллер, я потому и спросил, какой ты меч возьмешь.
– Теперь ты знаешь.
– Знаю, поэтому и забью себе уши мхом.
– Они у тебя и так забиты.
– Я еще добавлю. Вот, видишь?

Капрал Правалак Римм был одержим. Он родился в северной провинции Грис в семье бедных крестьян и почти не видел мира до того дня, когда в соседнюю деревню заехала вербовщица от морпехов. Так случилось, что Правалак в тот день оказался в деревне вместе со старшими братьями, которые осыпали вербовщицу насмешками всю дорогу до самой таверны. Но сам Правалак смотрел на нее и не верил собственным глазам. Он никогда до этого не видел далхонцев. Она была крупной, пышной, старше его минимум лет на двадцать и уже седой. Но он прекрасно видел, что когда-то она была красавицей, а на его взгляд – так и осталась.
Такая темная кожа. Такие темные глаза – и, конечно, она высмотрела его в толпе и одарила сияющей улыбкой, а потом взяла за руку, отвела в комнату на задворках местной тюрьмы и зачитала свой рекламный текст, сидя на нем верхом и раскачиваясь, пока он не кончил в малазанского военного. То есть – в малазанских военных.
Братья вытаращили глаза от изумления и впали в панику – им теперь предстояло объяснять бате и матке, как так вышло, что их младший сын записался в армию, успев в процессе потерять невинность с пятидесятилетней демоницей, да, собственно, и домой-то возвращаться уже не думает. Но Правалак рассудил, что это теперь их проблема, и отбыл из деревни в вербовочном фургоне, засунув одну руку между обширных бедер морпеха и даже не обернувшись назад.
Его первое захватывающее любовное приключение продлилось ровно столько же, сколько и дорога до ближайшего городка, в котором он присоединился к колонне из примерно пяти десятков крестьянских юношей и девушек из Гриса, чтобы промаршировать по имперской дороге до Унты, а оттуда отправиться морем на остров Малаз, где готовили морпехов. Однако там он вовсе не чувствовал себя столь несчастным, как можно было ожидать, поскольку в рядах малазанских войск в те дни оказалось множество далхонских рекрутов – взрывной рост населения, или, быть может, политические неурядицы породили тогда настоящий исход из степей и джунглей Дал-Хона. Как он вскоре обнаружил, его страсть к полуночного цвета коже и таким же глазам отнюдь не означали, что он обречен на вечное тоскливое одиночество.
До тех пор, пока он не встретил Целуй, которая лишь расхохоталась в ответ на его авансы – притом что он очень даже успел за это время отточить мастерство ухаживания. Вот из-за этого-то отказа он и потерял свое сердце – навеки.
Но одержим сейчас Правалак Римм был, как ни странно, вовсе не своей несбывшейся и неразделенной любовью. А тем, что видел – или вообразил, что видел, – как в ту безлунную ночь на реке, после яркой вспышки и рокота взрыва, сотрясшего воду, над поверхностью из бушующих волн поднялась темнокожая рука. Как бурный поток, возобновивший свое движение там, где только что был пенный водоворот, разделяется надвое точеным запястьем… и рука опять погрузилась, или просто скрылась из виду, как ни напрягал он взгляд, как отчаянно ни всматривался в живую темноту, пытаясь увидеть руку, кожу, темную, темную кожу, что так подвела его той ночью…
О да, теперь он хотел умереть. Положить конец отчаянию. Ее больше нет. Как и ее сестры – той, которая всего за две ночи до этого отвела его в сторонку и зашептала в ухо: «Не оставляй попыток, Прав. Понимаешь, я-то свою сестру знаю, и я вижу, как у нее стал меняться взгляд, когда она смотрит в твою сторону… Так что не оставляй попыток» .
Обеих уже нет, такие вот , как повторяет раз за разом Бадан, когда думает, что его никто не слышит, дела. Такие вот дела .
Подошел сержант Аккурат и хлопнул Правалака по плечу:
– Готов, капрал? Отлично. Давай, командуй взводом, как командовала бы Уголёк. Веди их, Прав, выпустим эдурам кишки!

Мертвоголов, которого раньше звали Триболь Футан и который был последним оставшимся в живых мужчиной царского рода Футани – в племени гилани на юго-востоке Семи Городов, – медленно распрямился, наблюдая, как тяжелые пехотинцы взбираются по склону туда, откуда доносятся звуки битвы.
Он извлек из ножен два гиланийских тульвара, что некогда принадлежали его двоюродному деду, лучшему из бойцов фалах’да, павшему жертвой отравителя за три года до малазанского вторжения, когда Триболь был еще ребенком, не выброшенным в пустыню смертных. Оружие досталось ему как единственному наследнику рода, уничтоженного междоусобицами, что для Семи Городов до вторжения было обычным делом. Казалось, что тульвары для него слишком велики, что в тонких запястьях недостаточно силы, чтобы их удержать, – однако он был гилани, а люди этого племени отличаются тем, что в их теле практически отсутствует жир. Лишь похожие на веревки мускулы – тонкие, изящные и значительно сильней, чем можно вообразить.
Во взгляде его почти женских глаз читалась все та же привычная мягкость, пока он рассматривал тульвары, вспоминая детство. Если поставить клинки на изогнутые острия, а серебряные навершия эфесов сунуть под мышки, на них можно было балансировать, а ухватившись руками за рукояти над самой гардой, он даже мог ковылять по лагерю, словно хромой бесенок. Вскоре после этого он взял в руки палки, вырезанные и подогнанные по весу под дедушкины тульвары. И принялся отрабатывать движения гиланского стиля боя, сначала на земле, потом верхом на степной лошадке – он научился балансировать, стоя у нее на спине, и перешел к «лишгар эвханах», атаке в прыжке, известной также как «сеть из лезвий». Много ночей его покрытые синяками плечи ныли, не давая уснуть, пока он наконец не научился выполнять безупречный перекат при падении, располосовав перед этим в полете все три набитых соломой чучела. Пыльный ветер нес над ним золотистые пряди, а он уже снова стоял с оружием наготове.
Роста он был невысокого, говорил мало, а улыбка – нечасто появлявшаяся на лице – была застенчивой, как у юной девушки. Мужчины были не прочь с ним переспать. Как и женщины. Однако он был из царской семьи, его семя было последним в роду, и, когда настанет день, он, как и подобает его истинному положению, отдаст его лишь королеве или даже императрице. Пока этот день не настал, он позволял мужчинам поступать с ним сообразно своему удовольствию и даже сам находил в этом своего рода невинную радость. Однако изливать семя наотрез отказывался.
Но сейчас он поднялся на ноги и, увидев сигнал, легкой походкой двинулся вперед.
Мертвоголову было двадцать три года. Его самодисциплина была такой могучей, что до сих пор он ни разу не излил семя. Даже во сне.
Как впоследствии заметил взводный маг Мулван Трус, Мертвоголов от этого должен был вот-вот взорваться.
Так что некий мастер-сержант на острове Малаз оказался прав. В очередной раз.

Урб бросился обратно от дома управляющего так быстро, как только мог, держа щит под углом, чтобы прикрыть правое плечо. Ну что за женщина! Стоит с идиотской крышкой от бочонка и ждет, когда в нее полетят копья. Конечно же, ее солдаты перед ней преклоняются, и преклонение это столь слепо, что никто даже не замечет, как выкладывается Урб, чтобы дуреха просто оставалась в живых. У него уже не оставалось ни сил, ни нервов, а сейчас он, похоже, еще и опоздал.
До Хеллиан оставалось пять шагов, когда в воздух взмыло с полдюжины копий, два из них – чуть в сторону, наперехват Урбу. Извернувшись, чтобы укрыться за щитом, и едва не потеряв при этом равновесие, он упустил Хеллиан из виду.
Одно копье пролетело на какую-то ладонь у него перед носом. Другое ударило точно в щит, железный наконечник прошел насквозь, пробил предплечье и пригвоздил его к боку. От удара Урба развернуло, древко копья перевесило, он взревел и упал на колени, стукнувшись о булыжники мостовой с такой силой, что едва не отнялись ноги. Выбросив вперед руку, в которой сжимал меч, чтобы не рухнуть лицом вниз, он услышал хруст ломающегося пальца.
Потом все заслонила яркая белая вспышка.

Когда в Хеллиан полетело сразу четыре копья, она почувствовала, что трезвеет. Пригнувшись, она выставила вперед свой крошечный жалкий щит, и его тут же с треском вышибло у нее из рук. Полетели щепки, щит, в котором застряло два обломившихся копейных наконечника, укатился в сторону, оставив от себя лишь восхитительный аромат хорошо вымоченного плотного дерева. В тот же миг ее шлем с оглушительным звоном слетел с головы, а четвертое копье ударило вскользь по правому плечу, сорвав кожаные накладки доспеха. Удар развернул ее в противоположную сторону, перед Хеллиан оказалась пустая улица, а на мостовой – только что отброшенная ею глиняная бутыль. К ней Хеллиан и прыгнула.
Раз уже все равно умирать, так хоть еще один глоточек…
Пока она летела к бутыли, воздух наполнился свистом и над ней прошел еще добрый десяток копий.
Она хлопнулась грудью на пыльные булыжники, так что из легких вышибло весь воздух, и выпучила глаза от изумления – бутыль сама собой взмыла вверх. Потом что-то вздернуло ее за ноги, перевернуло вверх тормашками и как следует приложило спиной о мостовую, а голубое небо над головой внезапно сделалось серым от пыли и гравия, с него дождем хлынули каменные осколки и какие-то красные кусочки.
Слышать она вообще ничего не слышала, а когда из последних сил попыталась вдохнуть, в легкие попало столько пыли, что она зашлась конвульсивным кашлем. Перевернулась на бок и увидела Урба в каких-то пяти шагах от себя. Болван умудрился напороться на копье и выглядел даже более ошалело, чем обычно. Лицо его было белым от пыли, если не считать крови на губах – один зуб отсутствовал, – и он в недоумении вглядывался в улицу, где только что были эдур, – а ведь они, наверное, уже в атаку бросились, где там мой меч был…
Она только и успела, что сесть, тут ее хлопнули по плечу, она подняла голову и увидела незнакомое лицо – ее, нахмурясь, внимательно изучала женщина, на вид канского происхождения. Голосом, который странным образом шел как будто бы издалека, женщина спросила:
– Сержант, ты в порядке? Вообще-то от «ругани» лучше подальше держаться.
Спустя мгновение женщина исчезла.
Хеллиан моргнула. Уставилась вдоль улицы и обнаружила там, где стояли эдур, огромную воронку. Куски тел, облака пыли и дыма.
И четырех морпехов, двое из них – далхонцы, которые дали залп из арбалетов в переулок и бросились врассыпную, когда один из них швырнул следом «шрапнель».
Хеллиан подползла к Урбу.
Он сумел вытащить из руки копье, но это, похоже, оказалось очень болезненным, кроме того, хлынула кровь, целая лужа крови. Взгляд у него был, как у коровы под ножом мясника – не то чтобы совсем уже мертвый, но близко к тому.
Еще один морпех, тоже незнакомый. Бледное лицо, черные волосы. Опустился на колени рядом с Урбом.
– Эй, ты, – сказала ему Хеллиан.
Морпех обернулся.
– Твои раны, сержант, тебя не убьют. А вот приятелю твоему недолго осталось, так что не мешай работать.
– Какой взвод, так тебя растак?
– Десятый. Третья рота.
Целитель. Вот и хорошо. Давай, заделай Урбу дырки, я его потом сама убью.
– Ты натиец?
– Какая сообразительная женщина, – пробормотал он, не переставая накладывать магию на огромную рваную дыру в плече Урба. – Когда трезвая, наверное, вообще гений.
– Не надейся, костоправ.
– Собственно, сержант, я не костоправ. Я вообще-то боевой маг, но нам сейчас не до подобных тонкостей, правда? Меня зовут Мулван Трус.
– Хеллиан. Восьмой взвод, Четвертая.
Он бросил на нее быстрый взгляд.
– Серьезно? Ты из тех, кто выбрался из-под И’гхатана?
– Угу. Урб выживет?
Натиец кивнул.
– Только полежит какое-то время на носилках. Много крови потерял. – Он поднялся на ноги и огляделся. – А где остальной взвод?
Хеллиан перевела взгляд туда, где стоял дом управителя. Однако «ругань», похоже, сровняла его с землей. Она хмыкнула.
– Да кто ж их знает, Мулван. У тебя, случайно, чего-нибудь во фляжке не найдется?
Однако маг, нахмурившись, изучал развалины дома.
– По-моему, там кто-то зовет на помощь.
– Похоже, Мулван Трус, ты все-таки нашел мой взвод, – вздохнула Хеллиан. – Соответственно нам их теперь откапывать. – Тут ее взгляд просветлел. – Только перед работой надо же утолить жажду, правильно?

Когда под окнами таверны захлопали «шрапнели», а острые осколки стали впиваться в фасад, малазанцы внутри отскочили от окон и пригнулись. Снаружи раздавались вопли, потом они перешли в вой, пронизывающий заполненный пылью воздух. Скрипач убедился, что Геслер крепко держит Урагана – огромный фалариец рвался наружу, хотя едва держался на ногах, – и повернулся к Подёнке, Кораббу и Битуму.
– Идем знакомиться с союзниками – но всем держать ухо востро! Остальным оставаться здесь и перевязывать раны. Флакон, где Корик и Улыбка?
Маг покачал головой:
– Выдвинулись на восток деревни, сержант.
– Ладно, вы трое – со мной. Флакон, поможешь Урагану?
– Есть.
Скрипач зарядил арбалет и первым двинулся к входу в таверну. У порога он присел и стал сквозь тучи пыли вглядываться в улицу.
С союзниками все оказалось в порядке. Морпехи, будь они благословенны, в количестве шести человек двигались между распростертыми телами эдур, приканчивая тех, кто еще стонал, короткими ударами мечей. Скрипач распознал сержанта – из южных далхонцев, низенького, коренастого и черного, как оникс. Шедшая рядом женщина была на полголовы его выше, светлокожая, сероглазая и круглая, как колобок, – но оплывшей ее пока что не назовешь. За ними двигался еще один далхонец, этот был морщинистый и в каждом доступном участке кожи – в ушах, в носу, в скулах, даже в складках шеи – у него были колечки, блеск золота вступал в странный контраст с мрачной темнокожей физиономией. Шаман треклятый. 
Скрипач подошел к ним, встретился взглядом с сержантом. Судя по звукам, где-то продолжались стычки, но не слишком близко.
– Сколько вас?
– Было семнадцать, – ответил тот. Перевел глаза на варварского вида меч, сделанный из бивня, который держал в руке. – Только что срубил им башку одному эдуру. – Он опять поднял взгляд. – Мой первый в этой кампании.
Скрипач только рот разинул.
– Именем Худа, как же вы тогда умудрились сюда добраться от самого проклятого побережья? Вы что, одиночники, можно подумать? Мыши летучие?
– Просто сперли рыбацкую лодку и поплыли себе, – ухмыльнулся далхонец.
Заговорила женщина рядом с ним:
– Наши взводы были на самом юге, мы двигались к востоку, пока не уперлись в реку, дальше выбора особого не было – либо брести по пояс в болотной жиже, либо на чем-нибудь плыть. Все было в порядке, пока несколько дней назад мы не нарвались на летерийскую галеру. Потеряли в ту ночь несколько человек, – добавила она.
Скрипач задержал на ней взгляд. Вся такая круглая и мяконькая на вид – если бы не глаза. Худ меня забери, такая может содрать с мужика всю кожу, полоску за полоской, одной лишь рукой – а другой будет тем временем у себя между ног орудовать.  Он отвел глаза и снова посмотрел на сержанта:
– Какая рота?
– Третья. Я – Бадан Грук, а ты, надо полагать, Скрипач.
– Йигатанец, – пробормотал шаман, делая рукой отгоняющий духов жест.
Бадан Грук повернулся к светлокожей:
– Драчунья, возьми Большого и Релико и пробивайся на запад, пока не установишь контакт с Аккуратом. Потом назад. – Он снова обернулся к Скрипачу. – По-моему, мы их очень удачно застали.
– Кажется, я до того еще и «ругань» слышал.
Тот кивнул.
– У Аккурата есть саперы. Короче, эдур отступили – надо полагать, мы сумели их припугнуть.
– Морантская взрывчатка – она такая.
Бадан Грук снова отвел взгляд. Почему-то он выглядел очень неуверенно.
– Мы не думали застать кого-то из морпехов так далеко на востоке, – сказал он наконец. – Разве что они, как и мы, шли бы по воде. – Он все же поднял глаза на Скрипача. – Отсюда до Летераса не больше дня пути.

Когда Корик и Улыбка нарвались на семерых эдур, игра приняла противоположный оборот. Их загнали в не самый многообещающий проулок между облезлых покосившихся домишек, который оканчивался весьма необычной ареной для ристалищ – со всех сторон поленницы, а единственный выход между ними – в переулок.
Корик, который медленно отступал перед заполнившими переулок эдур, отпихнув Улыбку себе за спину, держал меч наготове. Сражаться придется в полторы руки – щит он потерял. Если сукины дети метнут свои копья, ему несдобровать.
При этой мысли он хмыкнул. Он один против семи эдур, а за спиной у него лишь девчонка, которая растратила все метательные ножи и осталась с тяжеленным тесаком, который больше подошел бы мяснику. Когда, говоришь, несдобровать? Только если они метнут копья?
Только эти эдур не собирались истыкать их копьями на расстоянии. Они намеревались сблизиться, что Корика совсем не удивило. Эти серые жерди – они вроде сетийцев. Хотят сражаться лицом к лицу. Иначе славы не снискать.  Когда эдур появились между поленниц, Корик поднял меч и кончиком поманил их к себе.
– Отойди подальше назад, – сказал он Улыбке, пригнувшейся для прыжка прямо у него за спиной. – Мне место нужно…
– Для чего тебе место, дубина? Чтобы красиво умереть? Просто сруби нескольких, а дальше я снизу выскочу и прикончу остальных.
– Чтобы тебя встретили эфесом между глаз? Нет уж, отойди подальше.
– Никуда я не отойду – чтобы те, кого у тебя не хватило умения прикончить, пока сам не сдохнешь, меня потом трахали?
– Ладно. Тогда я сам  забью тебе свой эфес в твою тупую башку!
– Твой единственный шанс что-то в меня засунуть! Давай, наслаждайся!
– Можешь не сомневаться, я с превеликим…
Они бы еще долго так препирались, но эдур, разойдясь веером – четверо впереди, трое сзади, – бросились на них.
Впоследствии Корик и Улыбка еще не раз спорили, прибыл ли их спаситель с небес на крыльях или просто обладал талантом прыгать до невозможности далеко, – однако появился он в виде размытой тени, беззвучно проплыв прямо поперек пути четырех наступающих эдур, и казалось, что тень извивается, закутавшись в кокон из сверкающих стальных лезвий. Послышались странные щелчки , множество щелчков, воин пролетел мимо и должен был врезаться в колоду бревен, покрытых грубой корой. Вместо этого один из тульваров кончиком коснулся бревна, и воин, использовав эту единственную точку соприкосновения для разворота, приземлился, изогнувшись в кошачьей позе, на самый верх поленницы, под невозможным углом на косо сложенных бревнах, что, впрочем, было неважно, поскольку он уже снова летел в противоположном направлении, над оседающими окровавленными фигурами четырех эдур. Щелк, щелк, щелк-щелк-щелк  – оставшиеся трое эдур тоже рухнули.
Он снова приземлился, на этот раз – впритирку с противоположной поленницей, подогнув голову, казалось, едва коснувшись земли плечом, перевернулся, оттолкнулся ногой от полена и уверенно встал на другую, согнутую ногу. Лицом к тем семерым, кого только что убил.
И к двум морпехам, у которых – единственный и никогда больше не повторившийся раз – попросту не оказалось слов.
Морпехи Третьей и Четвертой рот собрались перед таверной, стоя или сидя на забрызганных кровью булыжниках главной улицы. Кое-кому обрабатывали раны, остальные чинили доспехи или затачивали иззубренные лезвия мечей.
Скрипач сидел на краю ямы-поильни рядом с коновязью у входа в таверну и подбивал счет. С того дня, когда они покинули побережья, другие три взвода Четвертой понесли потери. Взвод Геслера лишился Песка и Уру Хэлы. Взвод Хеллиан – Мазка и Тавоса Понда, причем оба погибли в этом проклятом поселке, а взвод Урба – Ханно, а теперь и Таза, Лизунцу же отрубили левую руку. Взвод самого Скрипача все еще обходился без потерь, и он сейчас чувствовал себя виноватым. Словно один из слуг Худа, что стоят рядами позади врат. В руке – вороньи перья, или увядшие розы, или пирожные, или еще какие-нибудь из бесчисленных даров, которыми мертвые радостно встречают новоприбывших, – да нижние же боги, эта Улыбка со своими абсурдными предрассудками из своего Кана и меня скоро обратит в свою веру! Никто никого не встречает по ту сторону Врат – разве что с целью поиздеваться. 
Подошли два сержанта из Третьей. Бадан Грук, с которым Скрипач уже успел познакомиться, и Аккурат, квонец. Странная это была парочка, но так ведь оно всегда и устроено?
Аккурат кивнул Скрипачу с неожиданным уважением.
– Мы ничего не имеем против, – сказал он.
– Против чего?
– Твоего старшинства, Скрипач. Что нам всем теперь делать?
Скрипач скривился и отвел взгляд.
– Потери у вас есть?
– От этих недоделков? Нет, конечно. Эдур разбежались быстрее, чем стая зайцев, которых занесло на псарню. Я думал, они потверже будут.
– Они не любят драться нос к носу, – сказал Скрипач, скребя грязную бороду. – Хотя и могут, особенно когда с ними летерийские солдаты. Но в последнее время отказались от подобной тактики – с учетом нашей взрывчатки выходит дороговато. Нет, теперь они нас выслеживают, нападают из засад, гонят вперед. Думаю, так им привычней.
– Гонят, говоришь, – хмыкнул Аккурат. – Надо полагать, у стен Летераса нас ждет целая хренова армия. Наковальня.
– Именно потому я и думаю, что лучше нам будет подзадержаться здесь. Хотя в этом, понятно, есть свой риск. Эдур могут вернуться, на этот раз – тысяча воинов или больше.
Узкие глаза Бадана Грука сделались еще уже:
– Рассчитываешь, что твой Кулак вас догонит и приведет с собой подкрепление из морпехов?
– Теперь он и твой Кулак, Бадан Грук.
Тот резко кивнул, потом оскалился:
– Нас сюда бросили только потому, что Четвертая понесла большие потери в И’гхатане.
– Адъюнкт постоянно что-нибудь меняет, – пожаловался Аккурат. – Кулаки не командуют никем, кроме морпехов, со времен самого Краста…
– Теперь командуют. И мы больше не в малазанской армии, Аккурат.
– Да, Скрипач, я в курсе.
– Еще раз – вот что я предлагаю, – повторил Скрипач. – Мы на какое-то время остаемся здесь. Даем передышку магам. И надеемся, что Кенеб нас догонит и что с ним будет не четыре десятка морпехов, а чуть побольше. Теперь что касается старшинства – мне эта идея не особо нравится. Я предпочел бы, чтобы сержанты принимали решения на основе взаимного согласия – так что мое решение для вас не указ.
– Геслер с тобой согласен?
– Угу.
– А Хеллиан с Урбом?
Скрипач расхохотался:
– А разве выпивка в таверне уже кончилась?

Солнце село, но никто и не думал никуда перемещаться. В таверну ходили, но лишь когда возникала нужда в очередном бочонке. Главный зал представлял собой настоящую бойню, задерживаться там надолго никому не хотелось.
Улыбка подошла туда, где присел Корик.
– Его зовут Мертвоголов – хочешь верь, хочешь нет.
– Кого зовут?
– Не выйдет! Ты прекрасно знаешь кого. Того, кто может тебя убить мизинцем левой ноги.
– Я обдумал эту его атаку, – ответил Корик. – Такое работает, только если не ждешь.
Улыбка лишь фыркнула.
– Нет, я серьезно. Если я увижу, что на меня кто-то летит по воздуху, просто разрублю его пополам, вот и все. Отступить-то у него вряд ли получится.
– Идиот, – сказала она, потом легонько подтолкнула Корика: – Кстати, я тут с твоим братом-близнецом познакомилась. Его зовут Большой Простак, и, сдается, из вас двоих все мозги ему достались.
Корик сердито уставился на нее:
– Чего тебе от меня нужно-то?
Она пожала плечами:
– Мертвоголов. Хочу, чтобы он был моим.
– Твоим?
– Ага. Между прочим, ты слышал, что он бережет себя для особы королевской крови?
– Мужики, которые по мужикам, другое говорят.
– Где ты такого наслушался?
– Потом, Улыбка, где ты нашла у себя королевскую кровь? Королева сборщиков устриц может не прокатить.
– Поэтому я и хочу, чтобы ты ради меня немного солгал. Я – принцесса из Кана, в малазанскую армию меня отправили, чтобы спасти от Когтей…
– Да Худа ради!..
– Тсс. Слушай, весь взвод говорит, что ради меня готовы врать сколько угодно. Чего на тебя-то нашло?
– Сколько угодно… ну хорошо. Очень хорошо. – Он повернулся и впился в нее глазами. – Значит, ты хочешь, чтобы один из этих прыжков Мертвоголова закончился прямо у тебя между ног? Хочешь забеременеть от князя племени белок-летяг с Семи Городов?
– Забеременеть? Не раньше, чем дельфины выйдут на сушу, а рыбы начнут вить гнезда. Я не забеременею! – объявила она. – Флакон даст мне травок, чтобы такого не случилось. Мой возлюбленный Мертвоголов может изливать в меня семя хоть ведрами, никакие зайки по этой лужайке не поскачут.
– У него лицо как у девицы, – сказал Корик. – Мужики говорят, что и целуется он так же.
– Да кто тебе все это рассказывает?
– Семя он бережет. Это даже не смешно!
– Слушай, мне на этих твоих мужиков наплевать. Скажи, я принцесса из Кана или кто?
– О, как тебе угодно. И еще претендентка на имперский трон. Давай, Улыбка, стань для своего летяги летучей рыбкой и свей гнездышко где-нибудь на дереве. Потом, после всего.
Неожиданно она одарила его действительно яркой улыбкой:
– Спасибо, Корик, ты настоящий друг.
Она ускользнула прочь, а он все смотрел ей вслед. Вот дуреха. Сдается, наш летяга бережет семя, потому что не знает, для чего оно вообще нужно. 
В полумраке кто-то прошел мимо, Корик прищурился и узнал походку мага.
– Эй, Флакон!
Молодой маг остановился, обернулся и подошел к нему, подволакивая ноги.
– Ты ж вроде как спать должен, – сказал ему Корик.
– Спасибо за заботу.
– Так ты, значит, даешь Улыбке травки? Какого хера…
– Что я даю?
– Травки. Чтобы ей не забеременеть.
– Послушай, если она не хочет беременеть, пусть не прыгает на каждого…
– Постой, Флакон! Погоди. Я так понял, она с тобой разговаривала. Насчет травок, и ты обещал ей их дать.
– А, ты про эти травки. Нет, Корик, ты все перепутал. Эти травки ее от беременности не спасут. Это смесь, рецепт которой я узнал от бабушки, даже не уверен, работает ли она, но в любом случае к беременности никакого отношения не имеет. И вообще, если бы она мне так и сказала, я бы ей порекомендовал средство, и довольно надежное…
– Постой! А что тогда с ней будет, когда она начнет пить твое снадобье?
– Лучше пусть и не пробует! Оно предназначено для мужчины…
– Для Мертвоголова?
– Для Мертвоголова? Какого… – Флакон опустил глаза и надолго задумался. – Знаешь ли ты, Корик, что такое мертвоголов? Это растение, которое водится на Малазе и, может, еще на Гени. Знаешь, обычно у растений есть мужские и женские особи, поэтому у них и появляются плоды и все такое. А вот у нашего милого мертвоголова все не так. Особи только мужские – женских нет. Мертвоголовы свои… ну, короче, изливают прямо в воздух, и они тем или иным образом прилипают к семенам других растений и там прячутся, пока семечко не прорастет, тогда они пробуждаются и захватывают его, раз – и у тебя вырос очередной мертвоголов со своим серым цветком, который на самом деле никакой не цветок, а просто тонкий мешочек, наполненный…
– Так эта смесь, которую просила Улыбка, – что она делает?
– Предполагается, что делает из мужчины, который предпочитает мужчин, такого, который предпочитает женщин. Работает ли она? Понятия не имею.
– Может быть, мертвоголов и растение, – сказал ему Корик, – но так зовут солдата во взводе у Аккурата. Красавчика.
– Ага. И это прозвище…
– Насколько можно судить, вполне ему подходит.
– Бедная Улыбка.

Может, дом управителя выглядел и красиво, но построен он был все равно что из соломы – если судить по тому, как легко рухнул. Поразительно, что никто не погиб под обломками. Во всяком случае, Урба эта новость обрадовала, хотя к тому моменту, как Хеллиан закончила на него орать, настроение его несколько увяло.
Так или иначе, закончив, довольная и в приятном настроении… в приятном? Хеллиан не нашла ничего приятного в том, что прямо над ней обнаружилась до отвращения малосимпатичная физиономия Бальгрида. Она изумленно моргнула:
– А мне всегда казалось, что ты выше ростом.
– Сержант, я на колени опустился. Что вы тут делаете, под барной стойкой?
– Я не виновата, Бульк, что она все время качается!
– Другие сержанты решили, что мы на время остаемся в деревне. Вы не против?
– Не взржаю!
– Отлично. Кстати, вы слышали, в этих свежих взводах тоже есть один картулиец.
– Шпион, наверное, – никак от меня не отстанут!
– А что они от вас хотят?
– Потому что я чего-то сделала, вот! Точч не помню, но что-то такое, за что меня сюда отправили, так ведь? И шпионы эти проклятые!
– По-моему, он никакой…
– Вот даже как? Тогда пусть идет сюда и целует мне ноги. Скажи ему, что я картулийская королева! И желаю, чтобы мне цеволали ноги! То есть ценовали логи! Да пошел уже!

В каких-то шести шагах оттуда, по другую сторону стойки, сидел на корточках Мертвоголов. Он здесь прятался от девушки из взвода Скрипача – симпатичной, но уж очень похотливой. Услышав последние слова Хеллиан, он вздернул голову, и его темные миндалевидные глаза, успевшие разбить столько сердец, широко раскрылись – он вглядывался в растрепанную женщину, восседающую посреди лужи разлитого вина.
Королева Картула.
Иной раз подобная ерунда способна перевернуть мир.

Женщины пели старинную песню на языке, совершенно не похожем на имасский. От этой песни, в которой было множество странных прищелкиваний и медлительных пауз, которая сопровождалась ритмичными движениями рук и исполнялась в необычной манере, будто каждая из женщин пела одновременно на два голоса, у Вала волосы встали дыбом. Быстрый Бен, который тоже выглядел бледновато, прошептал ему: «Эрес’ал. Первый Язык ».
Неудивительно, что от него по коже бегут мурашки, а где-то в глубине черепа начинают звучать смутные отголоски, как будто он вызывает к жизни воспоминания о самых первых днях после рождения – мать что-то ласково приговаривает, а он сжимает губами титьку и бессмысленно вглядывается в смутное пятно ее лица. Песня, от которой взрослый мужик чувствует себя до ужаса беззащитным, от которой обмякают все члены и отчаянно жаждешь утешения.
Негромко выругавшись, Вал потянул Бена за рукав.
Тот, похоже, его понял, оба поднялись на ноги и потихоньку отступили от очага и собравшихся вокруг имассов. Наружу, во тьму под брызгами сверкающих звезд, в россыпь валунов, подальше от хижин, прижавшихся к утесу.
Вал нашел на краю россыпи плоский камень размером с небольшую лодку и уселся на него. Быстрый Бен, стоявший рядом, нагнулся, чтобы зачерпнуть пригоршню гальки, потом принялся расхаживать вокруг, изучая добычу – скорее на ощупь, чем по внешнему виду, – и отбрасывая то, что не пригодилось, во мрак, где оно шуршало и цокало по камням.
– Итак, Вал.
– Что?
– Как там поживает Скрипач?
– Можно подумать, я у него на плече сижу.
– Вал.
– Ну ладно, кое-что до меня долетает. Отзвуки, отголоски. Он жив – по крайней мере в этом я уверен.
Быстрый Бен помедлил.
– А что затеяла адъюнкт, ты не догадываешься?
– Кто затеял? С чего бы мне… я ее и не видел никогда. Это ты, чародей, мог бы о чем-нибудь и догадаться. В конце концов, она тебя вынудила стать ее Высшим магом. Что до меня, то я только и делал, что до бесконечности скитался в краях, где нет ничего, кроме смертного праха. Во всяком случае, пока мы наконец не нашли это место, и оно вовсе не так далеко от нижнего мира, как может показаться.
– Не надо говорить мне, сапер, о чем мне следует думать. Я и так знаю, о чем думаю, и это вовсе не то, что тебе кажется.
– Однако, Бен, похоже, ты опять занервничал. Сердечко колотится, а?
– Она намеревалась отправиться в Летер – в империю тисте эдур, – как только получится выбраться из гавани Малаза. Котильон утверждает, что ей это удалось, несмотря на то, что мне пришлось исчезнуть в самый неподходящий момент. Правда, без потерь не обошлось. Таких, как Калам. Ян’тарь. И я сам. Итак, Летер. Бросила свою крошечную армию против империи, занимающей полконтинента или вроде того – а зачем? Что ж, допустим, чтобы отомстить от имени Малазанской империи и всех других царств, подвергшихся резне от рук этих их бродячих флотилий. Хотя, возможно, дело совсем в другом, поскольку подобные мотивы представляются, прямо скажем, вполне безумными. А я не склонен считать адъюнкта безумной. Что же, таким образом, нам остается?
– Прости, это что, вопрос? Ты меня спрашиваешь?
– Конечно, нет, Вал. Вопрос риторический.
– У меня просто камень с плеч свалился. Продолжай.
– Больше похоже на то, что она выступила против Увечного Бога.
– Да ладно? Какое отношение имеет Летерийская империя к Увечному Богу?
– Весьма существенное – вот какое.
– Иными словами, мы со Скрипачом снова сражаемся на той же самой треклятой войне?
– Можно подумать, Вал, до сих пор ты об этом не догадывался – и хватит мне тут корчить невинную рожу! Здесь не так уж и темно, и ты это прекрасно знаешь, так что выражение твоей рожи предназначено мне, и оно насквозь фальшивое – хватит уже!
– Ох, как у нас нервишки-то шалят.
– Вот потому-то я тебя, Вал, и терпеть не могу.
– Я еще помню, как тебя до смерти перепугала рекрут по имени Жаль, потому что в нее вселился некий бог. Теперь ты сам работаешь на этого бога. Просто удивительно, как все иной раз становится с ног на голову, причем таким образом, что ни предвидеть, ни даже предсказать.
Чародей уставился на сапера, потом наконец сказал:
– Продолжай, Вал.
– Ты и в самом деле полагаешь, что Жаль была нужна, чтобы добраться до императрицы? Что она была частью какого-то гнусного плана, призванного отомстить Ласиин? Не представляются ли подобные мотивы… безумными?
– К чему ты клонишь?
– Просто пытаюсь понять, следует ли тебе быть настолько уверенным в тех, на кого ты работаешь, как ты сам полагаешь. И еще – заметь, это просто мои домыслы, – твое замешательство относительно адъюнкта вполне может быть основано на чем-то вроде, хм, недопонимания относительно двух богов, прячущихся у тебя за спиной.
– Это у тебя что, предчувствие такое?
– Я тебе не Скрипач.
– Это верно, но ты был ему так близок – был в его проклятой тени, – что тоже взял в привычку непостижимым образом подозревать всех и вся, и даже не пытайся этого отрицать. Поэтому будет лучше, если я спрошу тебя прямо. Мы с тобой, ты и я, сражаемся сейчас на одной стороне – или нет?
– Может статься, что и нет, – ухмыльнулся Вал. – А может, мы делаем одно дело даже в большей степени, чем ты, чародей, можешь вообразить.
Быстрый Бен наконец отобрал с полдюжины обкатанных водой галек, а остальные отбросил в сторону.
– Ты полагаешь, от твоего ответа мне легче?
– А мне, по-твоему, легко? – возмутился Вал. – Я, Бен, на твоей проклятой стороне с самой Рараку! И так до сих пор и не понял, кто ты и даже что  собой представляешь!
– К чему ты клонишь?
– Вот к чему. Я начал подозревать, что Котильон – и Престол Тени тоже – не знают тебя даже наполовину так, как им кажется. Поэтому и держат тебя на коротком поводке. И по этой же причине сделали так, что рядом с тобой сейчас нет Калама, чтобы прикрыть тебе спину.
– Если ты сейчас прав – насчет Калама, – кое у кого будут неприятности.
Вал пожал плечами:
– Я всего лишь хочу сказать – план мог в том и заключаться, что Жаль прямо сейчас должна была быть рядом со Скрипачом.
– У адъюнкта, Вал, тогда и армии-то никакой не было. То, на что ты намекаешь, невозможно.
– Все зависит от того, как много Келланвед и Танцор увидели и сумели понять, когда покинули империю и искали способ взойти. – Сапер помолчал, потом добавил: – Ведь они прошли путями Азатов, верно?
– Об этом, Вал, почти никому не известно. Определенно не было известно и тебе, пока ты… был жив. Что возвращает нас к вопросу о том, какими путями прошел ты после того, как сам себя взорвал в Черном Коралле.
– Ты хочешь сказать – после того, как я сам взошел?
– Ну да.
– Я тебе и так почти все рассказал. Все «мостожоги» взошли. Можешь сказать спасибо некому духовидцу.
– И теперь вся эта толпа болванов мотается туда-сюда. Да Худ вас забери, Вал, среди «мостожогов» попадались самые разные люди. Жестокие, испорченные, попросту злые…
– Ерунда. К тому же открою тебе одну тайну, может статься, когда-нибудь да пригодится. Смерть делает тебя скромней.
– Мне не требуется дополнительная скромность, Вал, и это к лучшему, поскольку умирать я в ближайшее время тоже не собираюсь.
– Тогда внимательней смотри под ноги.
– А ты, Вал, прикроешь мне спину?
– Я не Калам – но да, я прикрываю.
– Пока что.
– Пока что.
– Что ж, думаю, это тоже сойдет…
– Но при условии, Бен, что и ты прикроешь мою.
– Разумеется. Из лояльности к своему прежнему взводу и всего такого.
– Так для чего тебе эта треклятая галька? Впрочем, можно подумать, я сам не догадываюсь.
– Нас ожидает малоприятная заваруха, Вал. – Он обошел сапера по кругу. – И вот что, насчет этой твоей «ругани», – попробуй только меня взорвать, я обещаю , что вернусь за тобой. Клянусь тебе, и не я один, но каждая из душ внутри меня.
– Тут сразу возникает один вопрос. Долго еще все эти души собираются прятаться внутри тебя, Бен Адаэфон Делат?
Чародей смерил его взглядом и, как и следовало ожидать, ничего не ответил.

Трулл Сэнгар стоял на самом краю освещенного костром круга, позади собравшихся здесь имассов. Песня, которую пели женщины, постепенно превратилась в набор мягких звуков, подобных тем, которые можно услышать, когда мать успокаивает младенца. Онрак объяснил ему, что эта эрес’альская песня исполняется как бы наоборот, к самым корням языка, начиная от зрелого и явно сложного, хотя и причудливого эрес со всеми его прищелкиваниями, резкими паузами и жестами, обозначающими пунктуацию, который по мере исполнения все упрощается, одновременно становясь более музыкальным. Все это создавало необычный эффект, вселявший в тисте эдура смутную тревогу.
Для его народа музыка и песни были чем-то статичным, запечатленным внутри ритуалов. Если предания не обманывают, некогда тисте эдур знали великое множество музыкальных инструментов, но большинство ныне забыты, остались лишь названия. Их музыку теперь заменяли голоса, и у Трулла возникло чувство, что тисте эдур, возможно, утратили что-то очень важное.
Жестикуляция женщин постепенно превратилась в танец – они изгибались, раскачивались, неожиданно оказалось, что эти движения исполнены сексуальности.
Позади раздался глухой голос:
– Рождению ребенка предшествует страсть.
Бросив взгляд через плечо, Трулл с удивлением обнаружил, что это один из т’лан имассов, вождь клана Хостиль Ратор.
В длинные сальные волосы, свисавшие прядями с пятнистого, покрытого шрамами черепа, было вплетено множество старых даже на вид костей. Заметней всего на лице были надбровные дуги, скрывающие глаза в глубокой тени. Даже облекшись в живую плоть, Хостиль Ратор выглядел как сама смерть.
– Страсть порождает дитя. Понимаешь, тисте эдур?
– Думаю, что да, – согласился Трулл.
– Так и случилось – давным-давно, во время Ритуала.
Вот что. 
– К сожалению, – продолжал вождь, – дитя выросло. А то, что когда-то было страстью, стало…
Ничем. 
– Здесь, среди местных кланов, была заклинательница костей, – продолжил Хостиль Ратор. – Она ясно видела, что весь этот край – лишь иллюзия. И также видела, что иллюзия эта умирает. Она попыталась остановить кровотечение, пожертвовав собой. Но потерпела неудачу – ее дух, ее воля, они не справляются.
Трулл с сомнением посмотрел на Хостиля Ратора:
– Как вам удалось найти это место?
– Она не смогла промолчать, дала голос своей боли, своему отчаянию. – После паузы т’лан имасс добавил: – Мы намеревались откликнуться на призыв к Соединению – но мольба в ее голосе была слишком сильной. Мы не могли пройти мимо, даже если это стоило нам – быть может – нашего окончательного упокоения.
– Итак, Хостиль Ратор, теперь вы здесь. Онрак полагает, что вы свергли бы Улшуна Прала, если бы не присутствие Руда Элаля – он для вас слишком серьезная угроза.
Во мраке под нависшими бровями что-то блеснуло.
– Не смей произносить подобного даже шепотом, эдур. Неужели ты хочешь обнажить оружие этой ночью, несмотря даже на дар Первой Песни?
– Не хочу. И все же, быть может, лучше сейчас, чем потом.
Трулл видел, что оба заклинателя костей подошли и встали за спиной Хостиля Ратора. Женщины уже молчали – их песня что, резко оборвалась? Трулл не был уверен. Ему было ясно одно – все присутствующие вслушиваются сейчас в их беседу. Он увидел, что из толпы появляется Онрак, что обеими руками его друг сжимает свой каменный меч…
Он снова обратился к Хостилю Ратору, стараясь говорить ровно и спокойно:
– Здесь и сейчас вы стали свидетелями того, к чему сами когда-то принадлежали…
– Этому осталось недолго, – отрезал вождь. – Как мы можем поддаться иллюзии, если после того, как она растворится, нам предстоит снова стать теми, кто мы есть?
Из толпы раздался голос Руда Элаля:
– Моему народу никто не причинит вреда – ни твоя рука, Хостиль Ратор, ни твои заклинатели костей. Ни те, кто еще придет сюда, – добавил он. – Я намерен отвести кланы в безопасное место.
– Безопасного места не существует, – возразил ему Хостиль Ратор. – Этот край при смерти, и вместе с ним умрет все, что здесь есть. Отсюда нет выхода. За пределами края, Руд Элаль, эти кланы попросту не существуют.
Заговорил Онрак:
– Я такой же т’лан, как и ты. Ощути плоть, в которую ты облекся, Хостиль Ратор. Ощути свои мускулы, горячую кровь. Воздух в своих легких. Я смотрел вам в глаза – всем троим – и видел то же самое, что наверняка можно прочитать в моих собственных глазах. Изумление. Воспоминание .
– Мы не можем себе этого позволить, – ответил ему заклинатель по имени Тил’арас Бенок. – Когда мы покинем это место, Онрак…
– Да, – прошептал друг Трулла, – это будет… невозможно. Не вынести.
– Страсть когда-то существовала, – перебил его Хостиль Ратор. – Наша страсть. Но ее не вернуть. Мы уже не дети.
– Вы ничего не понимаете!
Внезапный вопль Руда Элаля заставил всех вздрогнуть, Трулл увидел, как Улшун Прал, лицо которого исказила боль, протянул к приемному сыну руку – а тот, сердито отмахнувшись, шагнул вперед, и глаза его сверкали ярче, чем пламя костра.
– Камни, почва, трава, деревья! Звери! Небо и звезды! Все это – не иллюзия!..
– Просто воспоминание, которое удерживается…
– Ошибаешься, заклинатель! – обуздав свой гнев, Руд Элаль обернулся к Онраку. – Я читаю в твоем сердце, Онрак Разбитый. И знаю, что ты встанешь рядом со мной – в час, который вот-вот настанет. Знаю!
– Я встану, Руд Элаль.
– Значит, ты мне веришь!
Онрак не ответил.
Хостиль Ратор горько усмехнулся – словно проскребли по стеклу.
– Дело, Руд Элаль, вот в чем. Онрак из логросовых т’лан имассов будет сражаться на твоей стороне, защищая бентрактов, потому что для него невыносима сама мысль о возвращении к прежнему существованию – он предпочел бы умереть. Смерть-то Онрак Разбитый и предчувствует – более того, сейчас он ее жаждет.
Трулл вгляделся в освещенное костром лицо своего друга и увидел в нем, что Хостиль Ратор не ошибается. Он не колебался ни мгновения:
– Онрак будет не один!
Тил’арас Бенок пораженно уставился на него:
– Ты, эдур, готов отдать жизнь – за иллюзию?
– Именно это мы, заклинатель, всегда были счастливы делать. Ты чувствуешь родство – с кланом, племенем, народом или империей, – но чтобы иллюзия родства обрела силу, нужно поддерживать и ее противоположность, чувство, что не принадлежащие к твоему клану или племени этого родства не разделяют. Я видел Онрака Разбитого, когда он был т’лан имассом. Теперь я вижу его вновь смертным, обретшим плоть. И за радость, за жизнь в глазах моего друга готов сражаться с любым, кто считает его врагом. Поскольку родство между нами зовется дружбой – и это, Тил’арас Бенок, не иллюзия !
Хостиль Ратор обратился к Онраку:
– Поскольку в твоей душе, Онрак Разбитый, вновь пробудилась жалость – отречешься ли ты сейчас, из жалости, от Трулла Сэнгара из тисте эдур?
– Я не могу, – ответил воин и опустил голову.
– В этом случае, Онрак Разбитый, твоей душе будет никогда не обрести покоя.
– Я это знаю.
Трулла словно ударили кулаком под ложечку. Одно дело – делать громкие заявления, право на которые дала ему яростная уверенность, основанная на истинной дружбе. И совсем другое – осознать, что ценой им будет душа того, кого он назвал другом.
– Онрак, – прошептал он, стиснутый резкой болью.
Однако сказать всего того, что мог бы сказать, что было так нужно сказать, не успел. Хостиль Ратор обернулся к своим заклинателям костей, между ними словно бы произошла беззвучная беседа – быстрая, решительная, – вождь снова развернулся и шагнул к Улшуну Пралу. Упал на одно колено и склонил голову.
– Нам стыдно, Улшун Прал. Стыдно перед этими двумя чужаками. Вы – бентракты. Мы тоже когда-то были бентрактами. Мы решили вспомнить об этом. Мы готовы сражаться за тебя. И если погибнуть, то с честью, в чем клянемся.
Он встал и обернулся к Руду Элалю:
– Готов ли ты считать нас своими солдатами, одиночник?
– Солдатами? Нет. Друзьями и соплеменниками – да.
Все три т’лан имасса поклонились ему.
Перед глазами Трулла Сэнгара все это пронеслось, словно в тумане. Когда Трулл услышал признание Онрака Разбитого, ему показалось, что весь его мир с хрустом, с неостановимой силой начал поворачиваться вокруг гигантской оси – потом на плечо ему легла рука, и мир развернулся обратно. Перед ним стоял Онрак.
– Не нужно, – сказал ему имасский воин. – Мне известно нечто, чего не знает даже Руд Элаль, и я хочу сказать тебе, Трулл Сэнгар – не нужно. Ни горевать. Ни раскаиваться. Послушай меня, друг мой. Этот край не умрет. 
Трулл не нашел в себе сил возражать, пытаться вселить тень сомнения в ясный взгляд своего друга.
– Да будет так.
– И мы, если не станем торопиться – тоже не умрем, – продолжил Онрак.
– Хорошо, друг мой.

В тридцати шагах, во мраке, Вал повернулся к Быстрому Бену и прошипел:
– Что все это означает, чародей?
Тот пожал плечами.
– Похоже, конфронтацию удалось предотвратить – разве что Хостиль Ратор опускался на колено, чтобы поднять выпавший клык или что-то в этом роде.
– Выпавший… что у него выпало?
– А, это я так. И в любом случае важно совсем другое. Теперь я знаю, что в одном не ошибался – и не спрашивай меня откуда. Просто знаю. Подозрение сделалось уверенностью.
– Да говори ты уже!
– Я вот о чем, Вал. Финнэст. Скабандари Кровавого глаза. Он здесь.
– Здесь? Что значит – здесь?
– Здесь , сапер. Прямо здесь .

С одной стороны врата больше напоминали кучу мусора. Похоже было, что огромные каменные блоки, некогда использованные для строительства циклопической арки высотой этажей в пять, рассыпались на куски под множеством ударов – отдельные обломки отлетели от входа на добрую сотню шагов. Платформа, на которой раньше возвышалась арка, вспучилась и растрескалась, словно скальное основание под каменными плитами подверглось воздействию землетрясения. По другую сторону врат все еще возвышалась башня из таких же каменных блоков, однако ее словно бы свернуло в штопор, и было похоже, что она вот-вот упадет.
Иллюзия того, что сейчас яркий день, держалась весь последний долгий переход – стали ли причиной тому воинственная настойчивость Удинааса или удивленное благодушие Чика. Быть может, и нетерпение Силкаса Руина. Привело это в первую очередь к тому, что Сэрен Педак совсем выбилась из сил, да и сам Удинаас выглядел не лучше. При этом казалось, что Кубышка, как и оба тисте анди, совсем неподвластна усталости – Сэрен подозревала, что она, как свойственно детям, не чувствует предела собственных сил и в один прекрасный момент, до которого уже недолго, попросту свалится.
Сэрен видела, что утомленным выглядит и Фир Сэнгар, но причина была скорее в том, что груз, который он взвалил себе на плечи, давил все тяжелей и тяжелей. Она рассказала ему подробности своего преступления перед Удинаасом в самых жестких и нелицеприятных выражениях – в надежде увидеть в его глазах нескрываемое и совершенно заслуженное отвращение и на то, что в результате тот отречется от нее и от своего обета ее охранять. Болван, впрочем, ничего подобного не сделал, хотя и было до боли ясно, что он уже начинает жалеть о данном слове. Однако нарушить его не хотел – и не мог.
Сэрен, однако, все более критически относилась к подобным благородным жестам, к суровости, которые самцы всех видов столь любят на себя напускать. Она пришла к выводу, что это не более чем атавизм тех примитивных времен, когда обладать женщиной означало выживание – не в прозаическом смысле продолжения рода, нет, обладание  как безраздельное владение, а выживание как власть и контроль над ситуацией. По всем приграничным летерийским территориям были разбросаны отсталые племена, где подобная архаика являлась обычной практикой, причем обладали и властвовали не обязательно мужчины – иной раз и женщины. В любом случае, как показала история, подобные системы способны выжить лишь в изоляции и лишь среди народов, которые позволили магии закаменеть в паутине запретов, табу и изощренных, но бессмысленных традиций, – у которых истинная власть волшебства склонилась перед вульгарными амбициями и сиюминутными общественными потребностями.
И хотя Халл Беддикт питал к подобным племенам возвышенные чувства, Сэрен Педак приучилась думать об их неизбежном, и вовсе не обязательно бескровном, вымирании без особого сожаления. Контроль – лишь иллюзия, и поддерживать ее вне изоляции невозможно. Не то чтобы летерийская система представляла собой образчик неограниченной свободы и светоч прав личности. Это вряд ли. На смену одной системе ограничений пришла другая. Но в этой, по крайней мере, не было дискриминации по половому признаку. 
Тисте эдур были иными. Их взгляды… примитивными. Один вручает меч, другая закапывает его у собственного порога – символический обмен обетами, столь архаичный, что даже и слова никакие не требуются. Ритуал, не оставляющий места договоренностям, – а разве брак без договоренностей это брак? Нет, всего лишь взаимное обладание. Или даже не взаимное.  И не заслуживающее особого уважения.
А здесь и сейчас свои права на ее жизнь предъявляет даже не будущий супруг, а его треклятый брат. Если эта ситуация сама по себе недостаточно абсурдна, ее усугубляет еще и то, что потенциальный супруг мертв. Фир готов ценой собственной жизни защищать мое право выйти замуж за покойника. Или, вернее, права, которые на меня имеет покойник. Это полное безумие, я с ним никогда не соглашусь – и никогда не соглашалась! Ни на мгновение! 
Да, я уже перестала себя жалеть. Теперь я попросту зла. 
На то, что он способен пересилить свое отвращение. 
Как она ни храбрилась, последняя мысль все же обожгла болью.
Удинаас, который прошел мимо нее, чтобы рассмотреть разрушенные врата, обернулся к Чику:
– Они еще живы?
Цепочка с кольцами снова вращалась вокруг пальца тисте анди, он холодно улыбнулся:
– Последний участок пути – по ту сторону врат.
– Кто же озверел настолько, чтобы разнести их на кусочки, Чик?
– Это уже не важно, – ответствовал Чик, улыбаясь еще шире.
– Иными словами, ты сам не знаешь, – констатировал Удинаас. – Что ж, если нам туда, давай не тратить время. Я, собственно, уже почти потерял надежду, что рано или поздно ты все-таки удавишься своей цепочкой. Почти потерял.
Чика последнее замечание неожиданно встревожило.
И Сэрен Педак тут же увидела цепочку с кольцами совершенно в ином свете. Странник, как же я раньше не замечала? Это удавка! А треклятый Чик – убийца! 
– А еще зовет себя Смертным Мечом, – фыркнула она. – Ты, Чик, обычный душитель. Удинаас это понял давным-давно – потому-то ты его и терпеть не можешь. Все это твое оружие его не одурачило. А теперь не одурачит и меня.
– Мы и правда тратим время, – заметил Чик, на лицо которого вроде бы вернулась обычная невозмутимость, повернулся и направился к вратам. За ним последовал Силкас Руин, и Сэрен заметила, что Белый Ворон положил руки на рукояти мечей.
– Впереди может быть опасно, – объявил Фир Сэнгар и шагнул со своего обычного места у нее за плечом так, чтобы оказаться перед ней. Обнажил меч.
Удинаас, который все это видел, пренебрежительно хмыкнул и, обернувшись к ним вполоборота, заметил:
– У Силкаса Руина, Фир, есть заслуженная причина для паранойи. Но даже это не означает, что впереди нас ждет яма с драконами. – В его улыбке не было даже тени юмора. – Пусть даже драконы и не живут в ямах.
Когда он двинулся следом за двумя тисте анди, Кубышка подбежала и взяла его за руку. Удинаас дернулся было, словно прикосновение его обожгло, но руку не убрал.
Чик подошел к порогу, шагнул вперед и исчез. Через мгновение за ним последовал Силкас Руин.
Ни Кубышка, ни Удинаас тоже не колебались.
Оказавшись у порога следом за ними, Фир Сэнгар помедлил и взглянул на нее:
– Что ты задумала, аквитор?
– Ты полагаешь, Фир, что я сейчас вас всех брошу? Убедившись, что ты переступил через порог, и полагая, что обратного пути у тебя нет, просто развернусь и пойду назад по этой бессмысленной дороге – которая меня, вероятней всего, никуда не приведет? Ты считаешь, что это последний из оставшихся мне вариантов?
– У тебя сколько угодно вариантов, аквитор.
– Как, надо полагать, и у тебя. Разумеется, за исключением тех, от которых ты добровольно отказался.
– Верно.
– Ты так легко об этом говоришь?
– Быть может, тебе только кажется, что легко.
– Фир, если кому сейчас и следует развернуться – так это тебе!
– Мы уже близко, аквитор. Быть может, до Финнэста Скабандари осталось несколько шагов. Как тебе такое в голову могло прийти?
– Возможно, из остатков чувства самосохранения. Возможно, во мне еще не окончательно умерла вера в то, что у тебя есть мозги – я имею в виду способность мыслить. Фир Сэнгар, скорее всего, ты умрешь. Там, за вратами.
Он пожал плечами:
– Возможно, придется – хотя бы для того, чтобы напакостить Удинаасу с его ожиданиями.
– Удинаасу?
– Стать героем, который не победил, – чуть улыбнулся Фир.
– Вот как. И тебя подобный результат удовлетворит?
– Это мы еще посмотрим. Итак, ты последуешь за мной?
– Разумеется.
– Добровольно отказавшись от прочих вариантов?
Вместо ответа она положила ладони ему на грудь и принялась подталкивать к воротам, шаг за шагом. Когда он перешагнул через порог, сопротивление исчезло, Сэрен потеряла равновесие, полетела следом – и тут же столкнулась с мускулистой фигурой тисте эдур.
Он поддержал ее, не дав упасть.
Перед ней открылся совершенно неожиданный вид. Неровная равнина, усыпанная черной вулканической пылью, над ней – бескрайнее небо, почти такое же черное, несмотря на то, что в нем пылали сразу три солнца. И во все стороны, насколько хватает взгляда, в жутком множестве – драконы.
Каждый – словно неподвижная глыба. Десятки, сотни.
Она услышала, как Кубышка в ужасе шепчет:
– Удинаас! Они все мертвые! 
Чик, в двадцати шагах впереди, обернулся к ним. Цепочка плотно намоталась на палец, и он поклонился:
– Дражайшие мои попутчики, добро пожаловать в Старвальд Демелейн.

Глава двадцать вторая

Тени лежат на поле, словно павшие
В ночной битве, а солнце вздымает свой штандарт
В напитанный росой воздух.

Дети просыпаются, словно цветы на стеблях,
И поют песни без слов, от которых мы давно отказались.
Пчелы бережно пляшут вокруг.

Благослови эту сцену,
Когда берешь в руки тяжесть оружия,
Глядя на другую сторону поля,

И даешь солнцу клятву снова пролить сегодня кровь.

«Без названия» 
Ток Анастер 

Первым из солдат армии атри-преды Биватт открыл этим утром свой счет Гаскарал Праум. Рослый воин, в жилах которого имелась примесь тартенальской крови, поставил свою палатку в сорока шагах от лагеря эдур. Внутри он зажег небольшую масляную лампу и укрыл одеялом узел с одеждой, запасные сапоги и шлем. Сам же прилег рядом, с того краю, что ближе к палаткам эдур, и позволил маслу догореть, так что внутри стало так же темно, как и снаружи.
При первом неверном свете зари Гаскарал Праум достал кинжал, прорезал край палатки и беззвучно выскользнул наружу, во влажную траву, где неподвижно пролежал еще какое-то время.
Увидев наконец то, чего дожидался, он поднялся на ноги и стал, пригибаясь, красться по размокшей почве. Дождь все еще барабанил по древнему дну К’усон Тапи, где поджидали их ненавистные оул’даны, в воздухе пахло кислой грязью. Рослый или нет, но двигался Гаскарал словно тень. Достигнув первой линии палаток эдур, он на мгновение прислушался, затаив дыхание, потом осторожно двинулся внутрь лагеря.
Палатка наместника Брола Хандара располагалась в самом центре, однако без какой-либо охраны. Приблизившись, Гаскарал увидел, что входной полог откинут и свободно свисает. Капли только что утихшего дождя слезами стекали по промасленной холстине и собирались у переднего шеста в лужу, заполнившую глубокие отпечатки следов перед самым входом.
Гаскарал сунул кинжал под мундир и обтер грязной рубахой рукоять и левую руку – ладонь и пальцы. Потом, снова обнажив оружие, скользнул сквозь узкий вход.
Внутри было почти совершенно темно. Звук дыхания. Койка наместника – вон она, с противоположной от входа стороны. Брол Хандар спит на спине. Меховое покрывало соскользнуло на пол. Ни лица, ни груди Гаскарал разглядеть не мог – все в густой тени.
Что-то блеснуло – остро заточенное лезвие выдало вороненый клинок.
Сделав еще шаг, Гаскарал Праум тенью нырнул вперед.
Склонившаяся над Бролом Хандаром фигура развернулась в его сторону, но поздно – скользнув между ребер, клинок Гаскарала нашел сердце убийцы.
Вороненый кинжал выпал из руки и воткнулся в пол палатки, убийца с негромким вздохом осел, а Гаскарал поддержал падающее тело.
Лучший из телохранителей атри-преды Биватт – которому она сразу при выходе из Дрена дала задание охранять наместника, ровно вот на такой случай – на мгновение застыл, вглядываясь в лицо Брола Хандара, прислушиваясь к его дыханию. Тот не шелохнулся. Вот и хорошо. Прекрасно.
Согнувшись под весом мертвого убийцы, Гаскарал вложил в ножны свой кинжал, потом протянул руку и вытянул из пола другой, черный. Он не сомневался, что этот сукин сын – последний. Всего было семеро, хотя, если не считать вот этого, только двоим до сих пор удалось подобраться к Бролу достаточно близко, чтобы представлять хоть какую-то угрозу, – и то оба раза лишь в гуще сражения. Летур Аникт очень тщательно подходил к делу и никогда не скупился на дублирование, если были причины сомневаться, что его желание окажется удовлетворено с первой же попытки. Извините, на этот раз – не судьба.
Гаскарал пригнулся еще ниже, позволив телу скользнуть себе через плечо, потом беззвучно заковылял к пологу на полусогнутых. Стараясь ступать так, чтобы обойти лужу и не врезаться в шест, он вместе с телом протиснулся через вход.
Под низкими тучами, из которых вот-вот опять должен был хлынуть дождь, Гаскарал Праум быстро прокрался обратно в летерийскую часть лагеря. Тело можно пока что спрятать у себя в палатке – наступающий день будет днем битвы, а это означает суматоху, которая даст уйму возможностей избавиться от трупа.
Хотя у него был определенный повод для беспокойства. Если перед боем не выспаться, в этом тоже мало хорошего. Однако приходилось доверять собственным инстинктам – он буквально нюхом чуял приближение убийц, словно бы читал их мысли. Невероятная удача с выбором момента там, в палатке, лишь подтверждала его талант – еще какая-нибудь дюжина ударов пульса, и было бы поздно…
Разумеется, иной раз подводят даже инстинкты.
Две фигуры, выросшие из мрака, застали Гаскарала Праума совершенно врасплох. К счастью, шок его прошел мгновенно. Гаскарал швырнул тело в того из убийц, кто справа. Времени доставать кинжал не было, и он бросился на того, кто слева, как есть. Отбив руку с клинком, нацеленным ему в горло, он захватил голову нападавшего обеими руками и повернул.
С силой, достаточной для того, чтобы ноги убийцы оторвались от земли, а шея с хрустом сломалась.
Другой убийца, отброшенный в сторону трупом, перекатился на спину, поднялся на корточки и взглянул вверх – ровно для того, чтобы увидеть, как сапог Гаскарала врезается ему в подбородок. От удара он взлетел в воздух, раскинув руки, – череп отделился от позвоночника, и убийца был мертв еще до того, как рухнул оземь.
Гаскарал Праум огляделся, убедившись, что это все, и позволил себе какое-то время ругать себя последними словами. Разумеется, они поняли, что кто-то убирает их одного за другим. Поэтому в палатку пошел один, а еще двое остались проследить, кто же этот неведомый охотник, и потом принять к охотнику свои обычные меры.
«Только вот хрен что у них вышло».
Он еще раз взглянул на трупы. В палатке сегодня будет тесно.

Взошедшее солнце, желая наблюдать битву на К’усон Тапи без помех, выжгло тучи и вонзило в почву мириады раскаленных копий – по воздуху поплыли струи пара. Брол Хандар, на удивление хорошо выспавшийся, стоял у палатки и наблюдал, как его арапаи готовят к бою оружие и доспехи. Неожиданная влажность, от которой ничто не спасало, сделала железо скользким, а древки копий словно покрылись слоем масла. Почва под ногами предательски подавалась – а на морском дне, надо полагать, будет сущий кошмар.
Прошлым вечером Брол Хандар вместе с отрядом наблюдал за приготовлениями оул’данов и прекрасно понял, какого преимущества Красная Маска рассчитывает достичь, имея под ногами твердую опору. Впрочем, наместник полагал, что усилия себя не оправдают. Холстина и шкура скоро станут такими же влажными и скользкими, как и почва под ними. Однако при первоначальном столкновении разница, вероятно, окажется заметной… хотя и не принципиальной.
Хотелось бы надеяться. 
К нему приблизился летерийский солдат – рослый парень с приятной улыбкой на неожиданно доброй, беззлобной физиономии, которая, как он вспомнил, и раньше мелькала где-то поблизости.
– Не правда ли, наместник, солнце нам очень кстати? Мне приказано передать, что атри-преда просит вас к ней присоединиться. Не сомневайтесь, у вас будет время вернуться к воинам, чтобы лично повести их в битву.
– Хорошо. В таком случае идем.
Отряды передвигались, занимая позиции на морском берегу напротив оул’данов. Брол заметил, что синецветские копейщики спешились и выглядели сейчас не слишком уверенно, разглядывая выданные им щиты и пики для пешего боя. Их осталось меньше тысячи, и наместник пришел к выводу, что Синецветскому батальону предназначается вспомогательная роль и их бросят в бой лишь в том случае, если дела пойдут совсем плохо.
– Жалкое зрелище, – сказал он своему сопровождающему, кивнув на синецветцев.
– Вы правы, наместник. Однако обратите внимание – их лошади под седлом и совсем неподалеку. Дело в том, что наши разведчики не обнаружили в оул’данском лагере кечра. Атри-преда ожидает, что эти двое снова предпримут фланговую атаку, и на этот раз ее встретят копья конницы. Которая сможет их потом преследовать.
– Могу лишь пожелать им удачи – кечра представляют для нас наибольшую угрозу, чем скорее их удастся уничтожить, тем лучше.
Атри-преда Биватт выбрала для себя позицию у самого края бывшей береговой линии, откуда было хорошо видно поле будущей битвы. Как обычно, она отослала посыльных и адъютантов – те топтались в ожидании приказа в сорока шагах позади – и осталась одна со своими мыслями и наблюдениями. Так, в одиночестве – если не считать визита Брола, – она и будет пребывать до самого начала схватки.
Сопровождающий остановился неподалеку от нее и с легкой улыбкой пригласил Брола Хандара следовать дальше.
Как он может быть столь спокоен? Разве что его задача на сегодня – присматривать за лошадьми. Он, конечно, выглядит могучим, но на солдата не слишком похож. Что ж, кому-то нужно и конюхом быть. 
– Наместник, похоже, вы… неплохо отдохнули.
– Кажется, так оно и есть, атри-преда. Словно бы духи предков всю ночь охраняли мой покой.
– Согласна. Ваши арапаи готовы к битве?
– Всецело. Вы начнете атакой магов?
– Не стану от вас скрывать – у меня нет уверенности, что им удастся пережить битву. Поэтому – да, я использую их с самого начала. Если они останутся в моем распоряжении и потом – тем лучше.
– Следовательно, кечра вы так и не обнаружили?
– Нет. Смотрите – противник начинает строиться.
– На сухих мостках…
– Поначалу – да, но мы их оттуда выбьем и сами на них окажемся, наместник. В этом и заключается тактическая ошибка Красной Маски. Мы ударим с такой мощью, что их отбросим, и оул’даны обнаружат, что сами оказались в трясине.
Повернувшись, Брол Хандар оглядел летерийское войско. Подразделения из разных бригад, рот и батальонов объединены между собой, исходя из их функций. Впереди на оул’данов нацелились три клина тяжелой пехоты. Фланги прикрывают легкая и средняя пехота с лучниками. Между клиньями – тоже отряды лучников, но слишком далеко по дну моря они не пойдут. Дождь стрел предназначен, чтобы проредить ряды оул’данов и помочь тяжелой пехоте, ударив, оттеснить их – на шаг, другой, потом на пять, на десять, и в грязь.
– Не понимаю я Красную Маску, – сказал Брол Хандар, снова повернувшись и внимательно вглядываясь в построения оул’данов.
– У него нет выбора, – откликнулась атри-преда. – После Предегара – уже нет. С его стороны Предегар был ошибкой, вызванной нетерпением. Быть может, сейчас он совершает ту же самую ошибку, однако, как я уже сказала, у него нет выбора. Он у нас в руках, наместник. И тем не менее, если мы дадим ему шанс, он постарается как следует омрачить нам победу.
– Ваши маги, атри-преда, могут завершить битву еще до того, как у него появится этот шанс.
Солнце у них над головой продолжало неостановимо карабкаться вверх, разогревая воздух под собой с самыми что ни на есть кровожадными намерениями. На морском дне появились светлые пятна – глина начала подсыхать сверху. Но прямо под коркой грязь, разумеется, оставалась все такой же мягкой и глубокой, и это не сулило ничего хорошего.
У Биватт осталось лишь двое магов, третий умер два дня назад, катастрофа под Предегаром оказалась смертельной и для него. Один-единственный конный лучник уничтожил троих магов одной треклятой стрелой. Брол Хандар видел, как две фигуры ковыляют сейчас, словно старцы, направляясь на фланги выдвинутого дальше других пехотного клина. Они направят жуткие волны своей магии под таким углом, чтобы те сошлись в десятке рядов в глубине центрального построения оул’данов, так они причинят наибольший ущерб.
Очевидно, атри-преда сделала жест, ускользнувший от внимания Брола, поскольку их внезапно окружили посыльные. Она обернулась к ним.
– Пора. Вам лучше вернуться к своим воинам, наместник.
– Снова в арьергарде, – поморщился Брол Хандар.
– Сегодня, наместник, вам тоже доведется вступить в бой. Я в этом не сомневаюсь.
Он был в этом не столь уверен, однако развернулся. Сделал два широких шага, остановился и сказал:
– Надеюсь, что сегодня этой войне будет положен конец.
Атри-преда не ответила. Быть может, даже не услышала его слов – она сейчас вполголоса разговаривала с сопровождавшим его солдатом. Он увидел, как ее брови под шлемом удивленно поползли вверх, потом она кивнула.
Брол Хандар поднял взгляд на солнце и пожалел, что вокруг сейчас не тенистые леса его родины. Потом направился к арапаям.

Сидя на валуне, Ток Анастер еще некоторое время не отводил взгляда от играющих детей, потом свернул кусок тонко выделанной кожи и убрал его в мешок. За ним последовала кисточка из размягченного на конце дерева и вновь плотно закрытая чашечка с чернилами из золы, костного мозга и ягод гаэнт. Он встал, быстро сощурился на небо и подошел к лошади. Всего семь шагов, но мокасины его за это время превратились в огромные комья грязи. Он привязал мешок к седлу, вытащил нож и принялся старательно счищать глину, которая, впрочем, не слишком-то счищалась.
Слева от него рядами выстроились оул’даны, ожидающие, пока в пятистах шагах впереди то же самое закончат делать летерийцы – те сейчас слегка выравнивали свои построения, готовясь к атаке. Воины Красной Маски казались необычно молчаливыми – разумеется, такая битва была для них непривычна.
– Увы, – пробормотал Ток, – сегодня будем драться по-летерийски.
Он перевел взгляд на противника.
Классическое пилообразное построение из клиньев, решил он. Три острых наконечника, составленных из тяжелой пехоты. Пока они доберутся до оул’данов, построение сделается уже не таким четким. Солдаты будут передвигаться медленно, на каждом шагу оскальзываясь, оступаясь и падая. Вот и хорошо. В момент соприкосновения солдаты не смогут надавить – если они это сделают, несколько рядов тяжело бронированных пехотинцев сами же и попадают носом в грязь.
– Собираешься ускакать, – сказал Торант у него за спиной. – Думаешь, мезлан, у тебя выйдет. Однако я не буду спускать с тебя глаз…
– Ой, да хватит уже, – ответил Ток. – Если Красная Маска считает, что больше ты ни на что не годишься, в этом вряд ли моя вина. Кроме того, – добавил он, – лошадь здесь хорошо еще если шагом сможет идти. Наконец, Красная Маска сказал мне держаться рядом с ним – и держать наготове стрелы на тот случай, если к’чейн че’малли не справятся.
– Они справятся.
– Вот как? А что ты, Торант, вообще знаешь о к’чейн че’маллях?
– То, что говорит нам Красная Маска.
– А он что знает? Вернее, что даже более важно – откуда  она знает? Ты подобным вопросом не задавался? Вообще ни разу? Для этого мира к’чейн че’малли – демоны. Создания из глубокого прошлого. Практически везде они попросту вымерли. А здесь, Худа ради, что делают? Почему приняли сторону Красной Маски и прикидываются, что рады выполнять его приказы?
– Потому что он Красная Маска, мезлан. Он не такой, как мы, и да, я вижу пылающую в твоем единственном глазу зависть. Тех, кто лучше тебя, ты способен лишь презирать.
Ток оперся на спину лошади.
– Подойди поближе, Торант. Взгляни в глаза этой кобыле. Видишь ли ты в них зависть?
– Это безмозглое создание!
– Которому сегодня, вероятно, предстоит умереть.
– Не понимаю, мезлан, к чему ты клонишь.
– Неудивительно. Однако в твоих глазах, Торант, я вижу то же самое. Ту же слепую готовность. Поверить всему тому, что от тебя требуется. Красная Маска для тебя то же самое, что я для своей бедной кобылы.
– Не желаю больше такого слышать!
Молодой воин удалился демонстративно уверенной походкой – впрочем, по мере того как к его ногам налипала глина, уверенность стала быстро исчезать.
Рядом дети со смехом швырялись друг в дружку комьями той же самой грязи. Те, что помладше. Дети, у которых за плечами было побольше на год-другой, молча смотрели на вражеские ряды – с той стороны как раз запели рога и к древнему берегу выдвинулись две группы, окруженные кольцом охраны. Маги.
Значит, началось. 

Далеко оттуда, на западе, солнце еще не взошло. В ничем не примечательном поселке в одном дневном переходе от Летераса – если не считать того, сколько воинов в нем погибло за последних два дня, – на краю поилки для лошадей у двери единственной здесь таверны сидели трое тяжелых пехотинцев из Десятой роты. Затылок, Молния и Мелкий приходились друг дружке родственниками, во всяком случае, так о них было принято думать, учитывая их типичные для фаларийцев огненно-рыжие волосы и голубые глаза, а также оливковый оттенок кожи, свойственный аборигенам главного острова архипелага, называвшим свой народ «уок». Они предпочитали не возражать, хотя до поступления в малазанскую армию даже не были между собой знакомы.
Расцвет цивилизации уок пришелся на очень давнюю пору, еще до железа, более того, именно искусность в добыче олова, меди и свинца позволила уок доминировать над всем архипелагом, торгуя бронзовым оружием и украшениями. Будь солдаты чистокровными уок, они были бы еще более приземисты, черноволосы и немногословны до такой степени, что их постоянно принимали бы за спящих; однако у всех в жилах текла и более сильная кровь фаларийских захватчиков, подмявших под себя острова несколько поколений назад. Как ни странно, в результате этой комбинации получились отличные морпехи.
Сейчас, скрытая в темноте и обдуваемая приятным прохладным ветерком с реки на юге, троица вела беседу, предметом которой были сержант Геслер и капрал Ураган. Оба имени – в отличие от нынешних скромных званий – были прекрасно знакомы любому уроженцу Фалара.
– А еще они изменились, – настаивал Затылок. – Эта золотая кожа выглядит совершенно противоестественно. Думаю, мы должны их убить.
Молния, которой, на ее несчастье, достались одновременно большая грудь и свойство обильно потеть, воспользовалась темнотой, чтобы снять верхнюю часть доспехов, и сейчас протирала тряпочкой у себя под бюстом. Она встрепенулась:
– Какой в этом смысл, Тыл? Культ умер. И мертв уже не один год.
– Но не для нас, так ведь?
– Для нас – почти мертв, – ответил ему Мелкий.
– Мелкий в своем репертуаре, – усмехнулся Затылок. – Во всем видит смерть и покойников.
– Вот сам у них и спросишь, Тыл. Они тебе то же самое ответят. Культ Фенера кончился.
– Потому я и говорю, что мы должны их убить. Они предали культ. И нас тоже. И еще эта золотая кожа меня нервирует!
– Слушай, – сказал Мелкий, – мы к этим взводам только что присоединились. Если ты, Затылок, позабыл, это та самая рота, что выбралась из-под И’гхатана. С ними еще и Скрипач. «Мостожог», Худ его забери, наверное, последний из оставшихся. У Геслера было высокое звание, как и у Урагана, но их вместе со Скворцом задвигали все ниже и ниже, а ты теперь еще и кокнуть хочешь. Культ запретили, Фенер теперь даже близко не тот бог, каким был, и вины Геслера здесь никакой. И Урагана тоже.
– Это ты чего хочешь сказать? – возмутился Затылок. – Нам что, просто оставить их в покое и такие вот дела?
– Оставить в покое? Молния, объясни ты болвану!
Молния, которая уже упрятала грудь обратно в упряжь, сейчас затягивала последние ремешки.
– Все очень просто, Тыл. Мы не только застряли здесь вместе со Скрипом и всеми остальными. Мы еще и умрем вместе с ними. Что до меня – и до Мелкого, как я понимаю, тоже, – мы встанем с ними рядом и будем сражаться. С Геслером, с Ураганом, с этими их симпатягами из тяжелой пехоты. И когда мы наконец умрем, никто не скажет, что мы встали рядом напрасно. Может, все дело в том, что ты во взводе Аккурата последний остался из тяжелых. Может, будь рядом Гример, ты бы так не разговаривал. Так что придется тебе, Затылок, выбирать. Сражаться рядом с нами, рядом с Релико и Большим Простаком из взвода Бадана Грука – или быть единственным тяжелым у Аккурата. Но что бы ты ни выбрал, сражаться все равно придется. Только попробуй зайти за спину Геслеру или Урагану – я тебе первая башку снесу.
– Да ладно, ладно, уже и сказать ничего нельзя…
Слева раздался какой-то звук, все трое вскочили и схватились за оружие. По главной улице к ним, мягко ступая, направлялась другая троица. Шелковый Шнурок, Худышка и Неллер.
– На подходе солдаты, – негромко окликнула их Худышка. – Самого внушительного вида.
– Летерийцы?
– Нет, – ответила она, остановившись, в то время как двое других направились в таверну. – Представьте себе самые отвратные рожи из тех, какие вы только видели. Получилось? А теперь представьте, что вы с ними взасос целуетесь.
– Ну, наконец хоть какие-то хорошие новости, – вздохнула Молния.

Клюв и капитан вернулись обратно, туда, где во главе колонны поджидал их Кулак Кенеб. Впереди какое-то время были тисте эдур, не желавшие, однако, вступать в бой, но сейчас они куда-то отступили, во всяком случае, путь вон к тому поселку был открыт.
Капитан подъехала поближе к Кенебу.
– Клюв говорит, что это морпехи, Кулак. По крайней мере, кого-то мы нашли.
– Всех, – поправил ее Клюв. – Всех тех, кто вырвался далеко вперед. Они в деревне, где умерли тисте эдур. Много тисте эдур.
– Те взрывы, что мы вчера слышали.
– Так точно, Кулак, – сказал Клюв, кивнув.
– Наконец-то хоть какие-то хорошие новости. И много их там?
– Семь или восемь взводов, – ответил Клюв. Он был счастлив, что имеет возможность лично беседовать с самым настоящим Кулаком. О, конечно же, в мечтах с ним такое случалось нередко – Клюв дает Кулаку всевозможную информацию, а Кулак на ее основе делает все необходимые геройские дела, так что Клюв-то и оказывается самым главным героем. Он не сомневался, что о подобном мечтает каждый – ты вдруг проявляешь себя со стороны, доселе скрытой, о которой никто ничего не знал и даже не догадывался. Скрытой до той поры, когда в ней появилась нужда – тут-то она и проявится, а все вокруг только рты разинут.
– Клюв?
– Кулак?
– Я, кажется, спросил, знают ли они, что мы рядом.
– Так точно, думаю, что да. С ними очень интересные маги, включая одного, который колдует в старом стиле, из джакатанцев – это народ, что первый поселился на Малазе, когда оттуда ушли Буревсадники. Он может смотреть глазами разных животных, и это, наверное, оказалось очень полезным, пока они шли от побережья. Еще с ними далхонский лесной шаман и далхонский Травяной Танцор. И натийский болотный некромант.
– Клюв, – спросил Кенеб, – а Скрипач с ними? И Геслер с Ураганом?
– Скрипач – это который так грустно играл на скрипке в Малазе? Который все время думает про Колоды? Да, Кулак, он там. Геслер и Ураган – это фаларийцы, только с золотой кожей, мускулами и всем таким, которые перевоплотились в кострах Телланна? Телас, Куральд Лиосан, костры, через которые драконы пролетают, чтобы получить иммунитет и разную там защиту от магии и от чего похуже? Да, и они тоже там.
Как они уставились на него в изумлении! В точности как ему грезилось.
И даже хотя он знал, слишком хорошо знал, чем все кончится, он все равно не мог не испытывать гордости. Он сощурился и посмотрел на небо:
– До рассвета – колокол или около того.
Кенеб повернулся к Фарадан Сорт.
– Капитан, забирайте Клюва и отправляйтесь в поселок. Я хочу провести смотр всего личного состава этих взводов – только караулы пусть не снимают.
– Слушаюсь, Кулак. Думаете устроить им выволочку?
Кенеб изумленно вскинул брови.
– Отнюдь, Фарадан. Вовсе нет. Может, однако, статься, что мне придется лично расцеловать каждого из паршивцев.

Клюв снова шагал рядом с капитаном Фарадан Сорт, и сейчас это казалось совершенно правильным и уместным, как если бы он всегда был рядом, готовый прийти на помощь, как только ей потребуется. Неверная заря только начала заниматься, воздух был восхитительно свежим – во всяком случае, пока они не дошли до ям, куда свалили тела эдур. Вот там пахло далеко не так приятно.
– Нижние боги, – пробормотала капитан, когда они миновали одну из ям.
Клюв кивнул.
– Морантская взрывчатка – она такая. От людей остаются… одни куски, и те изжеванные.
– Только не в этой яме, – возразила капитан, указав рукой на братскую могилу, мимо которой они сейчас проходили. – Эти убиты обычным оружием. Мечи, стрелы…
– Да, капитан, с этим со всем мы тоже неплохо управляемся, ведь так? Но эдур отошли не поэтому – их тут было не меньше тысячи, и они собирались еще раз пойти на штурм. Но потом получили приказ на отступление и подчинились. Сейчас они примерно в лиге позади, присоединились к другим эдур, которых еще больше.
– Молот, – сказала Фарадан Сорт, – а где-то впереди – наковальня.
Клюв снова кивнул.
Она остановилась, пытаясь рассмотреть в полумраке его лицо.
– А адъюнкт и корабли? Клюв?
– Не знаю, капитан. Если вы спрашиваете, окажутся ли они здесь вовремя, чтобы прийти к нам на подмогу, то нет. Им никак не успеть. Нам нужно будет продержаться так долго, что это попросту невозможно.
Она нахмурилась.
– Что, если мы не пойдем дальше? Засядем в этом поселке?
– Они начнут давить. К тому времени здесь будет четыре или пять тысяч эдур. Такими силами они выдавят нас из поселка, хотим мы того или нет. И потом, Кулак же сказал, что он хотел бы связать боем так много врагов, сколько вообще удастся. Чтобы не дать им уйти куда-то еще, например, обратно за городские стены. Адъюнкту тогда придется вести еще одну осаду, а этого никто не хочет.
Она еще какое-то мгновение сердито смотрела на него, потом снова зашагала к деревне. Клюв следовал за ней по пятам.
Из-за черной кучи шлака на самой окраине деревни их окликнул голос:
– Рады снова вас видеть, капитан.
Фарадан Сорт не остановилась.
Клюв увидел, как из-за кучи поднимается капрал Битум, закидывает на плечо арбалет и, торопливо отряхнувшись, направляется ей наперерез.
– Кулак решил вежливо постучать, прежде чем войти?
Капитан остановилась прямо перед неотесанным капралом.
– Мы довольно долго двигались быстрым маршем, – сказала она. – И серьезно выбились из сил, но не собираемся входить в ваш проклятый поселок, волоча ноги от усталости. Так что Кулак объявил небольшой привал. Только и всего.
Битум поскреб в бороде, что сопровождалось щелканьем суставов и шуршаньем всего остального.
– Разумно, – наконец признал он.
– Рада, что вы одобряете его решение, капрал. А теперь – Кулак приказал, чтобы взводы построились здесь, на главной улице.
– Это можно, – ухмыльнулся капрал. – Мы тут последнее время немного сражались и тоже успели подустать, капитан. Сержанты поставили большей части личного состава задачу… эээ… отдыхать в таверне. Но когда мы предстанем перед Кулаком, то будем выглядеть наилучшим возможным образом, даже не сомневайтесь.
– Тогда двигай свою задницу в таверну, капрал, и буди сукиных сынов. Мы подождем здесь – но долго ждать не собираемся, это ясно?
Капрал небрежно отсалютовал и отправился прочь.
– Видишь, Клюв, что происходит, когда офицера долго нет рядом? Доходят до крайней степени самодовольства, мать их.
– Так точно.
– Что ж, когда они услышат плохие новости, их наглость быстро испарится.
– Но они все знают, капитан. Не хуже нас. – Хотя это и не совсем так. Они не знают того, что известно мне, и вы тоже не знаете, капитан, любовь моя. 
Оба развернулись, заслышав шум приближающейся колонны. Приближающейся даже быстрей, чем предполагалось.
Капитан ограничилась кратким комментарием:
– Дерьмо!
Потом добавила:
– Беги вперед, Клюв, – пусть сразу готовятся к маршу.
– Есть!
Проблема с совами заключается в том, что они поразительно тупы даже по птичьим меркам. Заставить сову всего лишь повернуть башку и то совсем непросто, как бы крепко Флакон ни сжимал извивающуюся совиную душонку.
Как раз сейчас он бился с одной такой, а спать ему к этому времени не доводилось уже так долго, что сон начал казаться эксклюзивной привилегией всех остальных, которой ему уже никогда не добиться.
Но тут внезапно обнаружилось, что совершенно неважно, куда именно смотрит сова, неважно даже, куда она хочет смотреть. Поскольку повсюду сейчас двигались фигуры – по лугам, через рощи, по пашне, по склонам старой каменоломни, по дороге и всем сходящимся у перекрестка тропам. Сотни, тысячи фигур, неслышно ступающих с оружием наготове. Всего в полулиге позади колонны Кенеба.
Флакон встряхнулся, лихорадочно мигая, чтобы дать взгляду сфокусироваться на побитой стене таверны. Там, где в нее попали ножи, штукатурка осыпалась, а там, где в соломенной крыше были дыры, виднелись желтые потеки. Вокруг него натягивали снаряжение морпехи. За стойкой кто-то мычал и отплевывался – надо полагать, Хеллиан.
Перед ним возник один из вновь прибывших морпехов, подтянул стул и уселся напротив. Далхонский маг – с глазами цвета своих джунглей.
– Неп Хмурый, – пробурчал он. – Спомнил мя?
– Спомнил что?
– Мя!
– Ну да. Неп Хмурый. Сам только что сказал. Слушай, у меня совершенно нет времени…
Тот отмахнулся дрожащей узловатой рукой:
– Сё знаю. Про эдуров. Сё про них знаю. – Он ткнул во Флакона кривым пальцем. – То сё ты! Ты. Делал люзии! То плё-о-хо! Плё-о-хо! Все умрем! Изоття!
– Спасибо на добром слове, деревяшка ты жеваная. В отличие от вас, сукиных сынов, мы не плыли себе с ветерком по речке, и ты это прекрасно знаешь. Если на то пошло, без меня наши бы вообще досюда не добрались.
– Ха! То сё скрипелка. Скрипелка вашего сержанта! Песень, слышь – она щё не кончилася. Щё не кончилася, не. Ха-ха!
Флакон уставился на мага:
– То есть если долго ковыряться в носу, все наружу, ничего обратно, это все, что от мозгов останется?
– Выряться-братно? Хи-хи! Сё равно, Лакон, мы все умрем изоття, сам сё знаешь.
– А как же неоконченная песня?
Тот сложно, в несколько движений пожал плечами:
– Тознает когда, а? Тознает?
К столу подскочил Скрипач:
– Флакон, сейчас не время для разговорчиков, Худ тебя побери! Бегом на улицу, и чтоб не спал на ходу, как обычно – выметаемся из деревни, будто стадо взбесившихся бхедеринов!
Ага, и все разом вниз с откоса. 
– Сержант, это не я затеял разговорчики…
– Хватай пожитки, солдат!

Корик стоял вместе с остальным взводом, если не считать Флакона, который явно думал, что ему полагается особое приглашение, и смотрел, как в конце главной улицы появляется голова колонны – черная масса на темном фоне никак не желающей уходить ночи. Конных нет, понял он, и неудивительно. Добывать пропитание Кенебу и его тыловым крысам было, надо полагать, нелегко, так что лошади отправились в котел – хотя вон, несколько еще осталось, но они до предела загружены. Скоро у них будет постное, жилистое мясо, чтобы хоть как-то приправить кашу из местного зерна, у которой вкус был, как у козлиного дерьма запах.
Он чувствовал, как в груди бешено колотится сердце. Сегодня им предстоит драться. Эдур на западе собирается все больше и больше. А впереди, по эту сторону огромной столицы, их поджидает еще армия, если не две. Все ради нас, разве не мило с их стороны? 
Возникший прямо перед ним Скрипач хлопнул полукровку сбоку по шлему:
– Проснись, твою мать!
– Сержант, я не сплю !
Но он не обиделся. Даже где-то согласился, глядя, как Скрипач движется вдоль шеренги и орет на каждого. Все верно, они тут слишком долго пропьянствовали и особой ясностью мысли сейчас никто не отличался. Конечно, сам-то Корик был вполне в норме. Пока остальные приканчивали последние бочонки с элем, он в основном отсыпался. Да, отсыпался, потому что знал, что будет дальше.
Конечно, свежеприбывшие морпехи из Третьей роты дали пищу для разговоров, только хватило ее ненадолго. Они выбрали себе слишком легкую дорожку и сами это понимали, а теперь поняли и все остальные, так что в глазах у них читалось – знаем, нам еще предстоит кое-что доказать, а того, что мы пришли вам на выручку в этом поселке, и близко недостаточно. Пройди еще сквозь сотню-другую эдур, приятель, тогда, быть может, удостоишься кивка от кого-то помимо Улыбки. 
Во главе колонны, которая наконец прибыла, шагали Кулак Кенеб и сержант Том Тисси, а рядом с ними – капитан Сорт и этот ее бестолковый маг, Клюв.
Кенеб обвел взглядом выстроившиеся взводы и распорядился:
– Сержанты, будьте добры, – ко мне.
Скрипач, Хеллиан, Геслер, Бадан Грук и Аккурат вышли вперед и собрались полукругом перед Кулаком.
– Как всегда, – пробормотала Улыбка рядом с ним. – Сейчас всем начнут объявлять взыскания. Тебе, Корик, первому. Думаешь, кто-нибудь забыл про офицера, которого ты убил в Малазе? Любому ясно, что за тобой глаз да глаз нужен.
– Помолчи уже, – одернул ее Корик. – Они просто решают, которому взводу первым помирать.
Та сразу же заткнулась.

– Вы все – молодцы, – негромко проговорил Кенеб, – но серьезное дело начинается лишь сейчас.
– Можно подумать, Кулак, мы не догадывались, – фыркнул Геслер.
– Вижу, твоя привычка перебивать старших по званию никуда не делась.
Геслер, как за ним водится, ухмыльнулся во весь рот:
– Сколько человек вы привели с собой, Кулак, если мне будет позволено спросить? А то я, видите ли, начинаю чувствовать некий запах, и пахнет все очень плохо. Мы вполне можем сражаться один против двух. Даже против трех. Но у меня чувство, что нас сейчас превосходят в соотношении, сколько – десять к одному? Двадцать? Может быть, вы дадите нам еще немного взрывчатки, но если вам не удалось спрятать внутри колонны пять или шесть доверху набитых телег, ее и близко…
– Проблема не в этом, – перебил его Скрипач, который как раз извлек из бороды гниду и звучно разгрыз ее зубами. – Нас встретят маги, а я точно знаю, Кулак, что наши выжаты досуха. Даже Флакон, что само по себе говорит о многом. – Он мрачно уставился на Клюва: – Худа ради, ты-то что лыбишься?
Клюв мгновенно увял и шагнул назад, чтобы спрятаться за Фарадан Сорт. Капитан же, похоже, оскорбилась:
– Послушай, Скрипач, может, ты мало что знаешь про этого чародея, но, уверяю тебя, боевой магией он владеет. Клюв, ты же справишься, когда настанет время?
Из-за ее спины негромко прозвучало:
– Да, капитан. Вы увидите. Все увидят, потому что вы мои друзья, а друзья – это самое важное. Самое важное на свете. И я вам это докажу.
Скрипач поморщился и отвел взгляд, потом снова скривился:
– Вот дерьмо, и ночь, как назло, кончается!
– Построиться для марша! – приказал Кенеб, и Скрипачу бросилось в глаза – проклятье, каким же старым Кулак сейчас выглядит. – Через каждые сто шагов переходим с шага на бег и обратно – насколько я понимаю, нам уже недалеко.
– До того места, где противник напрочь перегородит нам дорогу, – добавил Геслер. – Надеюсь, что хоть Летерас-то оттуда будет видно. Я бы предпочел хоть раз взглянуть на эти треклятые стены, прежде чем отправлюсь кормить червей.
– Довольно, сержант. Все свободны!
На ухмылку Геслера, когда они отправились обратно к своим взводам, Скрипач не ответил.
– Да ладно, Скрип, все эти твои таланты в один голос вопят тебе сейчас одно и то же, так ведь?
– Они вопят, чтобы ты наконец заткнул пасть, Гес.

Корабб Бхилан Тэну’алас собрал оружия чуть ли не больше, чем мог унести. Четыре копья поприличней и еще два дротика. Меч с односторонним лезвием, наподобие скимитара; замечательный длинный прямой летерийский меч с заостренным кончиком – когда-то кончик был тупой, пришлось подточить; два прямых ножа и к ним еще пара кривых. На спину он закинул летерийский щит – дерево, кожа, бронза. Еще у него был арбалет с двадцатью семью стрелами. И одна «шрапнель».
Сейчас они, как он прекрасно понимал, направлялись к месту своей последней битвы, и битва эта будет славной. Геройской. Будет так, как должно было случиться с Леоманом Кистенем. Они станут сражаться бок о бок, плечом к плечу, пока не умрет последний. Об этом дне, который сейчас занимается зарей, будут петь песни даже спустя много лет. И в песнях этих, среди прочего, будет петься о солдате, который сражался копьями, и дротиками, и мечами, и ножами, и у ног его лежала груда мертвых тел. О воине, который пришел из Семи Городов, за тысячу лиг отсюда, чтобы наконец дать достойное завершение Великому Восстанию у себя на родине. Который снова стал мятежником – солдатом объявленной вне закона, лишенной дома Четырнадцатой армии, она теперь зовется Охотники за костями, и да, за их собственными костями тоже будут охотиться ради их магических свойств, будут продавать их на рынках за полные кошели золота. И в первую очередь – череп Корабба, размером больше остальных, некогда содержавший в себе замечательный мозг, исполненный гениальности и прочих ярких мыслей. Череп, какого даже король не может себе позволить, – особенно с учетом впившегося в него обломка меча или копья, напоминающего всем о великолепной смерти Корабба, последнего из морпехов…
– Худа ради, Корабб, – выругался Спрут позади, – мне сейчас приходится больше уворачиваться от копий, чем придется через час-другой. Может, выкинешь несколько штук?
– Не могу, – ответил Корабб, – мне все понадобятся.
– Неудивительно – если учесть, как ты обращаешься с собственным оружием.
– Все верно, врагов потребуется убить много.
– А от летерийского щита пользы вообще почти никакой, – добавил Спрут. – Мог бы уже, Корабб, и сообразить за последнее время.
– Если его разобьют, я найду другой.
Он так жаждал неминуемой битвы. Вопли, визг умирающих, ужас в глазах катящихся назад врагов, которых они раз за разом отбрасывают. Морпехи этого заслужили, о да. Битвы, которой они все так ждут, у самых стен Летераса – усеянных горожанами, которые с удивлением, с изумлением, с благоговением взирают, как Корабб Бхилан Тэну’алас сражается с яростью, обжигающей душу каждого, кто это видит…

Этого  пойла Хеллиан больше в рот не возьмет. Только представьте – все еще пьяная, и при этом одновременно хочется блевать, воды и что-то мерещится. Чуть ли не хуже, чем тот праздник Паральта в Картуле, когда на каждом втором костюм огромного паука, а Хеллиан, не переставая вопить, пытается затоптать всех до единого.
Сейчас она трусила вперед во главе своего ублюдочного взвода в неясном полусвете зари, а из обрывков разговоров, которым удавалось прорваться сквозь окутывающий ее туман, вроде как поняла, что эдур у них прямо на хвосте – как десять тысяч гигантских пауков, челюсти которых только и ждут, чтобы впиться в невинных чаек и перепуганных женщин. Хуже всего то, что треклятая колонна марширует прямиком в паучью сеть, расставленную, чтобы их опутать.
Тем временем еще и галлюцинации досаждают. Например, ее капрал опять раздвоился. Один здесь, другой там, говорят оба одновременно, но не одно и то же, да еще и голоса у них разные. А этот болван с коровьими глазами и дурацким именем, что постоянно ошивается где-то поблизости? Как его – Мордоворот? Болиголов? Неважно, она все равно его лет на десять старше, а то и больше, если судить по тому, какая у него гладкая кожа на лице – может, он Гладкоморд? – боги, как у четырнадцатилетнего! Взахлеб рассказывает какую-то дикую историю, дескать, он – принц, последний наследник трона, а сейчас собирает семена, чтобы высадить в самую лучшую почву, и чтоб никаких кактусов, а для этого ему нужно… что ж ему нужно-то? Она так толком и не поняла, только у нее в голове на этот счет стали возникать всякие неприличные мысли, и в первую очередь – всепоглощающее желание мальчонку растлить, да так, чтобы он никогда уже не оклемался, потому что пусть знает, она из тех, с кем лучше не связываться, а то сам потом не развяжешься. Так что в конечном итоге все, наверное, упирается в право. Право срывать цветы невинности, а на это способна даже испуганная женщина, так?
Проходим через очередную деревню, и, эй – это не предвещает ничего хорошего. Деревню методично сровняли с землей, на месте домов лишь кучи мусора. Армии так делают, чтобы лишить противника укрытия, чтобы не дать ему построить редуты и все такое. Деревьев за ней тоже нет, лишь ровные вспаханные поля, межевой кустарник вырублен под корень, злаки сожжены, только черные стебли торчат щетиной, а утреннее солнце уже целит своими убийственными стрелами прямо ей в голову, так что приходится сделать несколько глотков из быстро тающего запаса фаларийского рома с транспортов…
Хвала Худу, немного полегчало.
Капралы снова слились в одного – добрый знак, – он показывает вперед и что-то говорит…
– Что? Обожди, Дохлый Ножик, чего ты там сказал?
– На склоне напротив, сержант! Видите, нас там ожидает целая армия. Видите? Верхние боги, нам конец! Их тысячи! Нет, больше чем…
– Помолчи! Сама все прекрасно вижу…
– Но вы не туда смотрите!
– Неважно, капрал, куда я смотрю. Главное, что я их вижу, так? Теперь не толпись и найди Урба – его лучше не отпускать далеко, чтоб не убили, дурачок такой неловкий…
– Урб не подойдет, сержант.
– Это еще почему?
– Из-за Мертвоголова, понимаете? Он объявил, что его сердце принадлежит вам…
– Его что? Слушай, иди и объясни Травяной Голове, что голову он может забрать обратно, потому что она мне на хрен не нужна, а вот хрен его мне как раз пригодится, сразу же, как только мы поубиваем этих стервецов, а может, и раньше, если представится случай, а сейчас тащи сюда Урба – я за него отчаю… то есть отвечаю с тех пор, как позволила дурню выбить дверь в храме…
– Сержант, он не…
– Да что ж у тебя голос-то все время меняется?

– Итак, – объявил командующий летерийскими войсками, выстроившимися вдоль гребня, – вот и они. Что скажете, Сиррин Канар? Меньше тысячи? Мне тоже так кажется. И прошли досюда от самого побережья? Невероятно.
– Они протянули так далеко, – нахмурился Сиррин, – потому что не желали принимать бой.
– Чушь, – не согласился ветеран. – Они сражались ровно столько, сколько было нужно, и делали это превосходно, что могут подтвердить Ханради и его эдур. Странник, меньше тысячи! Чего бы я только ни добился, будь у меня десять тысяч таких бойцов, финадд. Пилотт, Коршенн, Загорье, Трюс, Перешеек – мы бы всех поставили под свою руку. Два года походов, не больше.
– Пусть так, – заметил Сиррин, – но этих мы намерены убить всех до единого.
– Верно, финадд, – вздохнул командующий. – Намерены. – Поколебавшись, он бросил на Сиррина неожиданно виноватый взгляд. – Не уверен, финадд, что нам представится возможность значительно истощить силы эдур. В конце концов, свое дело они уже сделали, им нужно только врыться в землю позади этих малазанцев – когда бедолаги не выдержат, а это совершенно неизбежно, они побегут прямо на копья эдур Ханради, тут все и закончится.
Сиррин Канар пожал плечами.
– Я по-прежнему не понимаю, как этим малазанцам взбрело в голову, что им удастся одной тысячей солдат завоевать целую империю. Пусть даже у них есть эта взрывчатка и все остальное.
– Вы забываете, финадд, про их жуткое колдовство.
– Жуткое в том, что касается скрытности, способности прятаться от наших войск. Только и всего. Сейчас же от этого умения нет никакого проку. Мы видим противника, они открыты нашему взгляду и поэтому умрут.
– В таком случае есть смысл приступать, – объявил командующий, пожалуй что несколько резковато, и сделал жест магам, чтобы они выдвигались вперед.
Внизу, на просторной равнине, которая для вторгшейся армии – если только ее можно так назвать – станет полем последней битвы, малазанская колонна принялась стремительно перестраиваться в оборонительное кольцо. Командующий хмыкнул:
– Они не питают иллюзий, финадд, вы не находите? Им конец, и они это знают. Так что ни бегства, ни какого-либо отступления не будет. Посмотрите! Они останутся там до тех пор, пока не умрут.
Теперь, когда силы вторжения выстроились кольцом в самом центре поля, стало ясно, как же их до нелепого мало. Командующий посмотрел на семерых магов, которые сейчас, встав на самом гребне, готовились завершить ритуал, начатый неделю назад. Потом перевел взгляд на кучку малазанцев вдалеке.
– Странник, благослови их души, – прошептал он.

Стало очевидно, что атри-преда Биватт, несмотря на все свое нетерпение, в последний момент все-таки решила оттянуть начало битвы, позволив солнцу без помех продолжать его собственный бой с покрывающей морское дно грязью. Увы, подобная задержка была не в интересах Красной Маски, так что начинать пришлось ему.
Каждый из летерийских магов находился внутри защитного кольца из солдат, держащих щиты увеличенного размера. Они были вне досягаемости стрел, и тем не менее Биватт не могла не осознавать их уязвимость, особенно когда они начнут призывающий магическую силу ритуал.
Ток Анастер, севший на лошадь, чтобы лучше все видеть, ощутил, как шрамы на месте отсутствующего глаза вспыхнули диким зудом, почувствовал, что сам воздух уплотнился и задрожал – двое магов слили сейчас свою волю воедино. Он подозревал, что долго поддерживать ее в таком состоянии они не смогут. Волшебство обязано извергнуться, его придется высвободить. Чтобы оно хлынуло пенными волнами по дну моря, выжигая под собой почву, и врезалось в строй оул’данов. Где от него умрут сотни, быть может, тысячи воинов.
Против такого оставшиеся у Красной Маски несколько шаманов были бессильны. Все то, что служило степному племени источником силы, оказалось разорвано, разметано в клочки постоянными перемещениями, осквернением священных мест, бесчисленными смертями воинов, стариков и детей. Культура оул’данов, как начал понимать Ток, рассыпалась на куски. Для того чтобы спасти ее, чтобы возродить свой народ, Красной Маске сегодня требовалась победа, и он готов был заплатить за нее любую цену.
В том числе, при необходимости, пожертвовать своими к’чейн че’маллями.
За своей странной броней, за мечами, слившимися с конечностями охотника К’елль, за беззвучной речью и своим необъяснимым союзом с Красной Маской Оул’дана к’чейн че’малли оставались рептилиями, кровь их была холодной, а где-то в глубинах мозга, вероятно, еще жили древние воспоминания, память о доцивилизованных временах, о дикости, скрытой в клубке инстинктов. В ледяной крови таилось терпение идеальных хищников.
Рептилии. Ящеры долбаные. 
Примерно в тридцати шагах от того места, где стояли маги со своей охраной, береговой склон переходил в дно древнего моря, сплошную глинистую равнину, из которой кое-где торчали грязные, сплющенные клочки травы. Прошедшие дожди покрыли ее лужами, вода из них сейчас медленно уходила, просачиваясь вниз, в слои ила.
К’чейн че’малли закопались в эту грязь, вероятно, еще ночью, пока над древним морем не переставая хлестал дождь. Несмотря на свой огромный размер, они прекрасно умели зарываться, не оставляя ни малейшего следа, – во всяком случае, доступного случайному наблюдателю. В конце концов, никому и в голову не пришло бы, что подобные зверюги могут попросту исчезнуть.
Красная Маска более или менее угадал, где именно расположатся маги. Если на то пошло, он сам и подсказал им эти позиции, откуда волны магии, слившись, нанесут наибольший ущерб ожидающим воинам. И Саг’Чурок, и Гунт Мах, восстав, оказались на подходящем расстоянии для внезапной атаки.
Многоголосый крик ужаса, когда плоская поверхность у самого берега вдруг вздыбилась – и в следующее мгновение демонические существа, со спин которых текли потоки грязи, устремились вверх по склону, каждое на своего мага.
Паническое бегство – солдаты бросились врассыпную, побросав щиты и мечи, – оставило несчастных магов без прикрытия. Они попытались ударить магией…
…но поздно – оба клинка Саг’Чурока вылетели вперед, и первый маг практически исчез в облаке из крови и кусков мяса…
…но поздно – Гунт Мах, высоко подпрыгнув, опустилась, выпустив когти, прямо на второго мага, который в последний момент попытался увернуться, послышался громкий хруст костей…
После чего оба создания развернулись и устремились обратно, двигаясь зигзагом, чтобы избежать осыпающих их стрел. Те, которые все же находили цель, отскакивали или, реже, пробивали толстую чешуйчатую шкуру и застревали – однако ненадолго, мощные движения к’чейн че’маллей быстро заставляли их выпасть.
Словно в ответ на эту вспышку внезапного ужаса, гневно запели летерийские рога, клинья начали двигаться вниз по склону, в небо взлетел боевой марш, задающий движению темп, – однако в словах его, вылетающих из глоток потрясенных солдат, слышались визгливые нотки…
Вот так запросто , подумалось Току Анастеру, битва и началась .
Позади него в припадке восторга приплясывал Торант. И орал:
– Красная! Маска! Красная! Маска! 
Клинья вышли на морское дно и заметно глазу просели, их движение замедлилось. Между ними вне строя двигались легкие пехотинцы, лучники и некоторое количество средней пехоты. Ток видел, как солдаты оскальзываются и падают, как сапоги не могут найти опоры для того, чтобы получилось натянуть тетиву – хаос . Тяжелая пехота в острие клина провалилась уже по колено, задние ряды спотыкались о тех, кто перед ними, ритм песни нарушился, потом она окончательно захлебнулась.
Как только все клинья полностью вышли на ровное место, снова запели рога и поступательное движение прекратилось. Пока солдаты восстанавливали построение, было относительно тихо, потом зазвучала новая песня, более глубокая и уверенная, ритм ее также был медленней, будто растянутый, и как нельзя лучше подходил для такого движения, когда между одним шагом и следующим требуется время, чтобы нога успела найти опору.
Ток не сумел сдержать восхищения. Уровень управления войском не мог не впечатлять, и похоже было, что все работает как задумано.
Они достигнут оул’данских рядов, не нарушив строя. И все равно у них не будет достаточно твердой почвы под ногами, чтобы упереть в нее щиты и как следует размахнуться оружием. Боги, кровопролитие обещает быть жестоким. 
Даже принимая во внимание всю изобретательность Красной Маски, гением тактики он, на взгляд Тока, отнюдь не являлся. В данном случае он использовал все возможные факторы, дающие ему хоть какое-то преимущество, не дав повода для упреков в некомпетентности. Если бы не к’чейн че’малли, битва могла бы закончиться уже сейчас. В любом случае следующий за этим сюрприз Красной Маски ни для кого уже сюрпризом не был – и не мог быть.

Натаркас, чье лицо под красной маской было мокрым от пота, перевел коня из карьера в галоп. Все вокруг него громыхало. Вместе с ним по равнине скакало две тысячи отборных воинов. По мере того как темп галопа ослабевал, они начали брать на изготовку копья и опускать щиты, чтобы прикрыть живот, бедро и грудь.
Натаркас провел свою конницу под дождем на восток по морскому дну, потом к северу и, наконец, как только первый луч зари лизнул мрак, – на запад.
К восходу они заняли позицию на треть лиги позади летерийцев. Выстроились клином – сам Натаркас выбрал себе место в середине шестого ряда. И стали ожидать первых звуков битвы.
Инструкции Красной Маски были предельно четкими. Если вражеские разведчики их обнаружат, следует ждать и дальше, прислушиваясь к сражению еще два оборота колеса. Если же они придут к выводу, что еще не замечены – и что тем самым имеется шанс для внезапной атаки, – при первых же звуках боя Натаркасу надлежало обрушить свою конницу на тыловые построения вражеских сил, где, вне всякого сомнения, окажутся тисте эдур. Никаких отклонений от этого плана не допускалось.
На заре к Натаркасу подъехали его собственные разведчики и доложили, что они обнаружены конным разъездом эдур. Мысли Натаркаса вернулись к тому, что вчера говорил Красная Маска. «Натаркас, понимаешь ли ты, почему, если тебя обнаружат, ты должен ждать? Не атаковать сразу? Нет? Я объясню тебе. Если тебя увидели, я должен иметь возможность использовать это обстоятельство здесь, на дне моря. Ты должен ждать два оборота колеса и ничего не делать. Этим ты свяжешь тисте эдур, которым тоже придется остаться на месте. Возможно также, что на тебя направят синецветскую конницу, и если они атакуют, позволь им себя преследовать – да, уведи их прочь и продолжай уводить! Ни в коем случае не вступай с ними в бой, Натаркас! Тебя уничтожат! Пусть их конница уйдет как можно дальше – понимаешь, тогда их все равно что не будет, и Биватт не сможет ими воспользоваться. Это очень важно! Ты понял мой приказ?» 
Да, он понял. Если внезапности достичь не удастся, он должен увести своих оул’данов… прочь. Словно трусов. Однако один раз они уже проявили трусость – и знание это жгло сердце Натаркаса словно огнем. Муки эти становились невыносимыми всякий раз, когда он видел мезлана, Тока Анастера, того самого одноглазого чужака, служившего живым напоминанием о временах такого позора, что у Натаркаса перехватывало дыхание при одной мысли о нем.
Он знал, что его воины чувствуют то же самое. Пустоту внутри, мучительную потребность дать ответ, опровергнуть прошлое – тем единственным способом, который у них оставался.
Да, их обнаружили.
Но они не побегут. И ждать тоже не будут. Они поскачут туда, откуда доносятся звуки боя. Чтобы увидеть ненавистного врага – и атаковать!
Искупление. Знакомо тебе это слово, Красная Маска? Нет? Тогда мы покажем тебе, что оно значит. 

– Сестра Тень, они на подходе! – Брол Хандар подтянул ремешок шлема. – Копья к бою! – проревел он своим воинам, и вдоль всей передовой линии глубиной в две шеренги сверкнули, опускаясь, железные наконечники. Передний ряд встал на колени, направив упертые в землю копья на уровень груди приближающихся лошадей, второй остался на ногах, готовый бить прицельно. – Приготовить щиты! – Воины третьего ряда, сделав полшага вперед, выставили щиты, прикрывая воинов второго ряда чуть ниже сжимавших копья рук.
Брол повернулся к одному из своих посыльных:
– Передай атри-преде, что мы отражаем кавалерийскую атаку и что я настоятельно рекомендую ей отдать приказ синецветцам садиться на коней и ударить во фланг. Чем быстрее мы закончим здесь, тем раньше сможем присоединиться к битве на морском дне.
Он некоторое время смотрел вслед быстро удаляющемуся юному воину.
Клинья, насколько он понимал, уже вышли на равнину и наступали, используя тактику медленного шага, которую Биватт изобрела, чтобы бороться с грязью. Скорее всего, они уже сблизились с оул’данами, но еще не соприкоснулись. Для этого момента атри-преда имела наготове еще одну тактику, и Брол Хандар мог лишь пожелать ей удачи.
Гибель магов в самом начале битвы была мрачным предзнаменованием, и тем не менее уверенность наместника начала крепнуть.
Эти идиоты нас атакуют. Скачут прямо на лес копий. Это же самоубийство! 
Он понял, что только теперь всему этому может настать конец. Этой абсурдной войне. К закату не останется в живых ни одного оул’дана. Ни одного.
Грохот копыт. Копья опущены, лошадиные шеи вытянуты вперед, всадники низко наклонились в седлах – ближе, ближе, и потом сразу начался хаос .

Никакую лошадь невозможно заставить скакать прямо на ощетинившуюся копьями стену. Внутри клина оул’данских копейщиков находились конные лучники, и когда масса всадников оказалась в сотне шагов от эдур, лучники привстали на стременах и осыпали их тучей стрел.
Эдур первого ряда, стоящие на коленях с упертыми в землю древками копий, облокотили прямоугольные летерийские щиты прямо о плечи – лучшее, что они могли сделать, когда обе руки заняты копьем. Следующий за ними ряд был прикрыт понадежней, однако «изгородь из копий», как это называлась у летерийцев, все же была уязвима.
Воинов разворачивало на месте бьющими в них стрелами, они вопили от боли. Линия заволновалась, закачалась, в ней вдруг открылись бреши.
Лошадь нельзя заставить скакать на ощетинившуюся копьями стену. Однако хорошо тренированная лошадь может врубиться в человеческую массу. А там, где копья все еще торчат на высоте лошадиной груди, через них можно перепрыгнуть.
Вторая туча стрел взмыла в воздух на сорока шагах. Третья – на десяти.
К тому моменту, как в него ударил атакующий клин, фронт квадрата эдур был уже в полном расстройстве. Животные взлетали вверх, изо всех сил пытаясь миновать копья первого ряда, там их встречал еще один ряд железных наконечников – но те древки не были уперты в землю. Зазубренные наконечники вонзались в кожаные пластины и в плоть под ними, но многие копья удалось оттолкнуть назад или вбок. Сквозь бреши в передней линии кони врывались в ряды эдур, отшвыривая одних, топча других. Копья ударяли в отшатывающиеся от них тела, отлетали в сторону от подставленных в последний миг щитов, целовали лица и глотки, заливая все вокруг реками крови.
Брол Хандар, который находился позади своего квадрата эдур, в ужасе смотрел, как сплошной строй арапаев дрогнул, дернулся назад и начал неудержимо складываться вдвое вокруг своего фронта.
Глубоко вошедший клин оул’данов стал, словно взорвавшись, распространяться внутрь пришедшего в беспорядок квадрата. Удар отбросил попавших под него воинов, они посбивали с ног тех, кто за ними, волны от удара разошлись таким образом по всему строю.
Там, где в гуще спотыкающихся, толкающих друг друга эдур находились оул’даны, засверкали мечи – копья уже успели переломиться, разлететься в щепки или застрять в телах. Дикари с жуткими воплями рубили направо и налево.
Лошади падали, брыкаясь, в агонии лупили копытами всех вокруг. Копья, нацеленные снизу вверх, вышибали из седла их всадников.
На месте некогда ровного квадрата кипело безумие.
Лошади продолжали падать, другие попятились обратно, несмотря на визг пытающихся остановить их всадников. Копья продолжали выбивать их из седел, над упавшими смыкалась пехота.
Внезапно оказалось, что оул’даны пытаются отступить, а эдур двинулись вперед, фланги квадрата вытягивались, чтобы замкнуть всадников внутри.
Кто-то громко орал на Брола Хандара. Кто-то рядом – обернувшись, он увидел одного из посыльных. Тот, лихорадочно жестикулируя, указывал на запад.
Где выстраивалась для атаки синецветская кавалерия.
Брол Хандар какое-то время не мог оторвать взгляда от рядов конницы вдалеке – сверкающие на солнце наконечники копий вздеты вверх, лошади вертят головами, – потом очнулся:
– Играйте «Сомкнуть ряды»! Квадрату прекратить преследование! Сомкнуть ряды, пусть враг отступает!
Мгновение спустя взревели рога.
Оул’даны не поняли, что произошло. Уже охваченные было паникой, они решили, что внезапно прекратившие наступать эдур предоставили им шанс. Стараясь поскорее выйти из боя, всадники хлынули прочь, избегая любого контакта с неприятелем – двадцать шагов, – лучники, развернувшись в седлах, выпускают стрелы – сорок, пятьдесят шагов, меднолицый командир кричит на воинов, требуя отступать, чтобы изготовиться для новой атаки, – с запада раздается грохот копыт, и командир, обернувшись, видит, как на его смешавшиеся порядки надвигается смерть.
Его собственная и его воинов.
Брол Хандар видел, как командир изо всех сил пытается развернуть свои силы, перестроить, бросить измученных, покрытых кровью животных и столь же измотанных всадников во встречный бой – но было уже поздно. Воины увидели, что на них надвигается, раздались крики ужаса. Суматоха вдруг усилилась, потом от группы стали отрываться всадники, пытаясь уйти…
В этот миг в них ударила синецветская кавалерия.
Брол Хандар снова перевел взгляд на своих арапаев – Сестра Тень, как же нам досталось! 
– Играть медленное наступление! – приказал он, шагая вперед и обнажая меч. – Мы закончим то, что не успеют синецветцы. – Я хочу добраться до этих мерзавцев. До каждого! Чтобы орали от боли, умирая под нашими мечами! 
Внутри у него распускался темный, яростный вихрь. Сегодня он будет убивать в свое удовольствие. Здесь. Сейчас. О, что за удовольствие! 

Когда атака синецветцев прошла сквозь оул’данскую конницу, широкое лезвие копья ударило Натаркаса – который все еще выкрикивал своим воинам команды разворачиваться – в голову. Оно прошло сквозь левый висок, прямо под бронзовым ободом шлема. Разбило височную кость черепа, а также скулу и орбиту глаза. Потом вошло еще глубже, в мозг и носовую полость.
В его сознании расцвела тьма.
Под ним – он еще падал из седла, ударом его развернуло, и копье высвободилось – его собственная лошадь пошатнулась, когда в нее врезался конь атакующего; потом, когда вес тела Натаркаса вдруг исчез, животное рванулось прочь, пытаясь найти место подальше от этой бойни, от этого ужаса.
Перед ней оказалась лишь широкая равнина, по которой неслись еще два коня без всадников, задирая головы вверх, радуясь внезапно наступившей свободе.
Лошадь Натаркаса устремилась следом за ними.
Переполнявший ее сердце хаос ослабевал, угасал, отлетал прочь с каждым исполненным восторга вдохом саднящих легких.
Свободна! 
Навсегда! Свободна! 
Никогда больше! 

На морском дне клинья тяжелой пехоты продолжали продвигаться вперед под градом стрел, который теперь сделался непрерывным. Стрелы отлетали от поднятых вверх щитов, от шлемов и забрал, иной раз находили цель, если им помогали щель в доспехах или случайный рикошет. Солдаты вскрикивали, спотыкались, потом либо снова выпрямлялись, либо пытались рухнуть – однако этих последних вдруг с обеих сторон хватали руки, соседние тела придвигались ближе, не давая упасть, лишь ноги теперь не шагали, а бессильно волочились, пока жизнь изливала свой багряный дар в перемешанную множеством сапог грязь внизу. Те же руки постепенно проталкивали мертвых и умирающих вперед, в первые ряды. Руки оттуда тянулись назад, хватали, тянули, потом – толкали еще дальше вперед.
Все это время не прекращалась заунывная песня, паузы в ритме отмечали время, нужное, чтобы найти опору для ноги.
До оул’данов на сухих островках двадцать шагов, уже можно видеть их лица, сверкающие глаза, полные ненависти или страха.
Медленное продвижение не могло не нервировать стоящих в ожидании оул’данов. Составленные из людей копейные наконечники придвигаются все ближе и ближе. Огромные железные клыки, неумолимо увеличивающиеся в размерах, шаг, пауза, шаг, пауза, шаг.
Восемь шагов. Утыканные стрелами тела полетели вперед от первых рядов атакующих, раскинув руки, плюхнулись в грязь. За ними последовали щиты. Сверху на все это, проталкивая все глубже и глубже, ступили первые сапоги.
Непрерывный, словно бесконечный поток тел и щитов.
Последние шесть шагов оказались вымощены помостом из плоти, кожи, дерева и брони.
В клинья ударил дождь дротиков, отбрасывая солдат назад и вниз, однако их тела с леденящим душу безразличием продолжали сейчас толкать вперед из задних рядов. Раненые истекали кровью. Раненые, крича, захлебывались в грязи. Клинья словно бы начали подниматься, вытягивая себя из жижи, однако ритм песни не изменился.
Четыре шага. Три.
С оглушительным ревом наконечники гигантских клиньев устремились вперед. На человеческую плоть, на выставленные навстречу щиты и копья. На оул’данов.
Каждый сейчас мечтал о победе. О бессмертии. И ни один не собирался сдаваться.
Солнце, восхищенно пылая жаром, взирало вниз, на К’усон Тапи, где две цивилизации вцепились сейчас друг другу в глотки.
В последний раз.

Быть может, в конечном итоге решение и окажется фатальным, однако он его принял. Когда они построились «черепахой», Скрипач со своим взводом вызвался подменить наиболее потрепанные части Кенеба на западной ее стороне, а остальные бывшие в поселке взводы к нему присоединились. Так что теперь ему не требовалось стоять лицом к лицу с огромной летерийской армией и ее магами, Худ их забери. Нет, теперь они ждали здесь, а напротив собиралась все более и более плотная масса тисте эдур.
Перетрусил? Он не был уверен, и судя по тому, что читал в глазах остальных сержантов – если не считать Хеллиан, которая нацелилась было на Мертвоголова, вернее на то, что у него между ног, пока не вмешался Аккурат, – они тоже не были уверены.
Вот и ладно. Просто я не хочу смотреть, как смерть обрушивается на меня с высоты. Трусость ли это? Ну да, как ни посмотри, чем это еще может быть? Однако тут вот какое дело. Страха-то я и не чувствую. 
Нет, все, чего он сейчас хотел, помимо того, разумеется, чего сейчас столь откровенным образом хотела Хеллиан, так вот, все, чего он хотел, – умереть в бою. Видеть лицо того ублюдка, который меня убьет, чтобы, в последний миг встретившись с ним глазами, передать ему весь смысл, который заключен в смерти, всегда был заключен и всегда будет… в чем бы он там ни состоял, и будем надеяться, что я смогу объяснить это своему убийце лучше, чем мне самому – все те, кто пал от моей руки. Молитва вроде как выходит годная. 
Только я не тебе молюсь, Худ. 
И вообще, будь я проклят, если знаю, кому молюсь, но и это тоже неважно. 
Его солдаты копали окопы и особо не разговаривали. Им выдали мешок взрывчатки, где в числе прочего оставалось еще две «ругани», и хотя этого было совершенно недостаточно, все же имело смысл отрыть окопы, чтоб было где укрыться, когда начнут рваться «шрапнели», «ругань» и все остальное.
При том условии, будь оно все проклято, если сражаться вообще придется.
Значительно более вероятно, что по малазанцам прокатится магия и возьмет их костлявыми пальцами за глотки, заодно выжигая кожу, мускулы, внутренности, выжигая даже последние отчаянные крики ярости.
Скрипач пообещал себе, что его последний крик будет проклятием. И весьма существенным.
Он смотрел на ряды тисте эдур. Спрут рядом с ним пробормотал:
– Смотри-ка, им это все тоже не нравится.
Скрипач просто промычал в ответ, даже без слов.
– Вон тот – их командир, пожилой, с сутулыми плечами. Все, кому не лень, перед ним стелются. Я думаю его убрать, Скрип – «руганью». Послушай… да ты вообще меня слышишь? Как только пойдет волна магии, нам имеет смысл вылезти из окопов и атаковать ублюдков, так их растак.
В сущности, неплохая идея. Скрипач, моргая, смотрел на сапера, потом кивнул.
– Передай остальным.
В этот момент к ним подбежал один из солдат Тома Тисси.
– Приказы от Кулака, – выдохнул он, озираясь вокруг. – Где ваша капитан?
– Держит где-нибудь Клюва за ручку, – ответил Скрипач. – Можешь передать мне.
– Хорошо. Приказ – держать «черепаху», противника не атаковать.
– Да какого хера…
– Молчать, Спрут! – оборвал его Скрипач. Посыльному же кивнул и уточнил: – Как долго?
Ответом ему был вполне бессмысленный взгляд.
Махнув идиоту рукой, чтобы проваливал, он снова повернулся и начал разглядывать тисте эдур.
– Да чтоб его, Скрип!
– Расслабься, Спрут. Когда настанет момент, тогда и атакуем, договорились?
– Сержант? – Флакон внезапно выполз наружу из своего окопа, на его лице читалось напряжение. – Что-то… что-то происходит…
В этот самый момент со стороны хребта на востоке раздался леденящий душу звук – словно из земли одновременно вырвали десяток тысяч якорных цепей, – и в небеса поднялась бурлящая стена убийственной магии. Темно-фиолетовая, пронизанная багровыми жилами, процарапанная поверху черными молниями, она поднималась все выше и выше…
– Худовы яйца! – выдохнул Спрут, выпучив глаза.
Скрипач просто смотрел. Он уже видел такую магию раньше, на северном побережье Семи Городов. Только тогда с ними был Быстрый Бен. Но у Флакона тоже есть его… он протянул руку и подтянул мага поближе:
– Слушай! Она сейчас…
– Нет, Скрип! Ее нигде нет. Я ее не чувствую с самой высадки. Прости…
Скрипач отшвырнул его обратно.
Стена поднялась еще выше.
Тисте эдур у западной кромки поля боя вдруг попятились назад.
– Надо атаковать сейчас!  – заорал Спрут. – Скрипач! Атакуем! 
Но он не мог пошевелиться. Не мог ответить, какими бы ругательствами ни осыпал его Спрут. Только смотрел, задирая голову все выше и выше. Слишком много магии.
– Верхние боги, – пробормотал он. – Еще говорят что-то о сверхубийстве… 
Убежать вот от этого? Никаких шансов.
Спрут тянул его куда-то.
Разозлившись, Скрипач оттолкнул сапера с такой силой, что тот чуть не упал.
– Куда тут, на хер, бежать, Спрут? Вот от этого?
– Но эдур…
– Их тоже накроет – неужели не видишь? – Иначе никак – когда эту магию высвободят, управлять ей уже никто не сможет – никто.  – Этих эдур, Худ их забери, подставили, Спрут! – О да, летерийцы желают избавиться от своих господ – просто мы в качестве союзников им для этого не нужны. Нет, они все сделают по-своему и избавятся от обоих врагов одновременно, чтоб им провалиться… 

В трех сотнях шагов к западу Ханради смотрел на летерийскую магию. И тоже сразу все понял. Все понял. 
– Нас предали, – произнес он, скорее даже себе самому, чем окружающим воинам. – Этот ритуал – его готовили не один день. Возможно, даже неделями. Когда магию высвободят…
Она уничтожит все в западном направлении на многие лиги. 
Что же делать? 
Отец Тень, что же делать? 
– Где мои к’риснан? – резко потребовал он, обернувшись к адъютантам.
Двое эдур, с пепельно-белыми лицами, спотыкаясь, шагнули вперед.
– Вы сумеете нас защитить?
Ни один не ответил и даже не посмел поднять на Ханради глаза.
– Разве вы не можете воззвать к Ханнану Мосагу? Дотянитесь же наконец до седы, мерзавцы!
– Вы не понимаете! – проорал в ответ один из к’риснан, еще недавно – молодой эдур. – Нас бросили! Нас – всех – бросили!
– Но Куральд Эмурланн…
– Да, он снова пробудился! Но мы не можем до него дотянуться! И седа тоже!
– А та, другая  сила? Хаос?
– Она оставила нас! Бежала!
Ханради уставился на колдунов. Потом обнажил меч и хлестнул одного поперек лица, разрубив переносицу и разрезав оба глазных яблока. Тот с визгом отшатнулся, охватив лицо руками. Шагнув вперед, Ханради вонзил меч в уродливую грудь существа. Хлынувшая кровь была почти черной.
Выдернув оружие, Ханради повернулся к другому, который в страхе присел.
– Вы, колдуны, – сказал бывший король хрипло, – и есть всему причина. Всему этому. – Он шагнул ближе. – Хотел бы я, чтобы на твоем месте сейчас корчился сам Ханнан Мосаг…
– Подождите! – внезапно взвизгнул к’риснан, тыкая пальцем на восток. – Им отвечают! Отвечают!
Ханради обернулся, его глаза не без труда нашли малазанцев – волна летерийской магии поднялась так высоко, что все поле боя накрыла густая тень.
Над сбившимися в кучку солдатами поднималось слабое сияние. Серебристое, чуть пульсирующее.
Ханради резко расхохотался:
– Вот это убожество и есть ответ?
Он наполовину занес свой меч.
– Не надо! – закричал к’риснан. – Подождите! Да смотрите же вы, болван! Смотрите! 
Он посмотрел – еще раз.
Увидел, как купол серебристого света растет, распространяется, чтобы накрыть весь отряд, – как он становится толще, теряет прозрачность…
Последний к’риснан ухватил его за руку:
– Да послушайте же вы! Это такая сила – Отец Тень ! Такая сила…
– Она выдержит? – потребовал ответа Ханради. – Она устоит против летерийской магии? 
Ответа в покрасневших глазах к’риснана он не увидел.
Она не сможет – сам видишь, какая она все еще крошечная – против такой огромной волны… 
Но… ей ведь и не нужно быть больше? Она их всех укрыла. 
– Играть наступление! – заорал он. – Бегом марш!
На Ханради вытаращили глаза, но он указывал сейчас пальцем на мерцающий купол неведомой силы:
– В крайнем случае попробуем укрыться сразу за ним. А сейчас – вперед! Все до единого!

Клюв, у которого раньше было другое имя, не такое интересное, в тот день играл в пыли на полу старого амбара, куда теперь уже никто не заходил и который стоял вдали от остальных строений поместья, так далеко, что можно было вообразить – он сейчас один в покинутом всеми мире. В мире, где не происходит ничего плохого.
Играл он с никому не нужными кусками воска, он их подобрал в мусорной куче у задней стены главного здания. От тепла его ладоней воск менял форму, словно это была магия. Он мог лепить восковым фигуркам лица и даже создавать целые семьи, подобные тем семьям в селе, где мальчики и девочки его возраста работали вместе с родителями, а когда не работали – играли в лесу и всегда много смеялись.
Там его и нашел брат. Лицо у брата было печальным, Клюв старался лепить своим восковым фигуркам совсем другие лица. Брат принес с собой моток веревки и стоял сейчас в дверном проеме – давным-давно распахнутые настежь двери совсем заросли и не закрывались.
Клюв, у которого тогда было не такое интересное имя, заметил в глазах у брата внезапную горечь, но потом она растворилась, он слабо улыбнулся, и у Клюва отлегло от сердца, потому что он терпеть не мог, когда старший брат куда-нибудь уходит, чтобы поплакать. Старшие братья не плачут, если бы это он был старший брат, он бы… ну, никогда бы не плакал.
Брат подошел к нему и, все так же слабо улыбаясь, сказал:
– Ты должен уйти, малыш. Забирай игрушки и уходи.
Клюв вытаращил глаза. Брат его никогда ни о чем таком не просил. Они всегда делили с ним амбар.
– А ты не хочешь со мной поиграть?
– Не сейчас, – сказал брат, и Клюв увидел, что его руки дрожат, а это значит, в доме опять случилось что-то плохое. Что-то из-за матушки.
– Давай поиграем, тебе станет легче, – предложил Клюв.
– Я знаю. Но лучше не сейчас.
– А потом? – Клюв уже собирал своих восковых селян.
– Посмотрим.
Некоторые решения совсем не похожи на решения. Иногда выбор происходит сам собой, как будто никто его и не делал, в детстве все было устроено именно так, да и во взрослой жизни тоже. Сжимая в руках восковых селян, Клюв вышел из распахнутых дверей на солнце. Летом всегда так хорошо – солнце было настолько жарким, что селяне, когда он расставил их на старом придорожном камне, который ничего уже не значил, заплакали от счастья.
До камня было всего восемнадцать маленьких Клювовых шагов, когда-то он стоял, прежде чем упасть, на повороте дорожки, где она спускалась вниз, к мостику и ручью, в котором жили пескари, но потом ручей пересох, а все пескари умерли, поскольку им нужна вода, чтобы дышать. Расставив фигурки в ряд, он решил, что ему нужно что-то спросить у брата.
Решение, выбор, все само собой.
Что именно он хотел спросить? Воспоминания об этом не осталось. Воспоминание ушло, растаяло. День был очень жарким.
Подойдя к входу, он увидел, как его брат – который сидел, свесив ноги, на краю шедшей поверху галереи – соскользнул вниз. Но не упал на пол. Ему не дала веревка вокруг шеи.
Тогда его брат – лицо которого потемнело, глаза выкатились, а язык вылез наружу – начал плясать в воздухе, в падающих сквозь дыры в крыше пыльных солнечных лучах.
Клюв бросился к нему – в игре с веревкой, в которую играл его брат, что-то пошло не так, он мог задохнуться! Обхватив руками дергающиеся ноги брата, он изо всех сил постарался его поднять.
Он стоял там и, наверное, кричал, хотя, быть может, и нет – амбар был заброшенный, стоял на отшибе, если звать на помощь, никто бы все равно не услышал.
Брат попытался отшвырнуть его ногами. Он бил кулаками ему по макушке – больно, но не слишком, руки едва доставали, потому что Клюв был младше брата и совсем еще мал ростом. Так что он держал.
Мышцы его рук горели огнем. Плечи. Шея. Ноги тряслись, потому что ему пришлось встать на цыпочки – когда он попробовал держать ниже колен, брат согнул ноги и опять начал задыхаться.
Горело уже везде. Все тело Клюва.
Ноги больше не выдерживали. Руки тоже. Когда они не выдерживали, брат задыхался. По рукам и лицу Клюва потекла обжигающая моча. Потом запахло даже хуже, с братом такого никогда не случалось – и все ведь из-за какой-то так некстати захлестнувшейся веревки!
Клюв больше не мог держать, когда ты младший брат, иной раз бывает слишком трудно, а он как раз младшим и был. Старший брат наконец перестал брыкаться, мускулы его ног расслабились, обмякли. Два пальца одной руки слегка гладили Клюва по волосам, но шевелились они лишь тогда, когда шевелился сам Клюв – значит, с ними было то же, что и с ногами.
Хорошо, что брат перестал бороться. Наверное, он все-таки сумел ослабить петлю на шее и сейчас отдыхает. Хорошо – потому что Клюв уже упал на колени, изо всех сил обнимая ступни своего брата.
И не вставал.
Пока, через три колокола после заката, один из отправившихся на поиски конюхов не заглянул в амбар с фонарем.
К тому моменту вечернее солнце уже непоправимо испортило селян Клюва, их лица искривились в горестных гримасах, и Клюв за ними не вернулся, не стал лепить им новые лица. Фигурки так и остались на придорожном камне, который уже ничего не значил, с каждым днем все больше оседая под солнцем.
С того дня, когда он в последний раз видел брата, в доме случилось много плохого. Но продолжалось оно совсем, совсем недолго.
Он не знал, почему сейчас, зажигая внутри себя все свечи до одной, чтобы осветить мир и спасти своих друзей, думает о брате. Очень скоро он перестал чувствовать тех, кто его окружает, от них остались разве что смутные пятна. Капитан, Кулак, все солдаты, что были его друзьями, – он позволил свету распуститься и обнять их всех, чтобы укрыть от страшной, темной магии, что грозила обрушиться прямо им на головы.
Магия стала слишком могучей, тем семи магам ее уже не удержать. Они создали нечто такое, что теперь уничтожит их самих, однако Клюв не мог позволить, чтобы оно повредило его друзьям. Поэтому он зажег свой свет еще ярче. Сделал его твердым. Хватит ли этого? Он не знал, но хватить должно, потому что без друзей никого и ничего быть не может.
Ярче, жарче, так горячо, что свечи разбрызгались каплями воска, и каждая капля сияет ярко, словно солнце. И когда вспыхнули все разноцветные свечи, получилось так, что цвета, смешавшись, стали белым.
И не только это – когда одна свеча за другой присоединялись к исходящему из него потоку, Клюв чувствовал, что с него смывается, счищается некая грязь, жрецы называют это очищением , хотя ничего-то они об очищении не знают, оно не имеет ничего общего с приношениями крови или денег, с тем, чтобы голодать или истязать себя, чтобы читать мантры, пока мозг окончательно не онемеет. Ничего подобного. Очищение, как теперь понял Клюв, – это навсегда.

Все вокруг сияло, словно освещенное яростным внутренним огнем. Почерневшие обгорелые стебли стремительно распускались. Камни сверкали, словно драгоценные. Сияние бушевало со всех сторон. Скрипач видел своих солдат, видел насквозь в пульсирующих вспышках, до костей, до сгрудившихся под ребрами органов. Видел, что одна сторона тела Корика – ребра, левая рука, плечо, бедро – вся покрыта следами давнишних переломов. Видел три вмятины от костяшек пальцев на черепе Спрута под сделавшимся прозрачным шлемом – его стукнули в беззащитном младенчестве, когда кости были еще мягкими. Видел между ног Улыбки все те повреждения, что она сама себе нанесла. Видел, как в теле Корабба Бхилана Тэну’иласа течет кровь, способная уничтожить любую злокачественную опухоль, – а рак покушался на него постоянно, вот только ничего поделать не мог. Тот даже недомогания не чувствовал.
Увидел, как внутри Флакона переливаются волны первобытной силы, ничем не управляемое сверкание – но он еще научится. Он научится. 
Капрал Битум согнулся в три погибели в своем окопе, исходящий от него свет кажется твердым, словно железо.
Он видел больше, чем хотелось бы простому смертному, и во всех остальных, однако не мог закрыть глаз, не мог отвести взгляда.
Геслер и Ураган окутались золотым огнем. Даже волосы и борода Урагана превратились в золотые нити, с лица его словно бы струились потоки нечеловеческой, зверской красоты – так этот болван еще и хохочет!
Внешний мир исчез за сплошной округлой стеной серебряного пламени. За ней двигались неясные тени – действительно, он только что видел тисте эдур, бегущих сюда в надежде укрыться.
Скрипач обнаружил, что уже стоит лицом к стене, потом – что идет к ней. Потому что есть неважное и есть важное. Он шагнул в серебряный огонь, почувствовал, как пламя пронизывает насквозь все его тело, не жжет и не холодит, не ранит и не радует…
Он пошатнулся, ошеломленно моргая, – в каких-то десяти шагах от него вжались в землю сотни эдур. Ожидая смерти.

Ханради стоял на коленях, вперив взгляд в небо, уже наполовину скрытое черной стеной извивающегося безумия. Верхушка волны начала рушиться вперед.
Неожиданное движение внизу заставило его отвести глаза от небес.
Он увидел малазанца, превратившегося сейчас в белого призрака – целиком, и волосы, и борода, – болтающиеся на поясе костяшки пальцев сверкали сейчас будто отшлифованные, как и его оружие, и броня. Словно все это только что отдраили и отполировали, даже ремешки выглядели новенькими, без единой складки.
Малазанец взглянул ему в глаза серебряными зрачками, поднял идеальную, как у статуи, руку и поманил к себе.
Ханради встал и отбросил в сторону меч.
Его воины это увидели. Его воины тоже отбросили оружие и шагнули вперед, а серебристый купол сразу же устремился им навстречу.
Раздался душераздирающий вопль, и Ханради, обернувшись, увидел, как его последний к’риснан окутался пламенем, – ослепительная вспышка, и от несчастного колдуна осталась лишь осыпающаяся на землю зола…

Клюв был только рад их спасти. Он понял, чего хочет сержант. Увы, изуродованный маг очищение пройти уже не мог. Слишком мало он сумел сохранить собственной души. Остальные – что ж, они были изранены, переполнены горечью, которую нужно было излечить, что он и сделал.
Все это было совсем нетрудно. Ничего уже не было трудно…
В это мгновение волна летерийской магии обрушилась вниз.
Летерийский командующий не мог видеть поля битвы, не мог видеть ничего, кроме набухшей, бурлящей стены жадной магии. От которой, громко шипя, исходила неумолимая жажда разрушения.
Когда волна стала валиться вниз, стало ясно, что ей никто уже не управляет.
Командующий, рядом с которым пригнулся к земле Сиррин Канар, увидел, как все семеро магов, словно схваченные невидимой рукой, оторвались от земли и полетели следом за падающей стеной. Сперва они еще вопили и размахивали руками, потом, за мгновение до того, как исчезнуть в черной туче, брызнули во все стороны кровью и разлетелись на куски.
Магическая волна, содрогнувшись, обрушилась на поле.
Удар. 
Солдат посбивало с ног. Лошади падали набок, всадники вываливались из седел, те, кто не успел, оказались придавлены обезумевшими животными. Гребень холма словно пошел волнами, изогнулся, внезапно просел – солдаты посыпались вниз, погребаемые под собой оползнями, что понеслись к полю битвы. Раскрытые рты, неслышные в реве столь громком, что казался тишиной, вопли, ужас на лицах…
Рухнувшая волна взорвалась и разлетелась…

Клюв не удержался на ногах под чудовищным весом, под невыносимой жаждой. Однако отступать было нельзя. Вместо этого он выпустил на волю заключенный внутри него огонь, сжигая все свечи без остатка, сжигая все .
Его друзья, единственные, кого он знал.
Выжить они, как он теперь понимал, могут только через очищение. Очищение его любовью к ним ко всем – тем, кто ему улыбался, кто смеялся вместе с ним. Хлопал по плечу, иной раз ерошил волосы.
Ему хотелось бы напоследок увидеть капитана, быть может, даже поцеловать ее. Хотя бы в щеку, хотя он, конечно, предпочел бы оказаться… смелей. Но, в конце концов, он был лишь Клювом и никак не мог делать два дела одновременно.
Он лишь крепче сжал объятия, когда мышцы его рук загорелись огнем. Плечи, шея. Ноги.
На этот раз он сможет продержаться, пока его не найдут.
Жгло очень сильно, все прямо-таки пылало, но больно не было. Очищение смыло всю боль. Тяжесть была немыслимой и становилась все тяжелей, но он ее удержит. Удержит своих братьев, своих сестер, тех, кого он так любит.
Своих друзей. 

Летерийская магия распалась, обратилась в облака белого пламени, смерчами, взмывшими в небеса и там растаявшими. Отдельные ее осколки, сочась черным дымом, впились в землю по разные стороны от светящегося купола. Потом волшебство исчезло.
Командующий с трудом поднялся на ноги, непонимающе взирая на поле битвы.
По обе стороны от него точно так же пытались встать солдаты. Появились посыльные, один, споткнувшись о все еще стоящего на коленях Сиррина Канара, чуть с ним не столкнулся. Женщина. Что-то пытается до него донести, указывает на юг.
– …высадка! Еще одна малазанская армия! Их тысячи! Со стороны реки!
Ветеран, нахмурившись, глядел на женщину, на ее вымазанное грязью лицо, панически бегающие глаза.
Он снова перевел взгляд на поле битвы. Купол начал мерцать, угасать. Но он выдержал. Он продержался достаточно долго.
– Объяви моим офицерам, – приказал командующий посыльной, – готовность развернуть порядки и двигаться маршем к реке – как далеко? Они успели захватить плацдарм?
– Если мы двинемся к реке, как раз с ними встретимся. Да, как я и докладывала, они уже высадились. В реку вошли огромные боевые корабли, их там десятки. Кроме того…
– Бегом марш! К офицерам!
Поднявшийся наконец на ноги Сиррин попытался возразить:
– Но как же те, внизу?..
– Пусть треклятые эдур с ними разбираются, Сиррин. Ты хотел, чтобы эдур как следует досталось, – считай, твоя мечта сбывается. Нам нужно идти на перехват основной армии, и немедленно!
Наконец-то правильная, меч против щита, битва, в которой солдат может умереть с честью.

Капитана Фарадан Сорт, как и большинство солдат неподалеку от Клюва, мощью его магии сбило с ног. Она не сразу пришла в себя, серебряное сияние еще пульсировало в предсмертной агонии, но увидела она… белизну .
Сверкающее оружие и доспехи. Белые как снег волосы, лица, с которых исчезли шрамы. Обалдевшие фигуры, застывшие, словно прекрасные статуи, среди побегов заполнившей все ярко-зеленой травы, что, казалось, растет прямо на глазах.
Она обернулась к Клюву.
Чтобы гореть, огню нужно топливо.
Чтобы спасти их всех, Клюв потратил все свое топливо без остатка.
Фарадан Сорт в ужасе обнаружила прямо перед собой осевшую кучу пепла и горелых костей. Хотя нет, во всем этом был некий порядок, определенная форма – если бы только слезы не мешали ее разглядеть. Ох.  Кости рук, казалось, охватили колени, а поверх них лежал треснувший череп.
Словно прячущийся в чулане ребенок, который пытается сжаться, сделаться очень маленьким…
Клюв. Нижние боги… Клюв. 

– Не думаете вернуться к оружию? – спросил Скрипач предводителя эдур. – Я это в том смысле, что, если вы желаете продолжить, мы не против.
Пожилой воин лишь покачал головой:
– Хватит с нас империи.
Потом добавил:
– Если вам будет угодно нас отпустить.
– Подозреваю, среди нас найдется немало желающих перебить вас всех здесь и сейчас.
Кивок.
– Однако, – продолжил Скрипач, за спиной которого начали собираться солдаты, сверлившие взглядами тисте эдур – те отвечали тем же, – геноцид в наши намерения не входит. А вы что же, оставляете без защиты собственного императора?
Воин указал рукой на север.
– Наши деревни отсюда далеко. Некоторые эдур остались там, без нас им тяжко. Я увожу своих воинов домой, малазанец. Отстраивать все заново. Ждать, пока наши семьи к нам присоединятся.
– Тогда вперед!
Старейшина тисте эдур поклонился. И добавил:
– Если бы только я мог… вернуть назад… то, что мы сделали.
– Скажи мне вот что. Ваш император – его можно убить?
– Нет.
Больше никто ничего не сказал. Скрипач смотрел вслед уходящим эдур.
За спиной у него Корик громко хмыкнул и объявил:
– Я-то думал, мы сегодня наконец-то подеремся.
– Скрипач, – позвал Геслер, – летерийская армия развернулась и уходит.
– Это адъюнкт, – кивнул Скрипач. – Она их сейчас в блин раскатает.
– Я к чему клоню, – продолжал Геслер. – Дорога на Летерас… она вроде как открыта. Мы теперь что, позволим адъюнкту и ее морским волкам туда первыми вступить?
– Законный вопрос, – согласился Скрипач и наконец обернулся. – Пойдем поинтересуемся мнением Кулака?
– Ну да, может, заодно он нам объяснит, почему мы все до сих пор живые.
– Ну да, и белые.
Геслер стянул с головы шлем и ухмыльнулся:
– За себя говори, Скрип.
Волосы словно золотые нити.
– Худ меня забери, – пробормотал Скрипач, – ничего мерзее в жизни не видел.

На помощь протянулась рука, помогла Клюву встать. Он огляделся. Интересного мало. Белый песок, впереди – беломраморные врата, сквозь них струится серебристый свет.
Рука, что сжимала его руку, была худой, кожа да кости, причем кожа – странного зеленоватого оттенка. Сам ее обладатель – очень высокий, закутан в черные лохмотья, голова скрыта капюшоном. Похоже, всматривается в ворота.
– Я должен сейчас пойти туда? – спросил Клюв.
– Да.
– Хорошо. А вы идете со мной?
– Нет.
– Хорошо. Тогда, может быть, отпустите мою руку?
Пальцы разжались.
– Это не совсем обычное дело, – сказал затем незнакомец.
– Что?
– Что я встречаю вновь прибывшего. Лично.
– Меня зовут Клюв.
– Знаю.
– А что там, за воротами?
– Там тебя ждет твой брат, Клюв. Уже довольно давно.
Клюв улыбнулся и, внезапно заторопившись, устремился вперед – серебристое сияние за воротами, такое красивое, о чем-то ему напомнило.
Голос незнакомца за спиной заставил его остановиться.
– Клюв!
– Что?
– Твой брат. Он тебя не узнает. Не сразу. Понимаешь?
Клюв кивнул:
– Может, нам все-таки пойти вместе?
– Я хочу дождаться. Еще одного…
– Мой брат, – сказал Клюв, улыбаясь все шире. – Я теперь высокий. И сильный. Я могу его спасти, правда?
Незнакомец надолго замолчал, потом ответил:
– Да, Клюв. Можешь.
Ну да, все вроде правильно. Он снова устремился к воротам. Уверенным шагом. К воротам, сквозь серебряное сияние – на другой стороне была лужайка рядом с неглубоким ручейком. У самого берега, на коленях – его брат. Точно такой же, каким он его помнил. А по сторонам от него на земле – сотни восковых фигурок. Улыбающиеся лица, целое село, может даже и город.
Клюв подошел к брату.
Тот, не поднимая глаз – стесняется, – сказал:
– Это я их всех слепил. Для него.
– Какие красивые, – ответил Клюв и понял, что по лицу текут слезы. Сильно смутившись, он вытер их рукой. И спросил: – Можно с тобой поиграть?
Брат заколебался, разглядывая фигурки, потом кивнул:
– Ладно.
Клюв опустился на колени рядом с братом.
По ту сторону врат неподвижно стоял бог Худ.
И ждал.

С морского дна поднялась третья армия, готовая одолеть первые две. Армия грязи, против которой не спасал ни один щит, которую мечи пронзали, не поражая. Драгоценные островки из холстины представляли теперь собой беспорядочную мешанину, которая не давала ногам опоры, наматываясь на ступни или глубоко проваливаясь в жирный ил. Вымазанный серым солдат сходился с вымазанным серым воином в мертвой хватке отчаяния, злобы и ужаса.
Бурлящая человеческая масса превратилась в единое целое, в животное, что беспорядочно извивается и бултыхается в грязи, от него исходил оглушительный лязг металлических ударов, вопли боли и агонии.
Солдаты и воины падали, их втаптывали в серое и красное, делая неотличимыми от зыбкой почвы под ногами. Никакую стену из щитов было не удержать на месте, любая атака захлебывалась, битва превратилась в скопище отдельных бойцов, лихорадочно размахивающих оружием по колено в грязи среди толпы себе подобных.
Животное двигалось вперед и назад, пожирая самое себя, а командиры с обеих сторон посылали в водоворот все новые и новые силы.
Клинья тяжелой летерийской пехоты должны были отбросить оул’данов, однако вес брони сделался их проклятием – солдаты не могли двигаться достаточно быстро, чтобы воспользоваться брешами в обороне, и не успевали закрывать их в собственных рядах. Отдельные пехотинцы, увязнув в грязи, вдруг обнаруживали, что отбились от своих – после чего на них налетали оул’даны и, окружив со всех сторон, принимались колоть и рубить, пока солдат не падал. Везде, где летерийцам удавалось сгруппироваться – от трех и до тридцати человек, – они устраивали настоящую резню, десятками уничтожая менее дисциплинированных противников. Однако вскоре в дело вступала грязь и растаскивала их по сторонам.
С западной стороны в какой-то момент появились к’чейн че’малли и прошли вдоль фланга, произведя жуткую бойню.
Биватт направила туда лучников и пеших копейщиков, и те ценой огромных потерь отогнали демонов – с ног до головы утыканных стрелами, женская особь еще и прихрамывала от глубоко засевшего в левом бедре копья. Атри-преда отправила бы для преследования синецветскую кавалерию, но та застряла где-то на северо-востоке, гоняясь за остатками оул’данской конницы. В любом случае кечра с морского дна не ушли и огибали сейчас схватку по направлению к восточному флангу, расплескивая грязь с каждым длинным шагом.
Если они решат там атаковать, у атри-преды особо не осталось солдат, чтобы ответить – две сотни легкой пехоты, которые без прикрытия лучников смогут разве что выставить навстречу редкий частокол из копий, но его хватит для защиты хорошо если четверти фланга.
Сидя верхом на бьющей копытом лошади у верхней точки береговой линии, Биватт посылала проклятья именем всех богов, каких только могла вспомнить, – треклятые кечра! Их что же, вообще не убить? Нет, одного мы ранили! Тяжелые копья против них действенны – Странник меня забери, можно подумать, мне есть из чего выбирать? 
Она жестом подозвала одного из оставшихся при ней посыльных.
– Приказ финадду Тревалу переместиться со своими легкими на восточный фланг. Выстроиться в защитную линию на случай возвращения демонов.
Посыльный убежал. Взгляд Биватт вернулся к полю битвы. По крайней мере, пыли нет и все видно.  Видно действительно было прекрасно. Летерийцы постепенно оттесняли оул’данов, фланги наконец-то начали загибаться, формируя охватывающие клещи. Ярость схватки ничуть не ослабла, более того, оул’даны на флангах даже удвоили отчаянные усилия, осознавая, что вот-вот произойдет. Осознавая… начало конца .
Красную Маску она не видела. Полколокола назад он вместе с телохранителями покинул платформу в центре и бросился в бой, чтобы закрыть прорыв.
Глупец оставил свою центральную позицию, а вместе с ней и возможность управлять битвой. В его группе не было знаменосца, вокруг которого могли бы собраться остальные воины. Если Красная Маска до сих пор жив, он, как и остальные, покрыт грязью, неузнаваем и потому бесполезен.
Ей так хотелось ощущать триумф, торжествовать. Однако она прекрасно понимала, что потеряла уже треть своей армии – если даже не больше.
Поскольку оул’даны не хотели признавать очевидного. Да, разумеется, на плен им рассчитывать не приходится – речь сегодня лишь о взаимном уничтожении, – однако болваны даже не пытаются бежать, хотя у них есть для этого все возможности, поскольку на дне моря кавалерия не сможет их преследовать, а от тяжелой пехоты они тоже без труда оторвутся. Проклятье, им следовало бы обратиться в бегство и оставить себе возможность для других сражений!
Вместо этого упрямцы стояли насмерть – сражались, убивали и умирали сами.
К ним присоединились даже старики и женщины, добавив к общему месиву свою изуродованную плоть и расплескавшуюся кровь.
Боги, как же она их ненавидит!

Брол Хандар, наместник провинции Дрен, ощутил у себя во рту вкус крови женщины и с внезапным удовольствием сделал глоток. Та залила его кровью, когда он, наклонившись, сделал выпад и пронзил мечом ее грудь. Тугой горячий поток ударил прямо ему в лицо. Она рухнула на спину, а он выдернул меч и развернулся в поисках очередной жертвы.
Но со всех сторон были лишь его воины, неподвижные, не считая тех, кто никак не мог отдышаться. Бойня раненых или лишившихся коней оул’данов сразу приняла какой-то лихорадочный характер, словно всеми арапаями овладел один и тот же кошмар, и однако в самой резне было столько удовольствия, что, когда она вдруг завершилась, воздух вокруг них словно застыл от ужаса.
Это, осознал Брол Хандар, совсем не то же самое, что убивать тюленей на родных побережьях. Необходимость бывает самого разного вкуса, иногда – горького, иногда – невыносимо сладкого. Кровь той женщины все еще ласкала глотку, словно дикий мед.
Отец Тень, я что, рехнулся? 
Он осмотрелся кругом. Мертвые оул’даны, мертвые лошади. Воины эдур, клинки влажные, с них капает. И вороны уже слетаются на пир.
– Наместник, вы не ранены?
Брол вытер с лица кровь и покачал головой:
– Играть построение! Мы отправляемся на поле битвы, чтобы убить еще врагов. Чтобы всех поубивать!
– Есть!

Полуослепший от грязи Масарк сделал несколько неверных шагов и понял, что рядом прямо сейчас никого нет. Где Красная Маска? Жив ли он? Ответить было невозможно. Зажав рукой бок – острие меча прокололо там кожаный доспех, между пальцев сочилась кровь, – молодой ренфайяр заковылял через грязь к платформе – однако с востока враг уже оказался от нее совсем близко, а наверху никого не было.
Неважно.
Единственное, что ему сейчас хотелось – вырваться из грязи, забраться на деревянный настил. Слишком много товарищей исчезло у него на глазах в глубоком влажном иле, и это пробудило в нем жуткие воспоминания о погребении заживо – в ночь собственной смерти, когда его мозга коснулось безумие. Нет, он не упадет, не утонет, не погрузится во мрак, заполняющий глаза и рот.
Его сжигало пламя неверия. Красная Маска, их великий вождь, который вернулся, который обещал оул’данам победу, избавление от летерийских захватчиков – подвел их. Теперь мы умрем. Весь народ. Наша земля, эти бескрайние равнины, забудет даже эхо наших жизней. Мы уходим навсегда. 
В это было невозможно поверить.
Однако это истина. 
Красная Маска, ты нас погубил. 
Он добрался до края платформы, ухватился за нее свободной рукой – той, в которой должно быть оружие. Он его что, потерял?
Сзади раздался нечеловеческий вопль, Масарк успел наполовину обернуться, чтобы увидеть под краем шлема серое искаженное лицо, сверкающее глазами сквозь слои потрескавшейся грязи.
В груди у Масарка вспыхнул огонь, он почувствовал, что поднимается вверх, что его толкает эфес меча и скользящий сквозь него поток раскаленного железа, рухнул на спину – на доски платформы, летериец вскарабкался следом, топая, чтобы сбить грязь с сапог, и не переставая давить мечом, который уже не мог идти дальше, глубже, поскольку вышел у Масарка из спины и глубоко зарылся в дерево. Усевшись на ренфайяра, летериец, оскалив зубы в разводах грязи и глядя Масарку прямо в глаза, принялся вытягивать меч.
Он что-то говорит, понял оул’данец, повторяет раз за разом на своем гнусном летерийском. Масарк сосредоточился – надо понять, что говорит ему этот человек, который его убивает.
Однако мир уже угасал, слишком, слишком быстро…
Но нет, я услышал тебя, солдат. Услышал, и да, я понял… 
Летериец смотрел, как из глаз юного оул’данского ублюдка вытекает жизнь. И хотя его собственный рот был оскален, словно в радостной ухмылке, хотя его собственные глаза были широко открыты и сверкали, слова все рвались и рвались наружу в безостановочном заклинании:
– Жить, умоляю, жить, умоляю, жить …

В семидесяти шагах оттуда Красная Маска вскарабкался на спину своего коня – одного из немногих оставшихся – и резко натянул поводья, заставив его развернуться. Кнут он потерял, однако топор с лезвиями в форме полумесяцев, иззубренный, заляпанный кровью, держал в руке.
Боги, он стольких уже успел убить, стольких успел – и столько еще оставалось. Он это знал, чувствовал, жаждал этого. В бока коню ударили каблуки, конь рванулся вперед, разбрызгивая копытами грязь. Скакать – безумие, но это единственный выбор, другого нет.
Тысячи летерийцев уже убиты, но их еще резать и резать. Включая саму Биватт, да – он объезжал сейчас бурлящую человеческую массу с восточной стороны, далеко обходя загибающийся фланг летерийского окружения – это все неважно, его воины прорвутся! Расшвыряют ублюдков, разорвут их редкие цепи.
Красная Маска еще вернется – когда разделается с Биватт, разумеется, – чтобы тоже принять участие в бойне, и о да, вот и его к’чейн че’малли громыхают, спеша к нему присоединиться. Все вместе, втроем, они ударят в бок летерийской армии, словно огромный меч. Раз за разом, убивая всех, кто встанет на пути.
Справа приближается Саг’Чурок – только взгляните, как он вздымает в нетерпении свои огромные руки-мечи! А Гунт Мах сворачивает, чтобы зайти изнутри, оказаться между Красной Маской и надвигающейся цепочкой легкой пехоты со своими жалкими копьями. Гунт Мах прихрамывает, однако поразившее ее копье выпало, или она нашла способ его выдернуть. А боли зверюги не чувствуют.
Они уже почти совсем рядом, здесь, снова с ним – ведь они его избрали!
Победа сегодня за нами! Победа! 
Саг’Чурок уже совсем близко, он поравнялся с лошадью Красной Маски, и тот увидел, как рептилия поворачивает голову и смотрит на него. Эти его глаза – холодные, до жути пустые…
Меч, размытый от стремительности движения, ударил лошадь спереди, в шею над ключицами. Удар был нанесен с такой силой и яростью, что лезвие прошло насквозь и звучно ударилось в деревянную луку седла. Красную Маску вышибло из него, он перелетел через конский круп, а обезглавленная лошадь пробежала еще несколько шагов, потом ее повело в сторону, и она рухнула на бок.
Он ударился плечом в грязь, заскользил, потом перекувыркнулся – и успел вскочить на ноги и выпрямиться в тот самый миг, когда Саг’Чурок ударил его вторым мечом чуть повыше колен. Хлынула кровь, он повалился на спину и понял, что таращится на собственные ноги, все еще стоящие глубоко в грязи.
Над ним нависла Гунт Мах, нога ее опустилась, когти сомкнулись вокруг его грудной клетки. Глубоко впились, затрещали ребра, Красная Маска снова взлетел в воздух – где его встретил один из мечей Саг’Чурока. Он прошел через правое плечо, рука – все еще сжимающая боевой топор – отлетела в сторону.
Красная Маска снова рухнул наземь – уже мертвым.

В трех сотнях шагов к востоку Ток, привстав в стременах и не обращая внимания на исходящие от Торанта крики ужаса, смотрел, как к’чейн че’малли снова подбегают к тому, что осталось от Красной Маски. Женская особь легонько пнула тело и отступила.
В следующий миг оба создания затопали прочь, на северо-восток, нагнув головы и вытянув хвосты горизонтально, словно копья.
– Он их подвел, – прошептал Ток. Какая еще могла быть причина? Хотя, возможно, целое множество причин. К’чейн че’маллей окружала тайна, развеять которую, кроме Красной Маски, никто бы не смог. Тайна их присутствия здесь, этого загадочного союза – который только что подошел к концу. Потому что он их подвел. 
Дрожь, вызванная шоком, внезапностью, с которой произошла казнь, никак не отступала.
Перед ним последние окруженные оул’даны – которых оставалось всего несколько сотен – ложились сейчас один за другим в разверстую грязь собственного кладбища.
От побоища отделились два десятка легких пехотинцев и двинулись к ним – они заметили тех, кто еще остался. Тока Анастера на лошади. Торанта. И двадцать с чем-то детей, оказавшихся недостаточно взрослыми, чтобы умереть с оружием в руках, – так что теперь им придется умереть просто так.
Все еще не обращая внимания на вопли Торанта, Ток развернулся в седле, в мыслях уже готовый убить детей собственноручно, – по крайней мере, он это сделает быстро, а глаза каждому прикроет ладонью. Вместо этого он увидел на юго-востоке странную колышущуюся полосу. Бхедерины?
Нет. Это войско. 
Прищурив единственный глаз, он смотрел, как полоса приближается, – да, они направляются именно сюда. Это не летерийцы, я не вижу их знамен, ни одного. Нет, не летерийцы. 
Ток снова обернулся на солдат, которые перешли на бег. Однако им оставалось не меньше сотни шагов.
Еще один взгляд – на сбившихся в кучку детей, некоторые молчат, другие всхлипывают, – и он быстро отвязал от седла кожаный мешок со стихами. Крикнув «Торант!», он швырнул сумку воину – тот ее поймал, глаза на прыщавом, покрытым подтеками грязи и слез лице широко раскрыты от недоумения. Ток махнул рукой в сторону полосы вдали:
– Видишь? Это армия – и не летерийская. Говорили ведь что-то там про Болкандо и союзников? Да слушай же меня, Торант, будь ты проклят! Ты один остался – и еще дети. Забирай их, Торант, забирай, и, если у твоего народа остался еще хотя бы один дух-хранитель, оул’даны будут жить. Ты меня понял?
– Но…
– Торант, да двигай ты уже, чтоб тебя!
Ток Анастер, мезлан, последний из Серых Клинков Элингарта, вытащил лук и наложил на жилу тетивы первую из стрел с кремневым наконечником.
– Я выиграю для тебя немного времени, но двигай же – немедленно !
Обмотав поводья вокруг луки седла, наклонившись вперед и сжав бока лошади ногами, он поскакал – на летерийских пехотинцев.
Лошадь распласталась в галопе, из-под копыт летела грязь. Худов дух, непросто мне придется. 
В пятидесяти шагах от солдат он привстал на стременах и принялся выпускать стрелу за стрелой.

Морское дно, по которому Торант уводил детей, слегка поднималось в ту сторону, где было войско, масса темных силуэтов придвигалась к ним все ближе и ближе. Не было ни знамен, ни других признаков, по которым можно было догадаться, кто это такие, однако Торант обратил внимание, что они не маршируют строем. Просто толпа – так двигались бы сами оул’даны, или, например, враждебные им племена ак’рин или д’рхасилхани с южных равнин.
Если войско принадлежит одному из племен, Торант, вероятно, ведет детей навстречу гибели. Это неважно, так и так умирать. 
Он сделал еще десяток шагов по грязи, потом остановился, дети сбились в кучку вокруг него. Положив ладонь ребенку на макушку, Торант обернулся.
Хотя бы этого Ток Анастер заслужил. Свидетеля. Торант не верил, что в чужаке еще сохранилось мужество. Получается, он ошибался.

Лошади все это не нравилось. Току тоже. Когда-то он был солдатом, но это время уже миновало. Тогда он был молод – чувствовал себя молодым, – и это чувство питало пылавший в душе огонь. Даже когда раскаленный осколок камня лишил его внешней привлекательности – не говоря уже про глаз, – этого оказалось недостаточно, чтобы он перестал ощущать собственную неуязвимость.
Плен в Домине все изменил. То, как раз за разом ему калечили плоть и кости, мерзкая магия, которой его раз за разом исцеляли, окостенение, в которое впала его душа, когда даже собственные крики казались ему музыкой, забрали с собой верования юности, унесли так далеко, что даже в ностальгических мечтах ему вспоминались лишь муки.
Когда он вернулся к жизни в новом теле, казалось, вместе с этим наступит и новая жизнь. Однако внутри он оставался все тем же Током Младшим. Который когда-то был солдатом, но это время миновало.
Жизнь среди Серых Клинков ничего не изменила. Они отправились сюда, в эту страну, следуя зову Волков, одаривших их неясными видениями, смутными пророчествами, родившимися в невнятных снах: где-то здесь их ожидала великая война – битва, где они очень, крайне нужны.
Оказалось, что это вовсе не битва рука об руку с оул’данами.
Ошибка, оказавшаяся смертельной. Не те союзники. Не та война.
Ток никогда не доверял богам. Ни одному. Если разобраться, список тех, кому он доверяет, оказался после всего, через что довелось пройти, до крайности куцым.
Рваная Снасть. Ганос Паран. Остряк. 
Тлен. 
Волшебница, капитан без особых талантов, охранник каравана, да еще треклятый т’лан имасс.
Вот бы они сейчас были рядом.
Лошадь двигалась медленно, тяжко, оскальзываясь. Изо всех сил сжав коленями ее плечи, Ток посылал в пехотинцев стрелу за стрелой – хотя и знал, что дело это напрасное. Он почти ничего не видел, болтаясь над седлом лошади, которая сама едва удерживалась на ногах, вздымая вокруг себя тучи грязи.
Приблизившись, он услышал вопли. Оставалось всего две стрелы. Он натянул тетиву, привстал в стременах еще выше…
И с изумлением обнаружил, что его стрелы не прошли мимо. Ни одна. Он уложил восьмерых летерийцев.
Девятая стрела, шипя, унеслась прочь и ударила солдата в лоб, каменный наконечник прошел сначала сквозь бронзу, потом – сквозь кость.
Последняя стрела. 
Боги… 
Он оказался в самой гуще летерийцев. Почти в упор выпустил последнюю стрелу в грудь женщине.
В левую ногу ударило копье, острие прошло насквозь и процарапало лошадь по шкуре. Животное с диким ржанием рванулось вперед…
Ток, отшвырнув лук, вырвал из ножен скимитар – проклятье, что ж я щит-то не захватил?  – и принялся размахивать им в обе стороны, отражая выпады копий.
Лошадь прорвалась сквозь нападавших. И была готова устремиться вперед, к строю летерийцев, до которого оставалось две сотни шагов, но Ток ухватил поводья и заставил ее развернуться.
Обнаружив прямо перед собой бегущих на него солдат – около десятка.
В лошадь ударило два копья – одно скользнуло по лопатке, другое вошло глубоко в живот.
Жалобно визжа, лошадь пошатнулась и упала на бок – задние ноги уже запутались в выпавших кишках, каждый отчаянный удар копыт вытягивал из брюха все больше и больше. Ток, не успевший опуститься в седло, сумел оттолкнуться, не оказаться под животным.
И заскользил по жиже, пытаясь подняться.
Копье ударило его в правое бедро, выдернув из грязи и опрокинув на спину.
Он рубанул по копью. Древко разлетелось, прижимающая к земле сила исчезла.
Вслепую отмахиваясь скимитаром, Ток сумел встать. По обеим ногам струилась кровь.
Очередная атака. Отбив удар копья, Ток, пригнувшись, прыгнул вперед и обрушил скимитар на шею солдата.
В спину ударило острие, толкнуло вперед.
На короткий меч, скользнувший между ребер и надвое разрубивший сердце.
Ток Анастер рухнул на колени, испустил последний вздох и упал бы лицом в грязь, однако ухватившая его рука не пустила. Перед единственным глазом сверкнул кинжал. Челюсть вдруг обожгло…

Торант смотрел, как летерийский пехотинец срезает лицо Тока Анастера. Еще один трофей. Движения быстрые, хорошо отработанные, затем солдат оттолкнул жертву, и кровавая рана, прежде бывшая лицом Тока, плюхнулась в грязь.
Дети громко плакали, и да, он уже понял – оставшись здесь, чтобы наблюдать, он и их, похоже, обрек летерийским кинжалам. Однако, может быть, еще не…
Торант обернулся…
И увидел рядом чужаков.
Это оказались не ак’рин.
Не д’рхасилхани.
Таких он никогда не встречал.
Кланы белолицых баргастов приблизились к бранному полю – битва как раз подходила к жуткому завершению. Кто в этой битве победил, кто проиграл, не имело для них никакого значения. Они намеревались перебить всех, кто остался.
В двух сотнях шагов перед нестройными рядами двигался авангард, укрытый струей Пути Телланн, который в этом месте, где под слоями ила вдоль древней береговой линии скрывались каменные орудия, гарпуны из кости, бивня и рога, корпуса долбленых каноэ, был особенно силен. Дальше, на морском дне, еще глубже в иле были погребены приношения. Шлифованные камни, переплетенные вместе оленьи рога, вымазанные охрой черепа животных – бесчисленные дары отступающему морю.
Для необычной силы Телланна здесь имелись и иные причины, но они из троих в авангарде были известны лишь одной, а та всегда предпочитала хранить свои секреты при себе.
Появившись из Пути, все трое застыли неподалеку от оул’данца и оул’данских детей. Они молча созерцали небывалый подвиг одинокого воина и его лошади. Те атаковали по грязи два десятка пехотинцев – от лошади такое требовало исключительной устойчивости. А от того, как воин, управляя лошадью с помощью одних лишь ног, выпускал стрелу за стрелой – и ни одна не миновала цели, – просто дух захватывало.
Воин – и его лошадь – пожертвовали собой, чтобы спасти вот этих последних оул’данов, и только это остановило сейчас руку Тлена, которого все белолицые баргасты – после трагической гибели Хумбролла Тора во время высадки – считали теперь своим военным вождем, невзирая на то, что он был вовсе не баргастом. А имассом. То, что он взял в жены дочь вождя, Хетан, несомненно, способствовало его возвышению; но гораздо больше значили личные качества самого Тлена.
Его мудрость. Его сила воли.
Радость жизни, что сияла в его глазах. И мстительный огонь, который был готов вспыхнуть на ее месте – который пылал прямо сейчас, когда он наконец решил, что настало подходящее время, время расплатиться за все.
За Серых Клинков.
Расплатиться с предателями.
Расплатиться с убийцами.
Если бы не мужественный воин и его храбрая лошадь, Тлен убил бы оул’данов на месте. Юнца с пятнистым лицом. Вымазанных грязью детишек вокруг него. Быть может, он еще так и поступит.
В глубине души Хетан все это понимала: она знала своего мужа. И, обнажи он свой кремневый меч, она и не пыталась бы его останавливать.
Белолицые слишком долго скрывались. Высылаемые на восток разведывательные партии давно уже сообщили им все, что нужно – какой путь им следует избрать, в какое путешествие вскоре предстоит отправиться. Здесь их удерживала лишь жажда мести. И поразительное, неистощимое терпение Тлена.
Изнутри Телланна баргасты наблюдали всю войну, все затянувшееся противостояние, начавшееся, когда на западе собрались две огромные армии.
Они не успели вовремя, чтобы спасти Серых Клинков, однако Хетан помнила, как вместе с мужем стояла на поле битвы, где пал весь отряд. Она видела степных волков, увлеченных отвратительным делом – они извлекали человеческие сердца. В знак почести? Неизвестно – животные сразу же убегали, унося драгоценную добычу. Брошенных на произвол судьбы солдат перебили с особой жестокостью, срезав лица. Никого из павших не удалось опознать, и это нанесло Тлену самую глубокую из ран. Он потерял здесь друга.
Предательство.
Убийство.
В душе Тлена нет места милосердию. Ни к оул’данам. Ни к оказавшейся столь далеко от дома летерийской армии.
Сейчас они стояли и ясно видели, как падают последние оул’даны, как издыхают в грязи их боевые псы. Слышали ликующий рев летерийцев – в то время как увидевшие баргастов пехотинцы торопливо возвращались к своим.
Вглядываясь в огромное, превратившееся в сплошное месиво поле боя, Хетан произнесла:
– Не разберу, где одни, где другие.

Торант вытаращил глаза, не зная, что думать. Обе женщины, по правую и левую руку единственного мужчины, его пугали. Та, которая только что заговорила – на каком-то нечеловеческом чужестранном наречии, – казалась ожившим кошмаром созревающего подростка. Опасная и чувственная, под ее кровожадным взором Торрент, казалось, потерял способность дышать – а вместе с этим и всю храбрость. Всю мужественность.
У другой, темнокожей, низенькой, но очень стройной, на плечах была шкура пантеры. Казалось, что синевато-черный отблеск меха отражается в самой глубине ее глаз под тяжелыми надбровными дугами. Колдунья, конечно же, ведьма. Из самых зловредных.
Мужчина приходился ей сородичем – сходство безошибочно прослеживалось как в чертах лица, так и в росте, в кривоватых ногах. И как бы его ни пугали обе женщины, непроницаемое выражение на лице воина обожгло душу оул’данца словно морозом.
Высокая женщина с полосами белой краски на лице перевела взгляд на Торанта и сказала на торговом наречии, слегка запинаясь:
– Ты все еще жив. Благодаря жертве того конника. Однако, – она кивнула на дикаря с кремневым мечом, – он еще не решил. Ты меня понимаешь?
Торант кивнул.
Мужчина что-то сказал, белолицая женщина отвела взгляд и сощурила глаза. Потом обратила внимание на сумку, которую Торант все еще держал за ремешок в левой руке. Показала на нее пальцем:
– Что у тебя там?
Оул’данец недоуменно моргнул, глянул на сумку. Пожав плечами, отбросил ее в сторону.
– Записи. Он все время рисовал слова, будто баба. Я думал, что он трус, но он не был трусом. Нет, не был.
– Записи?
Торант обнаружил, что щеки его мокры от слез. Он вытер их рукой.
– Тот воин на коне, – объяснил он. – Мезлан.

Хетан увидела, как при звуке этого слова голова ее мужа начала медленно поворачиваться, как его глаза уставились на оул’данского воина, увидела, как выражение лица мужа меняется по мере того, как он шаг за шагом начинает осознавать, что скрывается за услышанным, и как наконец оно искажается в дикой гримасе, когда он, издав дикий вопль, закрыл его обеими руками и упал на колени.
Она тут же оказалась рядом и прижала его голову к своему животу, а он, издав еще один пронзительный крик, принялся царапать себе лицо.
Оул’данец смотрел на все это как громом пораженный.
Из рядов позади к ним бросились воины-баргасты, обнажив старинные кривые мечи с одним лезвием – те, что помоложе, Тлен любил их больше остальных и считал все равно что собственными детьми. С пораженными, перепуганными лицами они стали окружать Тлена.
Хетан рукой сделала им знак остановиться.
Сейчас рядом с ними стояла, поглубже завернувшись в шкуру пантеры, лишь Килава Онасс. Сестра ее мужа, в сердце которой заключено было больше горестей и потерь, чем Хетан могла уразуметь, которая плакала каждый вечер, словно для нее это был некий связанный с закатом ритуал. Которая уходила по ночам из лагеря и пела песни без слов, обращенные к небесам, – и айи вторили ей погребальным, исполненным печали воем.
Она стояла сейчас рядом с братом. Но не протянула к нему руку, даже не удостоила его сочувственным взглядом. Нет, она вглядывалась в летерийскую армию.
– Они готовятся нас встретить, – сказала она. – Тисте эдур на подходе. Кавалерия ждет вдоль старой береговой линии. Онос Тулан, мы теряем время. Ты знаешь, что скоро мне придется вас покинуть. Очень скоро.
Тлен высвободился из объятий Хетан. Не говоря ни слова, встал, потом пошел.
Туда, где пал его друг.
Оул’данский воин сделал полшага ему наперерез.
– Нет! – вскричал он, умоляюще глядя на Хетан. – Ему нельзя! Мезлан – он же был его другом? Ему туда нельзя!
Тлен шел.
– Умоляю! Ему лицо срезали! 
Хетан дернулась от боли.
– Он видел, – еле выговорила она.
И тут Тлен остановился и, обернувшись, поймал взглядом глаза Хетан.
– Любовь моя, – произнес он хрипло, – я не понимаю.
Все, что она смогла сделать, – покачать головой.
– Они его предали, – продолжал Тлен. – И все равно. Сегодня. Он поскакал навстречу врагу.
– Чтобы спасти их детей, – подтвердила Хетан. – Да.
– Я не понимаю.
– Ты много рассказывал мне о своем друге, муж мой. О Токе Младшем. О том, что он был человеком чести. Ответь мне, муж мой: разве он мог поступить иначе?
Она смотрела на возлюбленного, и сердце ее готово было разорваться. Эти имассы – они никогда не умели скрывать своих чувств. У них не было того притворства, тех масок, которыми, к несчастью, одарены все остальные, включая ее баргастов. У них не было должного самообладания, самоконтроля, и любое горе ранило их душу сильнее, чем Хетан могла вообразить. И с любовью у них все так же, как с горем. И с дружбой. И, увы, с преданностью. 
– Они остались живы, – сказал наконец Тлен.
Она кивнула.
Ее муж повернулся и продолжил свое мучительное шествие.
Килава нетерпеливо фыркнула.
Хетан подошла к кожаной сумке, отброшенной оул’данским воином. Подняла, перекинула через плечо.
– Килава, – сказала она. – Заклинательница костей. Веди баргастов в битву. Я останусь с мужем.
– Они меня не…
– Не говори ерунды. Они послушаются – даже если из одного лишь страха. К тому же чем раньше они закончат побоище, тем скорей ты сможешь с нами расстаться.
Килава вдруг улыбнулась, обнажив клыки, как у пантеры.
Хетан пробрало холодом. Хвала духам, что ты улыбаешься так редко, Килава. 

Атри-преда Биватт дала своим войскам приказ покинуть дно моря. Вернуться на более твердую почву. Их сегодняшний триумф оказался омрачен привкусом страха. Еще одна армия, будь она проклята, и очевидно, что она намерена вступить в бой с ее собственной – измотанной и понесшей потери. Однако она позволила себе лишь несколько мгновений, чтобы молча гневаться на несправедливость, после чего заставила себя вспомнить об ответственности, которую накладывает должность командующего.
Они будут сражаться храбро и с честью, хотя варварское войско продолжало прибывать в численности и становилось все ясней, что никакой надежды нет. Семьдесят тысяч, если не больше. Те, кто высадился на северном побережье, а еще, быть может, союзники Болкандо, о чем ходили упорные слухи. Снова вернулись на север – вот только зачем? Чтобы прийти на помощь оул’данам? В таком случае они опоздали. Биватт выполнила то, что намеревалась сделать; то, что ей приказали. Оул’даны уничтожены.
Семьдесят тысяч или все двести. Биватт и ее армия обречены. Хотя, конечно, в общей картине такие вещи никогда ничего не меняли. Летерийская империя отбросит и этих захватчиков. Если же отбросить не удастся, подкупит, чтобы они отложились от Болкандо; более того, обратит их в собственных союзников, чтобы всем вместе убийственной волной обрушиться на приграничное королевство.
Внезапно она поняла, что, может быть, в этом и заключается решение… Она повертела головой и увидела одного из своих финаддов. Подошла поближе.
– Финадд, подготовьте депутацию. Мы попытаемся вступить в переговоры с этим новым врагом.
– Слушаюсь!
Офицер кинулся выполнять приказ.
– Атри-преда!
Биватт обернулась – к ней подходил Брол Хандар. На имперского правителя наместник был сейчас совсем не похож. Весь в кровавых пятнах, а рука, сжимающая меч, целиком покрыта засохшей кровью.
– Похоже, мы все-таки не опоздали, – заметил он.
– Это не оул’даны, наместник.
– Я и сам прекрасно вижу. И вижу также, что и вы, атри-преда, и я сам сегодня умрем. – Он сделал паузу, потом выдавил из себя смешок: – Помните, атри-преда, вы предупреждали, что Летур Аникт хочет меня убить. Однако я прошел весь этот путь вместе с вами и вашей армией…
– Наместник, – перебила она, – в моем войске было десять посланных Летуром Аниктом убийц. Все они мертвы.
Его глаза медленно расширились.
– Вы не замечали зачастую рядом с собой одного рослого солдата? – продолжала Биватт. – Я поставила перед ним задачу позаботиться, чтобы вы остались живы, и он мой приказ выполнил. К сожалению, наместник, я подозреваю, что теперь не поможет и он. – Разве что у меня получится договориться. 
Она бросила еще один взгляд на надвигающегося противника. Тот сейчас разворачивал знамена. Всего несколько, и все одинаковые. Биватт прищурилась – ей мешало вечернее солнце.
Узнала знамена.
И вся похолодела внутри.
– Плохие новости.
– Атри-преда?
– Я узнаю эти знамена, наместник. Переговоров не будет. Шансов на капитуляцию тоже.
– Это те самые воины, – сказал, на мгновение задумавшись, Брол Хандар, – что воздвигали курганы.
– Да.
– Значит, они уже какое-то время за нами следовали.
– Во всяком случае, их разведчики, наместник. И дольше, чем вы думаете.
– Атри-преда.
Обернувшись к нему, она вгляделась в его посерьезневшее лицо.
– Да, наместник?
– Желаю вам умереть достойно.
– Я именно так и намерена поступить. И вам того же. Умрите достойно, Брол Хандар.

Брол отошел от нее в сторону, двинулся через редкий строй солдат, выискивая глазами одного вполне конкретного. Высокий, лицо доброе, теперь еще и заляпано грязью.
Встретившись с ним глазами, тисте эдур ответил на непринужденную улыбку своей собственной.
– Наместник, я вижу, вам сегодня скучать не пришлось.
– Вижу, что тебе тоже, – ответил Брол. – Похоже, скучать и дальше не придется.
– Да, но я вот что скажу – у меня есть повод для радости. Под ногами наконец-то твердая почва.
Наместник хотел просто поблагодарить солдата за то, что все еще жив. Вместо этого он надолго умолк.
Солдат потер лицо и сказал:
– Наместник, я уверен – ваши арапаи ждут вас. Видите, противник уже готовится.
Именно этого Брол Хандар и ожидал.
– Мои арапаи вполне справятся и без меня, летериец. Я предпочел бы попросить тебя еще об одном одолжении.
– Спрашивайте, наместник.
– Не окажешь ли мне честь сражаться рядом с тобой? До тех пор, пока мы оба не умрем.
Глаза солдата чуть расширились от удивления, и тут же на лицо его вернулась прежняя улыбка:
– Выбирайте, где встать, наместник. Справа или слева?
Брол Хандар встал по левую руку. Будет ли он сам прикрыт слева, его не волновало.
В этом имелось какое-то удовлетворение.

Тем временем вся северная половина Дрена была охвачена беспорядками, и можно было ожидать, что к вечеру хаос перекинется и на южную, более зажиточную часть города.
Венитт Сатад, попросивший и получивший срочную аудиенцию с управителем Летуром Аниктом – который встретил его, стоя перед собственной конторкой, его круглое бледное лицо было покрыто потом, а в глазах слуга разглядел своего рода изумление пополам с глубокой тревогой, – приближался к нему, не торопясь и не медля. Походкой человека, у которого есть одно вполне определенное дело.
Он заметил, как Летур Аникт вздрогнул, внезапно увидев все в ином свете, но хода не замедлил.
И вогнал свой кинжал сквозь левый глаз управителя глубоко в мозг.
Под весом падающего Летура Аникта оружие высвободилось само.
Венитт Сатад, наклонившись, вытер кинжал о шелковый халат управителя; потом выпрямился и направился к дверям, чтобы покинуть помещение.
У Летура Аникта оставалась жена. Дети. Была охрана, но о ней уже позаботился Орбин Правдолов.
Венитт Сатад собирался разобраться с наследниками.
Сейчас он действовал не как агент Свободного попечительства. В настоящий момент он был должником.
С которого достаточно.

Хетан оставила мужа на коленях рядом с телом Тока Младшего. Больше она ничего не могла для него сделать, и вины ее в этом не было. Горе имасса было подобно бездонному колодцу, такому, что способен схватить ничего не подозревающую жертву и швырнуть вниз, в нескончаемую тьму.
Однажды, уже давно, Тлен стоял перед своим другом, и друг не узнал его, что для имасса – снова, после многих и многих тысячелетий, ставшего смертным – послужило своего рода забавой, той шутовской ее разновидностью, когда настоящая радость заключается в том, чтобы в конце концов раскрыть правду.
Тлен, в своем нечеловеческом терпении, ждал возможности раскрыть правду очень долго. Как выяснилось, слишком долго. Друг его умер, так ничего и не узнав. А шутовство нанесло ее мужу такую рану, от которой он, подозревала Хетан, быть может, уже никогда не оправится.
Так что, понимала она в глубине души, этот и без того трагический день, возможно, принесет новые потери. Жена потеряет мужа. Две дочери – приемного отца, а сын – родного.
Она подошла туда, где расположилась, наблюдая за битвой, Килава Онасс. С ее стороны было весьма милосердно не обращаться в свою форму одиночницы и дать вместо этого кланам белолицых баргастов свободу делать то, что у них получалось лучше всего: со всей возможной дикостью убивать направо и налево.
Хетан увидела, что Килава стоит там, где пал одинокий всадник – убитый, как она отметила, оружием к’чейн че’маллей. Типичное для них жестокое убийство, пробудившее в ней память о том дне, когда она сама стояла перед этими созданиями, – память, пронизанную горем, поскольку в тот день пал ее брат.
Килава не обращала внимания на тело без ног и одной руки, валяющееся в десяти шагах слева от нее, однако в Хетан оно неожиданно пробудило любопытство.
– Сестра, – обратилась она к Килаве, намеренно используя тот титул, которого та более всего терпеть не могла, – посмотри – на нем маска. Не та ли эта маска, которую носил вождь оул’данов?
– Надо полагать, – ответила Килава, – раз уж его звали Красной Маской.
– Что ж, – сказала Хетан, подходя к трупу, – он и одет как оул’данец.
– Однако убит к’чейн че’маллями.
– Да, я заметила. И все же… – Она присела на корточках, вгляделась в странную маску, в мелкие, покрытые брызгами грязи чешуйки. – Эта маска, Килава, сделана из кожи к’чейн че’маллей, я готова в этом поклясться, хотя чешуя и необычно мелкая…
– Кожа с горла матроны, – подтвердила Килава.
Хетан оглянулась на нее.
– В самом деле?
Потом протянула руку и стянула маску. Надолго вгляделась в бледное лицо. Встала и отбросила маску в сторону:
– Ты права, это не Красная Маска.
– Почему ты так решила? – поинтересовалась Килава.
– Может, он и одет как оул’данец, но это летериец.

Худ, Высокий Король Смерти, Собиратель Мертвых, терпеливый господин, у которого душ было больше, чем он сам был способен сосчитать – возникни у него вдруг подобная прихоть, что было маловероятно, – стоял над телом и ждал.
К счастью, подобное внимание требовалось от него не так уж и часто. Однако время от времени сюда прибывали мертвецы, с которыми были связаны определенные… уникальности. И вновь прибывший был именно из таких.
Не в последнюю очередь потому, что на его душу – безуспешно – претендовали Волки, но еще и потому, что этот смертный раз за разом ухитрялся уходить от Худа, невзирая даже на то, что любому ясно и понятно, сколь прекрасны дары Властелина Смерти.
В исключительных случаях отдельные жизни также бывают… исключительными.
Примером мог бы послужить еще один прибывший совсем недавно. Быть простаком – вовсе не дар. Туман недопонимания не способен исцелить ран, нанесенных душе, которой было суждено почти до самого конца оставаться совершенно невинной.
Худ не имел к Клюву претензий за кровь на его руках. Он, однако, имел вполне конкретные претензии к бессердечным поступкам отца и матери Клюва.
Мало кто из смертных жрецов осознавал необходимость искупления, пусть даже они часто о нем разглагольствовали в своих проповедях о том, что все вокруг виновны – единственным результатом этого неявного вымогательства было лишь прибавление золота в храмовых сундуках.
Однако если кто-то действительно желал искупления, даже боги не могли ему отказать. С тем, кого звали Клювом, именно так и вышло.
А теперь – и с тем, кого звали Током Младшим.
– Проснись, – позвал Худ. – Вставай.
Ток Младший глубоко вздохнул – и подчинился.
Встал, пошатнулся, сощурился на врата, ожидающие обоих.
– Тьфу ты, – пробормотал Ток Младший, – тоже мне ворота.
– Мертвые, Ток Младший, видят лишь то, что способны увидеть. Совсем недавно эти врата сверкали чистотой и белизной.
– Что ж это была за бедная, бестолковая душа? У меня прямо-таки сердце по ней болит.
– Разумеется, болит. Пойдем. Не отставай.
Они направились к вратам.
– Ты так каждую душу встречаешь?
– Отнюдь не каждую.
– Ого. – Тут Ток остановился, вернее, хотел, однако ноги несли его вперед. – Обожди. Моя душа завещана Волкам.
– Слишком поздно. Твоя душа, Ток Младший, завещана мне. И уже давно.
– Серьезно? И какой же болван это сделал?
– Твой отец, – ответствовал Худ. – Который, в отличие от Дассема Ультора, остался мне верен.
– За что ты вознаградил его смертью? Ах ты, дерьмовый ублюдок…
– Тебе его еще дожидаться, Ток Младший.
– Он до сих пор жив?
– Смерть никогда не обманывает.
Ток Младший снова попробовал замедлить шаг.
– Худ, можно вопрос – пожалуйста.
Бог остановился и уставился на смертного сверху вниз.
– Худ, почему у меня по-прежнему один глаз?
Бог Смерти, Жнец Душ ничего не ответил. Его этот вопрос и самого беспокоил.
Проклятые Волки. 

Глава двадцать третья

Я видел печаль в лицо.
Она смотрела в сторону,
Поверх всех мостов,
Которые я миновал.
А их пролеты, столбы, арки
Хранят наши жизни, когда мы вспоминаем,
Что мы тогда думали,
Что мы тогда думали, что думаем.
Я видел лицо печали,
Но она всегда смотрит в сторону.
От ее слов я ослеп,
От ее взора оглох,
Я не понимаю, что она говорит,
Не знаю, слушаться ли ее
Или удариться в слезы.
Я видел ее лицо.
Она не говорит,
Не плачет,
Она меня не знает.
Я лишь камень в кладке
Моста, по которому она идет.

«Песнь о мостожогах» 
Ток Младший 

Давным-давно Онрак Разбитый совершил преступление. Чтобы признаться женщине в любви, он запечатлел ее образ на стене пещеры. В руках его, в его глазах было столько мастерства, что две души оказались навеки прикованы к камню. Его собственная… но это было его право, его выбор. Но та, другая, – о, как это было эгоистично, как жестоко с его стороны…
Сейчас он стоял перед другой каменной стеной, в иной пещере, и смотрел на рисунки, на изображения зверей, подчеркивающие каждый мускул, передающие каждое движение с истинностью и точностью, присущими настоящему гению. И посреди всех этих великолепных созданий, населяющих окружающий мир, неуклюжие фигурки из черточек, выделывающие коленца в жалком подобии танца – имассы. Лишенные жизни, как и предписывает закон. А он, Онрак Разбитый, похитивший некогда жизнь женщины, стоял и смотрел на них.
Тогда, давным-давно, во мраке заключения его посетила неизвестная, у которой были нежные руки и податливое тело. Ему так хотелось верить, что это была она, та, чью душу он похитил. Однако наверняка он знать уже не мог: все это было слишком давно, и воспоминания сделались уже не столько тем, что произошло, сколько тем, во что хотело верить сердце.
Но даже если это и была она, что ж, быть может, у нее попросту не было выбора. Жертва его преступления, неспособная противостоять его желанию. Разбив самого себя, он и ее уничтожил.
Он протянул руку и легонько прикоснулся к одному из рисунков. Ранаг, за которым гонится ай. В колеблющемся свете факела казалось, что оба животных движутся, что их мускулы сокращаются. Празднуя мир, где нет места сожалениям, имассы собираются в этой пещере плечом к плечу, голоса их вторят тяжкому ритму дыхания зверей, их пыхтению , в то время как другие имассы, в специально подобранных для этой цели гротах, бьют ладонями в барабаны из выдолбленного дерева и кожи, пока всю пещеру не заполнит громом топот копыт.
Мы – свидетели. Мы – глаза, навеки обреченные смотреть только наружу. Мы отрезаны от мира. В этом – основа нашего закона, нашего запрета. Мы изображаем себя неуклюжими, лишенными жизни, отдельными от остального. Когда-то мы тоже были животными, и мир не делился на мир снаружи и мир внутри. Мир был един, мы тоже были его плотью и кровью, такой же плотью, как трава, лишайники и листья. Кости наши ничем не отличались от древесины и камня. Мы были кровью, которая реками текла к морям и озерам. 
Мы поем свою печаль, свою потерю. 
Осознав, что такое смерть, мы сами себя выбросили из мира. 
Осознав красоту, мы стали уродливы. 
Мы страдаем не так, как звери, – поскольку, конечно, страдают и они. Мы страдаем, вспоминая о том, что было до страданий, и рана от этого лишь глубже, боль лишь острей. Никакому зверю такая боль недоступна. 
Так пойте же, братья! Пойте, сестры! В свете факела, вольно отражающегося от стен нашего сознания – от стен пещеры внутри нас, – узрите все лики печали. Лица всех, кто умер и нас покинул. Пойте свое горе, пока звери не обратятся в бегство. 
Онрак Разбитый почувствовал, что по щекам текут слезы, и в сердцах обозвал себя сентиментальным придурком.
Позади него молча стоял Трулл Сэнгар. Конечно же, чтобы поддержать бестолкового имасса, он не проявляет ни малейшего нетерпения. Онрак знал, что он будет просто ждать, сколько потребуется. Пока Онрак не очухается наконец от теней мрачного прошлого, не вернется в настоящее, к дарам, которые оно предлагает. Будет ждать и ждать…
– Тот, кто нарисовал этих зверей, – настоящий мастер.
Имасс, который все еще стоял лицом к каменной стене и спиной к тисте эдуру, понял, что улыбается. То есть даже здесь и сейчас я не могу отказаться от своих дурацких фантазий, столь же лестных, сколь и бессмысленных. 
– Да, Трулл Сэнгар. Истинный талант. Такое мастерство передается по наследству, и в каждом поколении имеется шанс, что оно воистину… расцветет. Как вот тут.
– Художник здесь, среди этих кланов? Или все было нарисовано кем-то другим и давным-давно?
– Художника, – сказал Онрак, – зовут Улшун Прал.
– И за такой талант его и сделали вождем?
Нет. Только не это. 
– Этот талант, – ответил имасс, – есть его величайшая слабость.
– Он рисует лучше тебя, Онрак?
Имасс наконец обернулся, но улыбка его уже несколько закаменела.
– Я вижу кое-какие недостатки. Признаки нетерпения. Эмоций столь же диких и буйных, что и звери, которых он рисует. И еще, мне кажется, я вижу знаки того таланта, который он утерял и еще не успел восстановить.
– Как же можно утерять подобный талант?
– Умирая – чтобы вернуться.
– Онрак, – в голосе Трулла появилась новая нотка, серьезность, заставившая Онрака забеспокоиться, – я разговаривал со здешними имассами. Многими, включая самого Улшуна. Я не думаю, что они когда-либо умирали. Не думаю, что они тоже когда-то были т’лан, но это забылось в череде бесчисленных поколений.
– Да, они говорят, что были среди тех, кто не присоединился к Ритуалу. Только это, Трулл Сэнгар, невозможно. Они могут быть лишь призраками, воплощенными чьей-то волей, и удерживает их лишь безвременье Врат в глубине этой пещеры. Друг мой, они ничего о себе не знают. – Тут он запнулся. Да так ли это? 
– Улшун Прал говорит, что помнит собственную мать. И что она до сих пор жива. Хотя сейчас и не с ними.
– Улшуну Пралу сто тысяч лет, Трулл Сэнгар. Если не больше. То, что он якобы помнит, – заблуждение, ложь.
– Я в это больше не верю. Думаю, тайна глубже, чем может показаться любому из нас.
– Пойдем дальше, – сказал Онрак. – Я все-таки хотел бы взглянуть на Врата.
И они покинули грот со зверями на стене.

Трулла переполняло беспокойство. В душе его друга что-то пробудилось – от рисунков на стене, – и вкус у пробудившегося оказался горьким. Он видел это в очертаниях спины Онрака, в его плечах – они словно начали проседать. Под тяжестью какой-то древней ноши. И Трулл, увидев это, заставил себя заговорить, прервать молчание, прежде чем Онрак сам себя раздавит.
Да. Рисунки. Его преступление. Будешь ли ты снова улыбаться, Онрак? Не той улыбкой, которой ты одарил меня только что, обернувшись – кривой, полной печали, – но той, которую я так полюбил с тех пор, как мы пришли в этот край. 
– Онрак.
– Да?
– Понимаем ли мы, чего именно ждем? Пусть даже угрозы приближаются. Но откуда – из этих Врат? Или со стороны холмов за пределами лагеря? И уверены ли мы, что этим имассам действительно что-то угрожает?
– Готовься, Трулл Сэнгар. Угрозы приближаются… отовсюду.
– Тогда, быть может, нам следует вернуться к Улшуну Пралу?
– С ним Руд Элаль. У нас еще есть время… взглянуть на Врата.
Почти сразу же они оказались перед огромным, казалось, что до бесконечности, залом пещеры и застыли у самого входа.
Не одни Врата. Много. 
И все беззвучно пылают яростным огнем.
– Онрак, – сказал Трулл, снимая с плеча копье, – тебе нужно вернуться к Руду Элалю и рассказать, что мы увидели, – он описывал нам совсем другое.
Онрак указал на кучу камней в середине зала:
– Она не смогла. Этот край умирает, Трулл Сэнгар. А когда он умрет…
Оба замолчали. Потом Онрак добавил:
– Я сразу же вернусь, друг мой, – лучше, если против того, что может явиться, ты будешь не в одиночестве.
– Я буду тебя ждать, – ответил Трулл Сэнгар. – Поэтому… поторопись.

В сорока с чем-то шагах от лагеря поднимался небольшой холмик, своей изогнутой формой напоминавший атолл, особенно если исходить из того, что равнина была некогда морским дном, – а это, заметил про себя Вал, шагая по песку, из которого тут и там торчали осколки раковин, предположение вполне разумное. Достигнув вытянутого гребня, он положил свой огромный арбалет рядом с глыбой выбеленного солнцем известняка, потом подошел ближе к тому месту, где, скрестив ноги, сидел Быстрый Бен и глядел на холмы в двух тысячах шагов к югу.
– Ты тут медитируешь или что?
– Если я медитирую, – огрызнулся чародей, – считай, что ты только что все испортил и, быть может, обрек нас на смерть.
– Хватит уже выделываться, Бен, – сказал Вал, плюхаясь на мелкие камушки рядом с ним. – Ты даже ковыряние в собственном носу превращаешь в какой-то, Худ его, ритуал, скоро я уже вообще знать не буду, можно с тобой разговаривать или нельзя.
– Раз такое дело, просто не разговаривай со мной, и все, обоим лучше будет.
– Змей позорный.
– Сам ты лысый урод.
Некоторое время они посидели, дружелюбно помалкивая, потом Вал протянул руку и поднял осколок темно-бурого кремня. Стал всматриваться в зазубренный край.
– И чем это ты сейчас занят? – поинтересовался Быстрый Бен.
– Размышляю.
– Раз-мыш-ля-ю, – передразнил его Быстрый Бен, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону на каждом слоге.
– Я тебе могу этой штукой глотку перерезать. Одним движением.
– Никогда-то мы один другого на дух не переносили, так ведь? Боги, поверить ведь невозможно, что мы обнимались да еще друг дружку по спинам хлопали – совсем недавно, помню еще, рядом та речушка…
– Ручеек.
– Источник.
– Родник.
– Да ладно, Вал, давай уже, режь мне глотку.
Сапер отбросил кусок кремня и быстрыми движениями отряхнул руки.
– Почему ты решил, что на нас нападут с юга?
– Почему ты вообще решил, что я что-то решил?
– Потому что иначе мы, возможно, сидим не в том месте. И смотрим не в ту сторону. Я тут с тобой треплюсь, а там всех, быть может, уже убивают.
– Вот если бы ты, Вал, не прервал мою медитацию, я бы, возможно, и успел понять, где нам следует быть.
– Экий ты верткий, чародей.
– Они явятся с юга, потому что оттуда это сделать удобней всего.
– Кому удобней? Кроликам, что ли?
– Драконам, Вал.
Сапер, прищурившись, посмотрел на чародея.
– От тебя, Бен, всегда попахивало одиночником. Вот наконец и поглядим, что за зверушка такая внутри тебя прячется.
– Как-то ты это не слишком аппетитно формулируешь, Вал. И в любом случае ты не прав.
– Поджилки все еще трясутся?
Чародей обернулся и окинул его взглядом – сверкающим, полубезумным, иными словами, совершенно для себя обычным.
– Отнюдь. Даже наоборот.
– Это еще как?
– Мне пришлось сильно напрячься, значительно сильней, чем когда-либо ранее. В результате я сделался… ощутимо малоприятней.
– Да ладно тебе.
– Можно подумать, Вал, тебя это впечатлило.
– Единственное, что я знаю, – сказал сапер, поднимаясь на ноги, – когда тебя размажут в лепешку, останусь только я и мой запас «ругани». И меня это вполне устраивает.
– Только не вздумай разорвать меня на части, Вал.
– Даже если тебя к тому моменту уже прикончат?
– Особенно в этом случае, поскольку меня никто не прикончит, разумеется. Ты просто сам себя в этом убедишь, потому что тебе так удобней, потому что тогда тебе уже ничего не помешает швырять свои проклятые «ругани», пока ты не окажешься посреди Худом проклятой воронки размером с Худом проклятую лигу !
Под конец фразы он даже более или менее сорвался на визг.
Вал не перестал щуриться.
– И вовсе незачем так нервничать, – сказал он наконец обиженным тоном, потом повернулся и подошел к своему арбалету, к дорогой своей баллисте. И негромко добавил: – Похоже, будет так весело, что я просто жду не дождусь.
– Вал!
– Что еще?
– Кто-то приближается!
– Откуда? – уточнил сапер, поспешно заряжая «ругань» в арбалет.
– Ха-ха. С юга, разумеется, и смотри не обоссысь.
– Я так и знал, – кивнул Вал, становясь рядом с чародеем.

Она предпочла остаться собой, не пользуясь формой одиночницы. Это потребуется позднее. Просто шла пешком по равнине, через высокую луговую траву. На гребне холма впереди стояли двое. Один – призрак, хотя, быть может, не просто призрак. Другой – маг, и, несомненно, не просто маг.
В мыслях Менандор занозой шевельнулось беспокойство. Но быстро исчезло. Если Руд Элаль избрал этих двоих себе в союзники, она не станет возражать. Так же, как и против тисте эдура и того, которого зовут Онрак Разбитый. Все это… осложнения, однако ей ведь с ними не одной разбираться, правда?
Двое мужчин смотрели на нее, пока она поднималась по пологому склону им навстречу. Один обнимал что-то вроде необычного арбалета. Другой играл с горсткой шлифованных камешков у себя на ладони, словно никак не мог решить, какой ему больше нравится.
Болваны. Идиоты. 
И скоро оба обратятся в прах. 
Поднявшись на вершину холма, она смерила обоих самым уничтожающим из своих взглядов.
– На вас без слез смотреть нельзя. Что вы тут делаете – вы хоть понимаете, кто на подходе? Знаете, что они явятся с юга? Так что первыми, кого они увидят, будете вы двое. И, соответственно, первыми, кого они убьют.
Высокий и темнокожий, полуобернувшись, ответил:
– Сюда идет твой сын, Менандор. И с ним Улшун Прал. – Он вдруг нахмурился. – Знакомая походка… Как же я раньше-то не замечал?
Походка? Знакомая походка? Да он точно рехнулся. 
– Это я их позвала, – ответила она, скрестив на груди руки. – Нужно готовиться к битве.
Низенький, хмыкнув, отозвался:
– Нам здесь никого больше не нужно. Если намерены драться, поищите себе другое место.
– Хочешь, чтобы я твою башку руками раздавила, словно яйцо? – прошипела Менандор.
– Вряд ли выйдет, – негромко пробормотал чародей. – Там у него ухватиться не за что, всякий раз выскальзывает.
Тот, что с арбалетом, одарил ее широчайшей улыбкой.
– Уверяю, – сказала Менандор, – быть с вами рядом у меня нет ни малейшего желания, а вот оказаться неподалеку, чтобы взглянуть, как вы сдохнете, словно псы, я бы не отказалась.
– Почему ты решила, что мы именно так и сдохнем? – поинтересовался волшебник, который теперь внимательно изучал один определенный камешек, рассматривая его на просвет, словно он был драгоценным, хотя Менандор прекрасно видела, что это не так. Обычный камешек, даже и не прозрачный.
– Чем это ты так занят? – спросила она.
Он бросил на нее косой взгляд, быстро сжал камешек в ладони и спрятал за спину:
– Ничем особенным. Что тут такого? И вообще, это я тебе вопрос задал.
– Можно подумать, я обязана тебе отвечать, – фыркнула она.
Руд Элаль и Улшун Прал подошли и остановились в нескольких шагах позади чародея и его товарища.
Менандор увидела на лице у сына суровое выражение. Могла ли я еще на что-то надеяться? Нет. Не сейчас. 
– Возлюбленный сын мой…
– Финнэст меня не интересует, – перебил ее Руд Элаль. – Я не стану сражаться рядом с тобой.
Она вытаращила на него глаза, в которых быстро закипала ярость:
– Но ты обязан! Я одна с двумя не справлюсь…
– У тебя есть новые союзники, – сказал Руд Элаль. – Эти двое, которые уже охраняют подступы…
– Эти вот безмозглые болваны? Сын мой, ты обрекаешь меня на гибель.
Руд Элаль выпрямился:
– Я увожу отсюда своих имассов, матушка. Это единственное, что для меня сейчас важно…
– Важней жизни собственной матери?
– Важней той драки, в которую она ввязалась по собственной воле, – отрезал он. – Эта схватка – эта ваша вражда – они не мои. Все это ваше! И всегда  было ваше! Я не желаю иметь с этим ничего общего.
Менандор отшатнулась под напором сыновней ярости. Постаралась поймать глазами его взгляд, не сумела и отвернулась.
– Хорошо же, – прошептала она. – Тогда уходи, сын мой, забирай избранный тобой народ – и уходи!
Но когда Руд Элаль кивнул и повернулся, чтобы идти, заговорила снова, и голос ее был тверже, чем до сих пор:
– Но не его! 
Резко обернувшись, Руд Элаль увидел, что она показывает на имасса рядом с ним.
На Улшуна Прала.
Он нахмурился.
– Что? Я не могу…
– Совершенно верно, сын мой, не можешь. Улшун Прал должен остаться. Здесь.
– Я не позволю…
Вождь бентрактов протянул руку, чтобы остановить Руда Элаля, который был уже готов обратиться в дракона, чтобы вступить в схватку с собственной матерью.
Менандор ждала, внешне совершенно спокойная, хотя сердце чуть не выскакивало сейчас у нее из груди.
– Она права, – сказал Улшун Прал. – Я должен остаться.
– Но почему?
– Из-за тайны, которой я владею. Тайны, которой все они жаждут обладать. Если я отправлюсь с вами, они от нас не отстанут. Понимаешь? Поэтому умоляю тебя – уведи мой народ отсюда в безопасное место! Уведи их, Руд Элаль, и как можно быстрей!
– Будешь ли ты теперь сражаться на моей стороне, сын мой? – потребовала от него Менандор. – Сражаться, чтобы спасти жизнь Улшуна Прала?
Но Улшун Прал уже отталкивал его прочь.
– Сделай, как я тебя прошу, – сказал он сыну Менандор. – Я не хочу умереть в страхе за мой народ – умоляю, уведи их !
И тут заговорил чародей:
– Мы постараемся, Руд Элаль, чтобы с ним ничего не случилось.
Менандор лишь презрительно фыркнула:
– И ты вот на это положишься, сын мой?
Руд Элаль бросил взгляд на чародея, потом на второго, улыбающегося, с арбалетом, и по его суровому лицу скользнуло неожиданное спокойствие – а вот Менандор снова ужалила заноза беспокойства.
– Положусь, – сказал наконец Руд Элаль и протянул руку к Улшуну Пралу. Ласковый жест, легкое касание ладонью щеки имасса. Потом он шагнул назад, развернулся и устремился к лагерю.
Менандор резко обернулась к тем двоим:
– Да будьте вы прокляты, идиоты!
– Вот за это, – ответил чародей, – я не дам тебе лучший из моих камешков.

Вал и Быстрый Бен смотрели, как она широким шагом спускается с холма.
– Странно как-то вышло, – пробормотал сапер.
– Да ладно?
Они помолчали еще сотню ударов пульса, потом Вал повернулся к Быстрому Бену:
– И что ты по этому поводу думаешь?
– Ты прекрасно знаешь, что я думаю, Вал.
– То есть мы с тобой думаем одно и то же.
– То есть да.
– Тогда скажи мне одну вещь, Бен.
– Какую?
– Это и правда был лучший из твоих камешков?
– Тот, который у меня в руке? Или тот, который я подбросил ей в карман этого ее белого плащика?

Шелтата Лор, кожа которой за тысячелетия, проведенные в торфе, побурела и покрылась морщинами, теперь как нельзя лучше годилась, чтобы изображать собой Сумерки. Сейчас она, чтобы лучше подчеркнуть рыжеватый оттенок волос и дымчатые глаза, носила темно-бордовый плащ, а ее штаны и сапоги были из черной кожи. Грудь ее была туго затянута в безрукавку, утыканную бронзовыми заклепками.
Рядом с ней – и глядя, как и Шелтата, в сторону холмов, – стояла Сукул Анхаду, Пятнистая, рябь ее кожи отчетливо виднелась на обнаженных предплечьях и ладонях. Тонкие плечи укрывала летерийская вечерняя накидка, такие сейчас носили по всей империи женщины из благородных родов или из тисте эдур, хотя именно эта знавала и лучшие времена.
– Скоро, – сказала Шелтата Лор, – весь этот край обратится в прах.
– Тебя это радует, сестра?
– Вряд ли так же сильно, как и тебя. Отчего ты так ненавидишь это место?
– Я терпеть не могу имассов. Сама подумай, народ, сотни тысяч лет проковырявшийся в грязи пещер. Ничего за это время не построивший. Не написавший истории – все на память, все извратилось до рифмованных сказок, чтобы распевать их по вечерам. С ними что-то не так. В их душах скрыт какой-то порок, некая ошибка. А те, которые здесь, еще и умудрились себя убедить, что действительно существуют.
– Не все, Сукул.
Пятнистая лишь отмахнулась.
– А самую большую здесь ошибку, Шелтата, совершил Повелитель Смерти. Если бы не Худово безразличие, этот край бы так долго не протянул. Подобная беззаботность меня просто бесит!
– Так значит, – с улыбкой заметила Шелтата Лор, – ты намерена поскорей расправиться с этими имассами, несмотря даже на то, что край этот умирает и они все равно обречены.
– Ты не понимаешь. Обстоятельства… изменились.
– Каким же образом?
– Их собственные представления, – объяснила Сукул, – превратили их в настоящих. В смертных. Из крови, плоти и костей. У них идет кровь, они могут умереть. И при этом даже не подозревают, что их мир ожидает неизбежное уничтожение. Когда я буду убивать их, сестра, это можно рассматривать как акт милосердия.
– Хотела бы я послушать, как они будут тебя за него благодарить, – хмыкнула Шелтата.
В этот момент они увидели золотого с белым дракона, медленно плывущего над самыми вершинами холмов.
– Начинается, – вздохнула Сукул Анхаду.
Одиночница скользнула вдоль склона прямо к ним. Дракон, уже огромный, несмотря на то что до него оставалось шагов пятьдесят, сложил за спиной крылья, выгнул их, одновременно вытягивая вниз лапы, и приземлился.
Его окутал неясный смерч, через мгновение из пряно пахнущего вихря шагнула Менандор.
Шелтата Лор и Сукул Анхаду молча, без каких-либо эмоций на лицах ждали, пока она подойдет поближе. Наконец та остановилась в пяти шагах, перевела горящий взгляд с одной сестры на другую, потом обратно. И сказала:
– Итак, наш договор еще в силе.
– Прямо-таки какой-то исторический момент, – заметила Шелтата Лор.
Менандор нахмурилась.
– Необходимость. По крайней мере в этом отношении нас должны понять. Одной мне не выстоять, не защитить душу Скабандари. Финнэст не должен попасть ему в руки.
У Сукул при этих словах слегка перехватило дыхание:
– Значит, он близко?
– О да. Я воспользовалась зрением одного из его попутчиков. И не один раз. Прямо сейчас они приближаются к последним вратам, видят их разверстую рану, стоят над трупом глупой имасской заклинательницы костей, что рассчитывала закрыть эту рану собственной душой. – Менандор усмехнулась. – Только представьте себе подобную наглость. В Старвальд Демелейне. В самом сердце К’рула. Разве она не понимала, как этим его ослабит? Как все  ослабит?
– Итак, мы все втроем убьем Силкаса Руина, – уточнила Шелтата Лор. – А потом – имассов.
– В последнем пункте мой сын предпочел занять противоположную сторону, – сказала Менандор. – Имассы, однако, больше никому не нужны. Если он нас вынудит, Руда можно ранить, но убивать его мы не станем. Это ясно? Я хочу, чтобы вы дали мне слово. Еще раз. Здесь и сейчас, сестры.
– Я согласна, – сказала Шелтата Лор.
– И я, – подтвердила Сукул Анхаду. – Хотя все становится сложнее.
– Придется потерпеть, – сказала Менандор и повернулась. – Нам пора.
– Уже?
– Жалкие смертные решили преградить нам путь – сперва придется разделаться с ними. У Силкаса Руина тоже есть союзники. Наши труды, сестры, начинаются прямо сейчас.
С этими словами она шагнула по направлению к холмам и стала обращаться в дракона.
За спиной у нее Шелтата Лор и Сукул Анхаду обменялись взглядами, потом шагнули в разные стороны, освобождая себе место.
И тоже обратились.
Рассвет, Сумерки и еще одна, Пятнистая. Белый с золотом дракон. Другой, покрытый бурыми пятнами и выглядящий несколько подгнившим. Третий – крапчатый, не свет и не тьма, но результат не слишком удачного взаимодействия между ними. Одиночницы, дети Тиам, Матери Драконов. Паруса крыльев, змеиные шеи, когти, чешуя – кровь элейнтов .
Их подняли ввысь порывы чистой магии. Во главе клина летела Менандор. Слева от нее – Шелтата Лор. Справа – Сукул Анхаду.
Холмы перед ними провалились вниз – массивные туши поднимались все выше и выше.
Прошли над гребнем, над древним откосом древнего берега, солнце вспыхнуло в блестящей чешуе, засияло сквозь перепонки крыльев, а внизу по траве и камням заскользили три тени. Попавшие в эту тень мелкие грызуны бросались в норы, птицы разлетались с громкими криками, зайцы застывали на месте.
Звери высоко в небе вышли на охоту, и никто внизу не был сейчас в безопасности.

Плоская равнина, усыпанная неровными кучами – мертвыми драконами, жуткими, словно вскрытые курганы, из которых торчат обломки костей, опутанные высохшей кожей и сухожилиями. Переломанные крылья, словно мачты и паруса затонувших кораблей. На земле – выгнутые шеи, головы, с которых слезла кожа, обнажив пустоты позади глазниц и под скулами. Покрытые серой пылью клыки оскалены, словно бросая вечный вызов.
Сэрен Педак никогда не верила, что драконов некогда было так много. Сказать по правде, никогда не верила, что они вообще существовали, если не считать тех, кто, подобно Силкасу Руину, могли принимать подобную форму, но их истинное тело было другим. Первым пришедшим ей в голову вопросом было – это что, всё одиночники? Каким-то образом она поняла, что нет .
Это истинные драконы, для которых Силкас Руин в своем смертоносном крылатом виде был лишь издевательским подражанием. Лишенным царственности, лишенным чистоты.
Драконьи кости треснули, крылья сломались от времени, а не в схватке. Ни один из зверей не распростерся по земле в агонии. Не было ран. Каждый, прежде чем умереть, занял одну и ту же позу.
– Словно синие мухи на подоконнике , – сказал, увидев их, Удинаас. – Оказавшиеся не с той стороны стекла, пытавшиеся выбраться наружу. Но окно для них закрыто. Может быть, не только для них, а для всех, для любого создания. А может, и не для всех . – Тут он улыбнулся, словно мысль показалась ему забавной.
Врата, куда они, очевидно, направлялись, были видны издалека, кроме того, по мере приближения начало казаться, что и мертвых драконов становится больше, теперь они плотно окружали их со всех сторон. Столбы по краям арки были высокими, словно башни, и столь тонкими, что казались скелетообразными. Сама же арка имела причудливую форму и напоминала опутавшую мертвые ветви огромную паутину. За ней, казалось, лишь гладкая серая стена, однако поверхность стены словно бы вращалась едва заметным водоворотом – здесь был проход в иной мир. Где, как уже понимал каждый, находится то, что осталось от души Скабандари, Отца Тени, Предателя. Кровавого глаза. 
Сэрен Педак казалось, что у неподвижного воздуха отвратительный привкус, что каждый вдох в этом краю отравлен неизмеримым горем, что неясный запашок не растает даже спустя многие тысячелетия. От этого запаха подташнивало, он высасывал все силы из ее членов, даже из самой души. Как бы пугающе ни выглядел портал, ей не терпелось преодолеть этот серый бесформенный барьер. Чтобы поскорей это окончить. Все это.
Она была уверена, что найдется способ – не может  не найтись – как-то разрешить стремительно надвигающееся противостояние через переговоры. А разве не в этом и заключается ее талант, то единственное умение, которое она готова за собой признать?
В трех шагах перед ней шли Удинаас и Кубышка, маленькая ладошка совсем скрылась в большой, загрубевшей ладони. Картина эта – что находилась прямо у нее перед глазами почти с самого прибытия в это мрачное место – была для нее еще одним источником страданий и беспокойства. Неужели он здесь единственный, кто может не только справляться с собственными кошмарами, но и позаботиться о бедном ребенке?
Давно, в самом начале путешествия, Кубышка старалась держаться поближе к Силкасу Руину. Ведь это с ним она разговаривала, пока умирала башня. Это он поклялся защищать ее и набухающую в ней, словно почка, жизнь. Так что она взирала на своего благодетеля с тем обожанием, которого следовало ожидать от найденыша в ее ситуации.
Все это давно изменилось. О, Сэрен Педак еще замечала отдельные жесты, подчеркивающие их прежний союз, нити, связывающие между собой обоих столь разных существ – общее место возрождения, драгоценное взаимопонимание, выраженное у каждого в одиночестве, в отчуждении от всех остальных. Однако Силкас Руин успел за это время… ярче проявить себя. Показать, что за его холодным безразличием иногда скрывается жестокость, от которой дух захватывает. Ага, и чем же это отличается от рассказов самой Кубышки, как она убивала людей в Летерасе? Как поливала землю их кровью, скармливала трупы голодной, жаждущей башне Азатов? 
Впрочем, подобных желаний Кубышка больше не демонстрировала. Вернувшись к жизни, она отреклась от прежнего и с каждым прошедшим днем все больше и больше становилась обычной девочкой. Сироткой.
Раз за разом делавшейся свидетелем того, как члены ее приемной семьи ругаются и ссорятся между собой. Свидетелем откровенных угроз, обещаний убивать. Да, это все, что мы ей предложили. 
И Силкас Руин в этом далеко не последний, разве не так? 
Но что же Удинаас? Который не выказал ни великих талантов, ни ужасной мощи. Который, сказать по правде, если что и продемонстрировал, так это крайнюю ранимость.
Так ведь именно это ее и привлекает. Удинаас дарит ей возможность держаться за руку, дарит мягкую улыбку, которую не могут не заметить даже ее грустные глаза. 
Удинаас, потрясенно осознала Сэрен Педак, был единственным истинно привлекательным членом отряда.
Себя она совершенно не собиралась рассматривать хотя бы в качестве потенциального кандидата на теплые чувства со стороны кого-либо из спутников – с тех пор, как подвергла насилию Удинааса. Но и до того было совершенно очевидно, что в отношении способностей к товариществу она мало чем может похвастаться. Постоянно в мрачных мыслях, без какой-либо надежды. Наследие всего того, что она сделала – и не сделала – в своей жизни.
Шагая по пыльной почве, Чик и Силкас Руин далеко впереди, огромные туши мертвых драконов – справа и слева, они неуклонно приближались к высоким вратам. Фир Сэнгар, шедший все это время от нее слева и на два шага позади, вдруг оказался рядом. Одну руку он держал на эфесе меча.
– Не валяй дурака, – прошипела она в его сторону.
Черты лица Фира сделались сейчас резкими, он плотно сжал губы.
Впереди Чик и Силкас достигли врат и застыли перед ними. Оба разглядывали что-то небольшое, еле различимое, перед самым входом.
Удинаас притормозил – девочка, которую он держал за руку, не хотела идти дальше. Он посмотрел на нее сверху вниз и что-то очень тихо проговорил.
Если Кубышка и ответила ему, то шепотом.
Бывший раб кивнул, и они двинулись вперед, Кубышка больше не пыталась отстать, и не похоже, чтобы капризничала.
Почему она не хотела идти?
Что он ей такое сказал, что она легко переменила свое мнение?
Они приблизились, и Сэрен Педак услышала, как вздохнул Фир Сэнгар:
– Они рассматривают тело.
О, сохрани нас Странник. 
– Аквитор, – продолжал тисте эдур так тихо, что не мог услышать никто, кроме нее.
– Да?
– Мне нужно знать… чью сторону ты примешь.
– Я не собираюсь принимать ничью! – отрезала она с внезапным раздражением. – Неужели мы прошли весь этот путь лишь для того, чтобы теперь поубивать друг друга?
Он сухо хмыкнул, словно мысль его позабавила.
– По-твоему, силы настолько равны?
– Тогда, раз уж все так безнадежно, зачем вообще пытаться?
– Неужели я прошел весь путь лишь для того, чтобы отступить в самом конце? Аквитор, я должен сделать то, что должен. Поддержишь ли ты меня?
Они остановились, заметно отстав от остальных, сгрудившихся сейчас вокруг трупа. Сэрен Педак расстегнула ремешок и стянула шлем, стала расчесывать пальцами грязные волосы.
– Аквитор, – настаивал Фир, – ты показала, что владеешь силой, ты вовсе не слабейшая из нас. От твоего выбора может зависеть, останемся мы жить или умрем.
– Фир, чего ты хочешь достичь, завладев душой Скабандари?
– Искупления, – не задумываясь, ответил он. – Для всех тисте эдур.
– И каким же образом, по-твоему, разбитая, искалеченная душа Скабандари поможет вам достичь искупления?
– Я пробужу ее, аквитор, – вместе мы очистим Куральд Эмурланн. Избавим его от той отравы, что мучает сейчас всех нас. Быть может, даже сумеем разбить меч моего брата вместе с заклятием.
Слишком все неконкретно, болван ты эдакий. Даже сумей ты пробудить Скабандари, не окажется ли он в свою очередь порабощен тем, что ты назвал отравой, той властью, которую она обещает? А о его собственных желаниях, его страстях ты подумал – о том, что он захочет отомстить? 
– Фир, – сказала она, внезапно почувствовав почти обессиливающую усталость, – твоя мечта неосуществима.
И увидела, как он отшатнулся, как что-то навсегда угасло в его глазах. Она слабо улыбнулась ему:
– Да, Фир Сэнгар, пусть это будет для тебя причиной отречься от обета. Я больше недостойна того, чтобы меня защищать, тем более ради покойного брата. Уверена, ты теперь и сам это понял.
– Да, – прошептал он.
В этом единственном слове было столько боли, что Сэрен Педак едва не разрыдалась. И тут же мысленно рявкнула на себя. Разве ты не этого хотела! Проклятье! Я этого хотела. Мне это нужно. Должно быть именно так! 
Странник благословенный, как же больно ты ему сделала, Сэрен Педак. Даже ему. Как и всем остальным. 
В этот момент она поняла, что никаких переговоров не будет. Произойдет то, что и должно произойти.
Так тому и быть. Не рассчитывай на меня, Фир Сэнгар. Я сама не знаю ни собственной силы, ни насколько способна ею управлять. Поэтому не рассчитывай на меня. 
Но я сделаю для тебя все, что только смогу. 
Серьезное обещание, но вслух его она произнести не могла – слишком поздно. Это она видела и в его застывших глазах, и в закаменевшем лице.
Будет лучше, если он ни на что не станет надеяться. Тогда, если я не справлюсь…  Но она не смогла закончить эту мысль, пусть даже все до единого слова ярко сияли в сознании – перетрусила.
Фир Сэнгар, не дожидаясь ее, зашагал вперед. Двинувшись следом, она увидела, что он уже не держится за меч. Более того, он вдруг показался ей как никогда расслабленным.
В тот момент она не осознала значения этой перемены. Произошедшей с воином. С воином, умеющим убивать.

Вероятно, он всегда знал, где именно окончится их путешествие. Вероятно, тот первый, случайный на вид визит случайным вовсе не был, Удинаасу тогда было показано, куда его за оставшееся время приведет каждое из сделанных им решений, приведет с той же неизбежностью, с которой наступает прилив. Сейчас прилив наконец-то выбросил его на берег – выбеленную морем деревяшку в мутной от ила отступающей воде.
Это значит, что скоро для меня зажарят молодого тенага? Не похоже. 
Тело имасской женщины имело очень жалкий вид. Оно высохло, конечности поджаты – сократились сухожилия. Дикая копна волос словно корни мертвого дерева, ногти на коротких пальцах – что плоские когти, оттенком напоминающие черепаший панцирь. Помутневшие гранаты, бывшие прежде ее глазами, глубоко утонули в глазницах, однако, казалось, продолжают злобно взирать на небо.
Да, это заклинательница костей. Ведьма, отдавшая душу ради того, чтобы залечить рану. Как это благородно – напрасная, неудачная жертва. Нет, женщина, я не стану по тебе плакать. Тебе нужно было отыскать другой способ. Остаться в живых вместе со своим племенем и помочь ему вырваться из темной пещеры блаженного неведения. 
– Край по ту сторону умирает, – сказал Чик. Прозвучало, как будто его самого эта перспектива очень радует. Кольца на концах цепочки запели. Золотое, серебряное, оба размыты вращением.
Силкас Руин окинул взглядом своего сородича.
– Чик, ты так и не осознал… необходимости.
Тот ответил едва заметной, снисходительной улыбкой:
– Едва ли, о Белый Ворон. Едва ли.
Тогда воин-альбинос повернулся и вперил свои жутковатые, покрасневшие глаза в Удинааса:
– Она все еще с нами?
Ладошка Кубышки у него в руке напряглась, все, что он мог сделать в ответ, – ободряюще пожать ее.
– Она прикинула, где мы находимся, совсем недавно, – ответил Удинаас, на что Чик возмущенно зашипел. – Но сейчас – нет, она не здесь.
Силкас Руин обернулся к вратам:
– Значит, она приготовилась нас встретить. По ту сторону.
– Я бы не удивился, – пожал плечами Удинаас.
Сэрен Педак вздрогнула и спросила:
– Значит ли это, что Финнэст у нее? Силкас? Удинаас?
Силкас Руин покачал головой:
– Нет. Этого бы никто не потерпел. Ни ее сестры. Ни могущественные Взошедшие, которые, собственно, и распорядились в свое время Финнэстом.
– Тогда почему их сейчас здесь нет? – продолжала спрашивать Сэрен. – Почему ты думаешь, что они не будут возражать против твоего обладания Финнэстом, Силкас Руин, если они не потерпят того же самого от Менандор – мы ведь про нее сейчас говорим?
Удинаас фыркнул:
– Ты, аквитор, у меня в голове в каждую извилину заглянула?
Силкас на эти вопросы ничего не ответил.
Бывший раб кинул взгляд на Фира Сэнгара и увидел, что воин готов к бою. Да, мы уже совсем рядом, разве нет? О, Фир Сэнгар, я тебя вовсе не ненавижу. На самом деле ты мне скорее нравишься. Даже когда я насмехаюсь над присущей тебе честью. Даже когда критикую избранный тобой путь. 
Точно так же, как раскритиковал вот эту самую заклинательницу, эдур, и по той же самой причине. 
Потому что сам неспособен пройти этим путем. 
Удинаас мягко забрал свою руку у Кубышки, потом достал висящее у него за спиной имасское копье. Подошел к Сэрен Педак. Вложил копье ей в руки, не обращая внимания на изумленно вздернутые брови, на замешательство во взгляде.
Да, аквитор, если ты захочешь помочь Фиру Сэнгару – а я полагаю, ты захочешь, – тебе оно нужней, чем мне. 
Я-то собираюсь кинуться прочь. 
Силкас Руин обнажил оба меча, вонзил их в почву перед собой. И принялся затягивать всевозможные застежки и ремни на доспехах.
Верно, какой смысл ломиться напролом безо всякой подготовки? Тебе придется двигаться быстро, Силкас Руин, правда? И очень даже быстро.
Он почувствовал, что рот его совсем сухой.
Сухой, как жалкий труп у его ног.
Сэрен Педак схватила его за руку.
– Удинаас, – прошептала она.
Он высвободился.
– Поступай как должно, аквитор.
Наш великий поход, год за годом, в течение которых мы только и делали, что переставляли ноги, подходит к концу. 
Итак, пусть прольется кровь. Поприветствуем неизбежное. 
Кто из нас, когда все закончится, выберется на сушу из багрового моря? 
Руд Элаль, сын мой, я опасаюсь за тебя. 
Три точки в небесах над южными холмами. Тот, которого звали Вал, обернувшись вполоборота, сощурился на Улшуна Прала, потом сказал:
– Давайте-ка в пещеру. И не отходите далеко от Онрака Разбитого. И Трулла Сэнгара.
Улшун Прал улыбнулся.
Солдат нахмурился:
– Бен, этот болван не понимает малазанского. – Он ткнул пальцем в сторону каменной россыпи. – Туда! Онрак и Трулл! Туда, бегом!
Высокий фыркнул:
– Вал, хватит уже. Болван прекрасно тебя понимает.
– Тогда почему не слушается?
– Откуда я знаю?
Улшун задержался еще на мгновение, запоминая лица обоих, чтобы смерть не смогла забрать себе все. Он надеялся, что и они сейчас делают для него то же самое, хотя, конечно, они могут не осознавать ни в чем заключается дар, ни даже того, что они сейчас его дарят.
Имассам известно много истин, которые для тех, кого они могут во всех смыслах считать своими детьми, уже утеряны. Увы, это не означает, что имассы в чем-то их лучше, поскольку большинство этих истин не слишком приятны, а дети против них беззащитны – осознав их, они лишь получат смертельную рану.
К примеру, напомнил себе Улшун Прал, он сам ожидал этого дня, прекрасно понимая все, что должно произойти, все связанные с этим истины. В отличие от своего народа, он не был лишь призрачным воспоминанием. Он не прожил бессчетные тысячелетия в тумане самообмана. Да, жизнь его была именно столь долгой, но она была тем, чем была: жизнью. Растянувшейся почти в бессмертие, но благодаря не уродующему душу ритуалу, а этому краю. Бессмертному краю.
Который больше не был бессмертным.
Потом он оставил двух храбрых детей и отправился к пещере.
Все может начаться здесь, под пустыми небесами. Однако закончится, как понимал Улшун Прал, у врат в Старвальд Демелейн.
Там, где потерпела неудачу заклинательница костей бентрактов. Даже не потому, что рана оказалась слишком опасной или слишком большой. А потому, что сама заклинательница была не более чем призраком. Бледной, бесцветной душой, созданием, которому едва хватало силы, чтобы удержать самое себя.
Улшуну Пралу оставалось около двадцати шагов до входа в пещеру, когда оттуда появился Онрак Разбитый, и сердце Улшуна переполнилось такой гордостью, что он чуть не расплакался.

– Насколько я понимаю, – произнес Вал, откидывая упор арбалета, – из того, что мы оба думали одно и то же, следует, что никто из нас сейчас не удивлен.
– Она слишком легко уступила.
Вал кивнул.
– Верно. Но я все еще не понимаю, Бен, отчего она давным-давно сама не наложила лапу на этот треклятый Финнэст. И не припрятала его в таком месте, где никакой Силкас Руин не найдет. Можешь мне объяснить?
Чародей хмыкнул и подошел к гребню, за которым начинался склон.
– Скорее всего, Вал, ей казалось, что она именно это и сделала.
Вал моргнул, потом нахмурился.
– Вот оно что. Я как-то не подумал.
– Это потому, сапер, что ты не слишком-то сообразителен. Теперь вот что – если все пойдет так, как я рассчитываю, ты вообще не понадобишься. Помни об этом, Вал. Умоляю.
– Да хватит, мог бы уже и привыкнуть.
– Хорошо. Я обязательно постараюсь.
Бен Адаэфон Делат выпрямился и медленно воздел руки.
Свои хилые ручонки.  Вал расхохотался.
Чародей бросил на него через плечо злобный взгляд:
– Ты когда-нибудь прекратишь? 
– Извини. Не знал, что ты такой чувствительный.
Быстрый Бен выругался, повернулся, подошел к Валу.
И стукнул его в нос.
Оглушенный сапер, глаза которого тут же наполнились слезами, сделал несколько шагов назад. Прижал к лицу руку, чтобы остановить внезапно хлынувшую кровь.
– Проклятье, ты же мне нос сломал!
– Именно, – откликнулся чародей, потряхивая рукой. – И обрати внимание, Вал, у тебя кровь идет.
– Что здесь удивительного? Ты мне…
– Вал. У тебя идет кровь .
У меня – о боги!.. 
– Теперь понял?
Быстрый Бен повернулся и снова подошел к гребню, где встал в ту же позу.
Вал все таращился на окровавленную руку.
– Вот дерьмо!
На этом беседа завершилась.
Поскольку три дракона уже не были точками.

Ненависть Менандор к сестрам никоим образом не означала неуважения к их могуществу, а против Силкаса Руина требовалась именно их совместная мощь. Она знала, что все втроем они уничтожат ублюдка. Окончательно. Верно и то, что одна или даже двое могут при этом погибнуть. Но только не Менандор. У нее имелся план, гарантирующий, что уж она-то выживет.
Под ней, на гребне холма, застыл казавшийся отсюда совсем крошечным одинокий смертный – другой скорчился, словно от ужаса, далеко позади своего более храброго, но столь же глупого товарища, – одинокий смертный, воздевший руки кверху.
И ты, маг, полагаешь, что этого достаточно? 
Против нас? 
Внутри нее нарастала сила, по обе стороны от себя она чувствовала то же самое – внезапное давление, внезапный знак.
Теперь вниз, до пожелтевшей травы в низине лишь три человеческих роста, огромные тени все ближе и ближе. И камнем – на склон!
Она распахнула пасть.

Вал утер с физиономии кровь, несколько раз моргнул, чтобы прочистить зрение, и, проклиная пульсирующую боль в башке, поднял арбалет. Просто на всякий случай. Конфетка для той, что в середине.
Троица драконов, расправив крылья, скользила низко над землей на высоте, более или менее соответствующей гребню древнего атолла. Вал вдруг осознал, какие же они огромные.
Все три дракона одновременно, в унисон, раскрыли рты.
И тогда Быстрый Бен, стоявший у них на пути, словно хрупкое деревце перед цунами, ударил магией.
Почва на склоне поднялась вверх, взмыла  вверх и ударила драконов в грудь, словно огромным кулаком. Шеи выгнулись. Головы откинулись назад. В пастях вспыхнула магия, ее волны ударили вверх – безо всякой цели устремились в воздух, где все три волны встретились и сцепились, извиваясь, в яростном взаимоуничтожении.
Там, где только что был склон, сейчас вздымались темные клубы земляной пыли, отдельные куски дерна все еще, вращаясь, летели вверх, за ними, как волосы, тянулись длинные корни. Холм содрогнулся, когда три дракона, облепленные огромными комьями земли, рухнули в сорока шагах от места, где стоял Быстрый Бен.
Туда-то, в хаотическую мешанину земли и драконов, чародей и зашагал.
Из него вырывалась магия, катилась вниз в треске молний, вздымалась атакующими волнами. И они, одна за другой, били в копошащихся драконов так, что трясся весь холм. Султанами выплескивалось черное пламя, камни, шипя, вылетали в небо и рассыпались там в мелкую пыль.
Из рук чародея продолжала вырываться волна за волной.
Вал, шатаясь, словно пьяный, добрался до гребня и увидел, как один из драконов, в которого ударила очередная волна, опрокинулся на спину и заскользил, дрыгая ногами, словно лавина из плоти и крови, вниз по склону к низине, оставляя за собой глубокие борозды, – а его толкало все дальше и дальше.
Другой дракон, шкура которого, казалось, пылала, попытался взмыть в воздух.
Волна, поднявшись над ним, швырнула его вниз – послышался хруст костей.
Третье создание, полупохороненное под дымящейся почвой, внезапно развернулось и бросилось на соседнего дракона. Пасть раскрылась, оттуда вырвалась струя магии и вонзилась в бок бывшего союзника. Полетели клочья плоти, словно черное облако брызнула кровь.
Раненый дракон издал рвущий барабанные перепонки визг, вскинул голову – на его шее тут же сомкнулись огромные челюсти.
Шея, из которой потоком хлынула кровь, опустилась.
Вал увидел, что кровь хлещет также и изо рта атакованного дракона, словно, так его, фонтан какой-то…
Быстрый Бен поднимался обратно по склону, не обращая внимания на побоище внизу.
Третий дракон, которого отнесло далеко в низину, – рваная борозда протянулась за ним по траве, словно разверстая рана, – сумел подняться в воздух, брызжа во все стороны кровью, взлетел еще выше, забирая на юг, а потом – к востоку.
Два других дракона у подножия холма продолжали полосовать и рвать друг друга, однако нападавший так и не ослабил мертвую хватку на шее соперника, продолжая работать клыками. Наконец позвоночник затрещал и переломился, откушенная голова и вместе с ней где-то на локоть шеи с тупым стуком рухнули на истерзанную почву. Тело еще несколько раз брыкнуло ногами, врезаясь когтями в брюхо своего убийцы, потом из обрубка шеи вылетели брызги последнего выдоха, и туша осела.
Быстрый Бен, пошатываясь, взобрался на вершину.
Вал, с трудом оторвав взгляд от сцены под ним, уставился на чародея.
– Ты, Бен, сейчас выглядишь, будто тобой сам Худ подтерся.
– Да я и чувствую себя так же, – он развернулся, двигаясь, будто глубокий старик. – Вот ведь гадина эта Шелтата – в такой момент и наброситься на Менандор!
– Просто поняла, что мимо тебя все равно не пройти, – пояснил Вал. – Готов спорить, последняя отправилась за имассами.
– С Рудом Элалем ей не справиться.
– Неудивительно – после того, как ты из нее отбивную сделал.
Внизу Шелтата Лор с разорванным брюхом пыталась отползти в сторонку.
Вал краем глаза следил за предательской зверюгой.
– Эй, сапер, – глухо проговорил Быстрый Бен. – Твой выход.
– Уж больно ненадолго, Бен, – проворчал Вал.
– Зато у тебя останется время вздремнуть.
– Обхохочешься.
Вал поднял арбалет, помедлил, прикидывая угол. Положил указательный палец на спуск. И ухмыльнулся:
– На, подавись, коровища ты летучая.
Глухо бумкнуло , «ругань» полетела вперед, потом устремилась вниз.
И ударила прямо в дыру в брюхе Шелтаты Лор.
Куски драконьего мяса разлетелись от взрыва в разные стороны. На Вала и Быстрого Бена пролился густой, красный, вонючий ливень. Что-то наподобие позвонка ударило Вала прямо в лоб и вырубило напрочь.
Быстрый Бен, которого взрывной волной бросило на четвереньки, непонимающе уставился на оглушенного приятеля, потом начал хохотать. Несколько визгливей обычного.

Когда они достигли пещеры с рисунками, Онрак протянул руку и придержал Улшуна Прала.
– Оставайся здесь, – сказал он.
– Не самое радостное место, – откликнулся Улшун Прал, однако все же остановился.
Онрак кивнул и бросил взгляд на стену:
– Каждый раз замечаешь собственные ошибки.
– Да – те случаи, когда подводит рука. Глаз никогда не ошибается. А вот при переносе изображения на стену иной раз и дрогнешь.
– Примеров этого здесь, Улшун Прал, не так уж и много.
– Да, и все же…
– Прошу, оставайся здесь, – сказал Онрак, неторопливо извлекая меч. – У Врат… появятся пришельцы.
– Да.
– Они придут за тобой?
– Да, Онрак Разбитый. За мной.
– Почему?
– Потому что давным-давно яггут дал мне одну вещь.
– Яггут?
Улшун Прал улыбнулся изумлению на лице Онрака.
– В этом краю, – пояснил он – война давно закончилась. Мы избрали мир.
– Однако то, что тебе дал яггут, Улшун Прал, теперь подвергает тебя опасности. Тебя и твои кланы.
Стены внезапно задрожали от глубоких громоподобных ударов.
– Мне пора, – оскалил зубы Онрак.
Через мгновение Улшун Прал остался один в пещере с собственными рисунками, однако света здесь не было – Онрак ушел и унес с собой факел. Окружающий камень вибрировал от барабанной дроби темной магии, и с дюжину ударов сердца он стоял неподвижно. Потом шагнул следом за Онраком. По тропе, ведущей к Вратам.
Сказать по правде, выбора у него не было.

Руд Элаль вел имассов все глубже через каменистые холмы, потом направил их в длинное, извивающееся ущелье, где некогда землетрясение раскололо огромную известняковую скалу – высокие крутые стены обрамляли трещину, идущую через самое ее сердце. У входа в узкую расщелину, когда Руд Элаль пропускал мимо последних имассов, Хостиль Ратор, Тил’арас Бенок и Гр’истанас Иш’ильм остановились.
– Поторопитесь! – прикрикнул на них Руд Элаль. Однако Хостиль Ратор уже держал в правой руке короткий обсидиановый меч, а в левой – каменный боевой молот на костяной рукояти.
– Враг на подходе, – сказал вождь клана. – Иди дальше, Руд Элаль. Мы будем оборонять вход в ущелье.
С юга, откуда-то совсем неподалеку от старого лагеря, раздался чудовищный грохот.
Руд Элаль, казалось, не знал, что ему делать.
– Когда мы направлялись сюда, – сказал ему Хостиль Ратор, – мы… не предполагали, что именно здесь застанем. Теперь мы снова обрели плоть, как и те имассы, которых ты зовешь своими родичами. Но явилась смерть, Руд Элаль. – Он указал мечом на юг. – Одна из дракониц сумела уйти от Высшего мага. Чтобы напасть на тебя и бентрактов. Однако, Руд Элаль, дракон она или нет, но ей придется приземлиться здесь. И вернуться в иную форму. Иначе ей не пройти в ущелье. Здесь мы ее и встретим – трое… чужаков.
– Я мог бы…
– Нет, Руд Элаль. Может статься, дракон для тебя и для кланов – не единственная угроза. Ты должен идти с ними, должен быть готов – ты их единственный защитник.
– Но… но почему вы это делаете?
– Потому что нам это будет в радость.
Потому что ты нам в радость, Руд Элаль. И Улшун Прал. И имассы… 
А ведь мы пришли сюда с хаосом в сердце. 
– Иди, Руд Элаль.

Сукул Анхаду знала, что ее сестры мертвы, и несмотря на то, что была потрясена этим знанием – поскольку с ним рухнули все планы одолеть Силкаса Руина, поработить Финнэст Скабандари и обречь его искалеченную, беззащитную душу на вечные муки, – часть ее души ликовала. Менандор, на которую они с Шелтатой Лор в любом случае собирались напасть сзади, больше не помеха ее желаниям и амбициям. А сама Шелтата – что ж, она сделала ровно то, что от нее требовалось, атаковав Менандор в момент ее наивысшей слабости. Если бы Шелтата выжила, Сукул пришлось бы самой прикончить сучку.
Как это неожиданно – одинокий смертный обрушил на них столь убийственную силу. Хотя нет, это не просто одинокий смертный. Она была уверена, что в тощем теле скрывается еще много всего. Лишь бы только он снова не встретился у нее на пути. Она могла бы зажить мирной жизнью, не зная страха…
С учетом всего случившегося, раны ее оказались сравнительно легкими. Сильно пострадало одно крыло, так что в воздухе ее сейчас держала почти исключительно магия. Ну и еще множественные царапины и порезы, однако кровотечение уже почти прекратилось, раны затягивались.
Она чувствовала имасскую вонь, могла без труда проследить вьющуюся между каменистых холмов тропу, которой они прошли.
Руд Элаль был, конечно, истинным сыном Менандор. Одиночником. Однако очень молодым и очень наивным. Если не удастся одолеть его грубой силой, придется взять обманом. Это будет ее последней местью Менандор, последней изменой.
Тропинка вела к узкому проходу с высокими стенами – похоже, он шел вниз, к пещерам. У начала прохода нашлась небольшая ровная площадка, ограниченная с двух сторон валунами.
Она стала спускаться, замедляя полет.
И увидела стоящего перед самым входом в ущелье имасского воина.
Прекрасно. Есть кого убить. Есть чем перекусить. 
Она опустилась на площадку – что оказалось не так уж и просто, пришлось поджать единственное неповрежденное крыло – и стала обращаться, упрятывать свою силу вовнутрь. Пока не обнаружила, что стоит в двух десятках шагов от имасса.
Смертный. И без каких-либо сюрпризов внутри.
Сукул Анхаду расхохоталась. К нему же можно просто подойти, отобрать каменное оружие и впиться зубами в горло.
Не переставая хохотать, она двинулась вперед.
Он присел пониже, изготовившись к бою.
Когда ей оставалось с десяток шагов, он сумел ее удивить. Молот, описав понизу дугу, вылетел вперед у него из руки.
Сукул отшатнулась в сторону, иначе молот разнес бы ей череп. Имасс прыгнул вперед, взмахнув мечом, и она ухватила его за запястье. Вывернула, с хрустом сломав кости. Другой рукой схватила за горло и вздела вверх.
И, уже раздавив гортань, увидела на его лице улыбку.
За ее спиной из-за валунов появились два заклинателя костей, обратившихся в одинаковых зверей – длинноногих и короткохвостых медведей с плоскими мордами, покрытых густой буро-черной шерстью, взрослый тисте был бы им по плечо. Одиночники атаковали ее в тот самый миг, когда Хостиль Ратор умер.
И врезались в Сукул Анхаду, один слева, другой справа. Тяжелые лапы с огромными когтями сомкнулись на ней, словно челюсти, разорвали кожу, впились в мясо.
Клыки одного из медведей погрузились в нижнюю челюсть, прошли сквозь плоть и кость, зверь мотнул головой – челюсть Сукул отделилась вместе с левой скулой и височной костью.
Укус другого зверя пришелся на правое плечо, во рту у него оказались ломаные ребра и часть легкого.
Когда страшная боль и давление на левую сторону головы вдруг куда-то исчезли, Сукул резко развернулась. Пальцы левой руки – единственной у нее оставшейся – выпустили умирающего воина, она махнула этой рукой за спину и одновременно высвободила магическую силу.
Голова зверя взорвалась, во все стороны полетели осколки костей, мозги и зубы.
Когда он ее выпустил, Сукул Анхаду попыталась развернуться еще дальше, чтобы дотянуться рукой до морды второго медведя.
Тот отпрянул – вместе с ее ребрами и легким.
Она довернулась и ударила ладонью ему между ключицами, сквозь толстую шкуру и хлынувшую фонтаном кровь. Сомкнула пальцы на трахее…
Когтистая лапа ударила ее по голове – с той стороны, которую уже изувечил первый зверь, – оттуда, где раньше был висок, брызнуло мозговое вещество. Когти захватили оставшиеся здесь кости и твердые хрящи, а на обратном пути выскребли лобную долю мозга.
Вторая лапа тут же ударила по тому, что еще осталось от головы, с другой стороны. Когда и она удалилась, с шеи на обрывке скальпа свисал лишь обломок затылочной кости.
Колени Сукул Анхаду подкосились. Левая рука, хлюпнув, выскользнула из раны в медвежьем горле.
Тело так и осталось бы стоять на коленях, отсутствие веса над плечами тому способствовало, однако убивший ее зверь рухнул сверху, раздавив, – одиночник, которого раньше звали Тил’арас Бенок, умирал, задыхаясь от раздавленной трахеи.
Прошло совсем чуть-чуть, и единственным звуком на маленькой площадке осталось лишь журчание крови.

Трулл Сэнгар услышал отдаленные отзвуки магии и забеспокоился о друзьях. Кто-то пытался сюда пробиться, и если ей – или им – удастся миновать Вала и Быстрого Бена, Трулл в очередной раз окажется перед перспективой неравной схватки. Даже будь рядом Онрак…
Однако он не отводил взгляда от врат. В порталах то вспыхивало, то затухало внезапное пламя, ритм у каждого был свой, оттенок огня – тоже. Воздух казался заряженным. В пыли, которая стала вихрями подниматься от каменного дна пещеры, сверкали искры.
Он услышал позади шаги и обернулся. Волной нахлынуло облегчение.
– Онрак…
– Им нужен Улшун Прал, – ответил его друг, появляясь из тьмы прохода, сделал шаг, другой, потом остановился. – Ты слишком близко к вратам, друг мой. Подойди…
Договорить он не успел.
Пламя внутри одного из порталов мигнуло и погасло, из внезапно потемневших врат стали появляться фигуры.

Сэрен Педак шагнула через порог второй, в двух шагах позади Силкаса Руина. Она сама не знала, что заставило ее опередить Фира Сэнгара – и не придала особого значения тому, что Чик предпочел отстать. Что-то словно бы потянуло вперед ее душу – внезапное, мучительное желание, пересилившее даже нарастающий страх. Каменное копье в руках сделалось легким, словно тростинка.
Тьма, короткая вспышка – словно фонарь где-то вдалеке, – и вот она уже стоит на каменной крошке.
Пещера. По обе стороны – яростные пасти других врат, заливающие светом все вокруг.
Силкас Руин впереди вдруг остановился, зашипели, покидая ножны, мечи. Перед ним кто-то стоял, но Белый Ворон заслонил его от Сэрен Педак.
Чуть поодаль она заметила варварского вида воина, а еще дальше, у входа в тоннель – одинокий силуэт.
Слева возник Фир Сэнгар.
Она шагнула вперед, чтобы обойти Силкаса Руина и увидеть того, кто заставил тисте анди застыть на месте.
В этот момент началась жуть.
На лице Фира Сэнгара, который бросился вперед мимо Сэрен Педак, застыло выражение крайнего ужаса. В занесенной для удара руке он держал кинжал. Лезвие сверкнуло, опускаясь на спину Силкаса Руина.
В следующее мгновение Фир вдруг остановился. Вытянутая вперед рука с кинжалом бессильно упала, клинок разрезал воздух за спиной Силкаса Руина, который – словно бы ни о чем не подозревая – как раз сделал еще шаг вперед.
Фир Сэнгар издал жуткий захлебывающийся звук.
Резко развернувшись, Сэрен Педак увидела Чика прямо у него за спиной. Увидела, как цепочка, натянутая между рук Чика, словно бы вообще без усилия скользнула сквозь горло Фира. Выплеснулась кровь.
Позади Чика Удинаас, сейчас державший Кубышку на руках, попытался метнуться прочь, а призрак, словно возникший ниоткуда прямо перед ним, обвился вокруг ног и повалил его на каменный пол. Сушеный сразу же навис над Удинаасом сверху.
Чик выпустил один конец цепочки и выдернул ее из горла Фира Сэнгара. Голова тисте эдура – глаза горят, на лице застыла яростная сосредоточенность – медленно запрокинулась назад, открывая перерезанное до самого позвоночника горло. Фир Сэнгар еще падал, а Чик уже смертельной тенью метнулся к Удинаасу.
Сэрен Педак, пораженная, не могла двинуться с места. Она не могла поверить в происходящее, из горла ее вырвался жалобный протестующий вопль.
Клинки Силкаса Руина запели – он сошелся в смертельной схватке с тем, кто перед ним стоял. Зазвенела быстрая дробь – его соперник с невероятной скоростью парировал удары.
Сушеный охватил горло Удинааса призрачными руками. Сдавил и начал душить бывшего раба.
Кубышка, высвободившись, принялась молотить кулачками по спине призрака.
Внутри у Сэрен Педак вспыхнуло яростное желание. Желание убивать.  Она швырнула его в Сушеного, словно дротик.
Призрак разлетелся в клочья…
…но над Удинаасом уже нагнулся Чик, вытянул руку, ухватил Кубышку за тунику на спине, за худенькими лопатками.
Чик отшвырнул девочку в сторону. Она ударилась об пол, заскользила, потом покатилась, словно узел с тряпьем.
Сэрен Педак принялась молотить Чика прицельными ударами Моккры, чуть не сбив его с ног. Из носа, рта и ушей у него брызнула кровь. Он крутанулся и выбросил вперед руку.
Что-то ударило Сэрен Педак высоко в левое плечо. От места удара хлынула дикая боль, волны этой боли унесли с собой всю ее концентрацию. Она опустила глаза, увидела вошедший по рукоять метательный нож – и уставилась на него, не веря.
Думать было некогда. Все, что успевал Трулл Сэнгар, – фиксировать происходящее. Из портала один за другим появлялись пришельцы, и каждый ошеломлял его своим видом.
Первой из врат возникла призрачная фигура – Трулл Сэнгар ее уже видел, очень давно, в ночь бдения по мертвому родичу. Дух тьмы. Предатель. Уже не безоружный, как в прошлый раз. Уже не полусгнивший – однако угли жутких глаз пылали все так же, и теперь в них, уставившихся на Трулла, вспыхнул огонь узнавания.
Очень тихо, почти шепотом, Предатель произнес:
– Это ты, конечно же. Только нынешняя битва, она к тебе не…
В это мгновение Трулл Сэнгар увидел брата. Фир, божество его детских лет, чужак его последних дней среди тисте эдур. Фир тоже поймал дикий взгляд Трулла. Увидел, что вот-вот начнется схватка. Все понял – в руке его появился кинжал, и когда Фир бросился вперед, чтобы ударить Предателя в спину, Трулл прочитал у него на лице – в один краткий момент, – что Фир ведает, что творит, осознает всю горькую иронию, с которой истина, затерянная во тьме поколений, вернулась еще один раз. Эдурский кинжал в спине Силкаса Руина. 
Когда Фира отдернули назад, перерезав ему горло, Трулл Сэнгар почувствовал, что его сознание, его душа исчезает, что все затопило обжигающей яростью, он бросился вперед, чтобы достать копьем убийцу брата…
На пути у него стоял Предатель.
На коже Предателя под самым горлом возник разрез – острие копья скользнуло по ключице; следующий выпад пронзил мускул левого плеча существа.
Мгновением позже поющее железо сплело перед Предателем прочную сеть, которая отражала любой молниеносный выпад или взмах копья. Атака Трулла Сэнгара заглохла, он начал пятиться, а мечи раз за разом били в древко, срывая бронзовую оковку и постепенно расщепляя дерево.
Трулл Сэнгар осознал, что видит перед собой собственную смерть.

Онрак Разбитый увидел, как захлебнулась атака его друга, как он отступает, понял, что Трулл Сэнгар обречен.
Однако не двинулся с места. Не мог.
Он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части, поскольку в этот миг Онрак вдруг понял, что тот, кто остался за спиной – Улшун Прал, имасс, – одной с ним крови. Откровение, сложившееся из тысяч неприметных ощущений, инстинктов, звучащего в жестах эха, – обычная поза Улшуна Прала, его походка, талант его руки и его глаз – он был, о да, он приходился…
Копье Трулла Сэнгара разлетелось в щепки. Навстречу ему метнулся меч…

От удара кинжалом в плечо Сэрен Педак упала на колени, ее повело в сторону, и она увидела, что перед Силкасом Руином – Трулл Сэнгар.
Чик, с залитым кровью лицом, развернулся к Удинаасу, который из последних сил пытался подползти к Кубышке.
И перед ней встал выбор.
Удинаас…
…или Трулл Сэнгар.
Но, увы, Сэрен Педак совсем не умела выбирать.
Она швырнула каменное копье, и оно покатилось по полу в сторону Трулла Сэнгара – в тот самый миг, когда его собственное копье разлетелось вдребезги. Потом вырвала из плеча кинжал и снова атаковала Чика Моккрой – так, что сукин сын опять зашатался.

Трулл пригнулся, уклоняясь от меча, летящего сбоку в голову, потом перекатился, чтобы увернуться от рубящего сверху выпада вторым мечом. Не успел. Лезвие ударило в правое бедро и застряло в кости.
Ухватив Предателя за руку, Трулл дернул ее и стал выворачивать, пытаясь отобрать застрявший меч, – боль была такая, что он на мгновение ослеп, череп словно залило изнутри белым огнем, – он ничего не смог бы сейчас поделать против второго меча…
Однако Предатель, которого его рывок слегка вывел из равновесия, шагнул в сторону, чтобы устоять, – наступив на древко каменного копья, которое тут же провернулось под его ногой.
И рухнул.
Трулл, увидев копье, тут же потянулся за ним. Схватил обеими руками, потом, все еще лежа – один из поющих мечей был сейчас под ним, Предатель далеко вытянул руку, не желая выпускать рукоять, – ударил ему под ложечку тупым концом древка.
Удар вышиб весь воздух у него из легких.
Трулл метнулся назад, перекатился, меч, что был под ним, зазвенел по камням – рука Предателя не сумел его удержать. Схватив меч за рукоять, Трулл выдернул лезвие из кости.
Белое пламя продолжало пылать у него в мозгу, когда он заставил себя подняться – сначала на колени, потом на ноги. Ниже раны нога не слушалась, он зарычал от гнева, призвав всю свою волю, чтобы выпрямиться, – и, волоча ногу, шагнул к Предателю…

Сэрен Педак – попытка которой вскипятить Чику мозги успеха не принесла – сжалась в комочек, а тисте анди, на лице которого теперь играла ухмылка, бросил Удинааса и направлялся к ней, одной рукой обнажая рапиру, другой – кинжал. Красные зубы, красные потеки вокруг глаз – точно слезы…
В этот момент Трулл Сэнгар непостижимым образом сумел поразить Силкаса Руина – Белый Ворон упал на спину и стукнулся затылком о пол, удар оглушил его.
Услышав этот звук, Чик обернулся и, пригнувшись, тенью ринулся на Трулла.
Навстречу ему метнулось копье. Чик, на лице которого изобразилось изумление, сумел парировать выпад лишь в последний миг, с трудом остановился – и обнаружил, что теперь ему придется сражаться за собственную жизнь.
С раненым тисте эдуром.
Который уже потеснил его на шаг.
Другой.
На теле Чика стали расцветать раны. Левая рука. Справа поперек ребер. Насквозь прорезанная правая щека.
Внезапно атаковав и пугающе стремительно сменив направление движения, Трулл Сэнгар крутанул копье, каменное древко с хрустом сломало Чику правое предплечье. Снова хруст  – правое плечо вылетело из сустава, кинжал откатился в сторону. Третий взмах – удар пришелся в левое бедро с силой, достаточной, чтобы треснула берцовая кость. И завершающий, в левый висок Чика, – брызги крови, голова мотнулась в сторону, тело бессильно осело. Рапира со звоном выпала из бесчувственной руки.
Трулл развернулся к Силкасу Руину…
Раненая нога подвела, и он рухнул наземь – до Сэрен донеслось проклятие, но это было все, что он мог сейчас сделать…

Белокожий тисте анди двинулся туда, где стоял Онрак. Единственный меч в его правой руке завыл, взмывая над головой.
– С дороги, имасс, – приказал он. – Тот, кто сзади, – мой.
Онрак лишь покачал головой. Нет, он мой. Мой! 
Было ясно, что Силкас Руин прочел в лице воина недвусмысленный отказ, поскольку он взревел от ничем не сдерживаемого нетерпения – и выбросил вперед левую руку.
В Онрака ударила магия. Его подбросило высоко вверх, и он врезался спиной в каменную стену.
Падая всей тяжестью обратно на камни, он успел еще подумать одну-единственную мысль: только не опять , – после чего потерял сознание.

Беспомощно лежа на камнях, Трулл Сэнгар вскричал от бессилия, увидев, как магия окутывает Онрака и отшвыривает его в сторону. Он еще раз попытался встать, но раненая нога превратилась в чугунную гирю, тогда Трулл пополз к Силкасу Руину, оставляя за собой кровавую полосу.
Кто-то опустился на колени с ним рядом. На плечо легла ласковая рука.
– Остановись, – негромко произнес женский голос. – Остановись, Трулл Сэнгар. Уже поздно.

Удинаас с трудом мог дышать. Своими призрачными руками Сушеный что-то повредил ему в глотке. Он чувствовал, что слабеет, что вокруг сгущается тьма.
Он не смог.
Даже зная все – не смог.
Так бывшему рабу и положено, даже само это слово – ложь. Рабство въедается в душу. Имя моему нынешнему господину – немочь. 
Он заставил себя остаться в сознании, поднять голову. Да дыши же, чтоб тебя! Голову подыми – смог ты там или не смог, подыхать еще рано. Выше голову! 
И смотри. 

Силкас Руин вложил в ножны единственный меч, шагнул к Улшуну Пралу.
Взял его за горло.
Слева раздался низкий женский голос:
– Только попробуй что-то сделать моему сыну, Силкас Руин, – и живым ты отсюда не выйдешь.
Он повернулся и увидел женщину, имасску, закутанную в шкуру пантеры. Она стояла над распростертым воином, которого он только что отшвырнул.
– Он жив, – сказала женщина, указывая на имасса у своих босых ног, – и это единственная причина, почему я еще не разорвала тебя на части.
Заклинательница костей, и огонь в ее кошачьих глазах не сулит ничего хорошего.
Силкас Руин ослабил свою хватку, протянул руку и ловко сдернул с пояса имасса перед собой кремневый нож:
– Это все, что мне нужно.
Как только его пальцы коснулись примитивного оружия, он понял, что так оно в действительности и есть.
Он шагнул назад, не спуская глаз с женщины.
Та не шевельнулась.
Удовлетворенный, Силкас Руин повернулся.

Сэрен, стоя на коленях рядом с Труллом Сэнгаром, смотрела, как Белый Ворон идет туда, где на каменном полу сидела Кубышка. Как протягивает к ней руку.
Он сгреб в кулак ее тунику, резко дернул, подняв девочку в воздух, и сразу же швырнул ее на спину – голова с хрустом ударилась о камень, а он вонзил кремневый нож прямо ей в грудь.
Тонкие ноги дернулись один раз и застыли.
Силкас Руин выпрямился. Отступил на шаг.

Удинаас отвернулся, слезы застилали ему глаза. Конечно же, дитя все знало. Как и он  сам. Ведь Кубышка была самым последним, отчаянным созданием башни Азатов.
Но здесь, в этом кровавом месте, она наконец соединилась с Финнэстом.
Он услышал, как Сэрен Педак громко вскрикнула. Снова повернул голову, моргая, чтобы хоть что-то рассмотреть.
Силкас Руин успел отойти в сторону, к вратам.
Там, где лежала Кубышка, из груди которой торчала оплетенная кожей рукоять каменного кинжала, заструился воздух, стала сгущаться тьма. Тело ее дергалось, будто в припадке, конечности начали медленно извиваться, выпуская корни, которые, словно щупальца, погружались в пол пещеры. Камни зашипели, пошел пар.
Силкас Руин отвел взгляд, развернулся, подобрал и вложил в ножны второй меч, прошел через врата и исчез из виду.
Удинаас, к которому постепенно возвращалось дыхание, перевел взгляд туда, где валялось тело Чика, – но и этот сукин сын успел исчезнуть. К одним из врат тянулся длинный кровавый след. На него похоже. Однако, Чик, я видел, как Трулл Сэнгар с тобой разделался. После всех твоих насмешек над столь примитивным оружием, каким-то копьем. Я это видел, Чик. 
Окружившее тело Кубышки темное облако росло, разбухало. Стали видны очертания каменного фундамента, черные корни, забившая откуда-то вода растекалась, образуя лужу.
Башня Азатов, навеки заключившая в себе душу Скабандари. Ты отомстил, Силкас Руин. Идеальным образом расквитался за все. 
Удинаас, который больше не мог сдерживаться, уронил голову и разрыдался.

Каким-то образом Трулл Сэнгар умудрился снова подняться на ноги. Хотя Сэрен Педак понимала, что если бы она сама – да еще каменное копье, на которое опирался Трулл, – не приняли на себя большую часть веса, ничего бы у него не вышло.
– Прошу тебя, – сказал он. – К моему брату.
Она кивнула, тут же скривившись от боли, – из раны в плече снова выплеснулась кровь, – и они вместе заковыляли туда, где почти у самых врат, сейчас темных, распростерлось тело Фира Сэнгара.
– Но что мне делать? – внезапно заколебавшись, спросил ее Трулл, оборачиваясь на приземистую женщину в шкуре пантеры. Она и тот имасс, у которого был Финнэст, опустились сейчас на корточки рядом с третьим имассом, воином, мертвым или без сознания. Женщина обеими руками гладила его голову. – Онрак… Друг мой…
– Родичи важнее, – сказала ему Сэрен Педак. Потом, повысив голос, окликнула имассов: – Тот воин будет жить?
– Да, – ответил имасс. – Отец жив.
Из груди Трулла Сэнгара вырвался всхлип, и он осел на нее всей тяжестью. Она пошатнулась, но смогла выпрямиться.
– Идем, любимый.
На Трулла это подействовало, как ничто другое. Он уставился ей в лицо, ловя ее взгляд.
– Мы вернемся ко мне домой, – сказала она ему, чувствуя, как в сердце впиваются когти ужаса – еще один, после всего, что я сделала тем, кто был до него. Странник меня прости. Еще один.  – У меня с собой меч, – добавила она. – Я должна его закопать перед порогом. – А потом что, упаду на колени и грязными руками закрою себе глаза? И разрыдаюсь от горя по тому, что наступит следом? По тому, что я тебе принесу, Трулл Сэнгар? По ноше, что на тебя взвалю… 
– Я мог лишь мечтать об этом, Сэрен Педак.
Она лишь зажмурилась изо всех сил – и кивнула.
Они снова двинулись вперед, оказались рядом с Фиром Сэнгаром, она помогла Труллу опуститься наземь. Трулл отбросил копье и погладил рукой пепельное, безжизненное лицо брата.
Сидящий неподалеку Удинаас – лицо покрыто потеками слез – произнес хриплым, скрежещущим голосом:
– Приветствую тебя, Трулл Сэнгар. И хочу сказать одно… твой брат Фир… он умер как герой.
Трулл поднял голову на летерийца.
– Удинаас. Ты ошибаешься. Мой брат… был на грани предательства.
– Нет, Трулл. Он увидел тебя и хорошо знал, что замыслил Силкас Руин. Он был уверен, что против Белого Ворона тебе не выстоять. Ты меня понимаешь, Трулл? Он увидел тебя.
– По-твоему, так ему будет легче? – выкрикнула Сэрен Педак.
Удинаас оскалил окровавленные зубы.
– Если единственная альтернатива – предательство , то да, аквитор. Трулл, я… мне очень жаль. И все же… я горжусь Фиром. Горжусь, что его знал.
Ее любимый кивнул, потом даже сумел улыбнуться бывшему рабу горькой улыбкой:
– Спасибо тебе, Удинаас. Твой путь – ваш общий путь, – верно, был долгим. И нелегким. – Он перевел взгляд на нее, потом опять на Удинааса. – Я благодарен вам обоим за то, что вы были рядом с братом.
О Трулл, хоть бы ты никогда не узнал, как оно было на самом деле. 

Онрак Разбитый открыл глаза и понял, что видит старинный сон, и видение это провернулось у него в душе, словно нож. Значит, не забытье. Не получить мне мира. Вместо этого ко мне возвращаются мои грехи. Чтобы преследовать и дальше. 
И все же… Улшун Прал…
Да, старинный сон, а за спиной у него – другой сон, совсем новый, он даже не думал, что такое может присниться. У стольких имассов Ритуал Телланна отнял подобную возможность достичь будущего, породив сыновей и дочерей, укоренив свой род в вечной почве…
Конечно же, все это сон.
Килава Онасс нахмурилась:
– У тебя, Онрак, глаза как у бхедерина. Тебе что, мозги отшибло?
Но сны же так себя не ведут? Нет?
– Ага, – кивнула она, – вот теперь я тебя узнаю – и тот страх, который сразу появляется у мужчины в глазах, стоит тому, о чем он столько мечтал, оказаться совсем рядом. Только знай, что и я мечтала слишком долго, так что теперь… тоже боюсь. Любить того, кого нет рядом, – все равно что плавать в стоячей воде. Ни резких течений. Ни водоворотов. Утонуть тоже невозможно. Мы с тобой, Онрак, проплавали так слишком долго.
Он лишь таращил глаза… да, кажется, он лежит на камнях. В пещере с вратами.
Килава улыбнулась, показав острые клыки:
– Однако мне повезло больше, чем тебе. Поскольку той ночью ты оставил мне дар. Ты даровал мне Улшуна Прала. Когда я нашла этот… эту иллюзию, я нашла и дом для нашего сына, безопасный дом.
– Этот край… умирает, – выговорил Онрак. – Мы что, все теперь лишь иллюзии?
Килава покачала головой, в ее роскошных черных волосах засверкали отблески:
– Готос дал нашему сыну Финнэст. Все остальное твой сын мне только что объяснил. Белокожий тисте анди, Силкас Руин, принес сюда семя Азатов, скрывавшееся под видом девочки. Семя приняло Финнэст, приняло его силу, чтобы взрасти. Скоро, Онрак, все эти врата закроются, окажутся внутри дома Азатов, нелепой приземистой башни. Так что этот край – с башней Азатов – он уже никуда не уйдет, не растает. Он укоренен и останется здесь.
Стоявший у нее за спиной Улшун Прал произнес:
– Готос сказал, что Силкас Руин однажды явится за Финнэстом. Готос полагал, что это… забавно. Яггуты, – добавил он, – очень странный народ.
– Чтобы получить свободу, – продолжила Килава Онасс, – Силкас Руин заключил договор с Азатом, с башней, которая умирала. Теперь он выполнил свою часть сделки. И Азат возродился.
– Выходит… сражаться было не нужно?
Килава нахмурилась.
– Никогда нельзя доверять тисте анди. – Ее сияющие глаза на мгновение глянули куда-то в сторону. – И потом, имелись еще кое-какие… обстоятельства.
Только Онраку сейчас было не до обстоятельств. Он не отрывал взгляда от Килавы Онасс.
– Значит, тогда, в темноте – это была ты?
Она нахмурилась еще сильней.
– Ты что, и раньше был такой же тупой? Я уже позабыла – о духи, мне только страшней становится. Конечно же, я. Ты приковал меня к камню, своими глазами, своей рукой. Своей любовью, Онрак. Твое желание было запретным и многих оскорбило. Но не меня. Единственное, что я понимала тогда – что обязана дать ответ. Дать голос собственному сердцу. – Она положила руку ему на грудь. – Твое сердце тоже сейчас не молчит. Ты из плоти и крови, Онрак. Ритуал более не властен над твоей душой. Скажи же мне, что ты ищешь?
Онрак не отвел от нее глаз.
– Я уже нашел.
Он с трудом поднялся на ноги – казалось, в теле болит каждая косточка. И тут же посмотрел в ту сторону, где в последний раз видел Трулла Сэнгара. Заметил своего друга, и нарастающие в нем дурные предчувствия тут же унеслись прочь.
Тебя, Трулл Сэнгар, убить ничуть не проще, чем меня самого. 
Потом увидел на глазах друга слезы и понял, что горя сегодня все-таки не избежать.

Неподалеку, у входа в расщелину, на заваленной телами маленькой площадке стоял Руд Элаль. Здесь умерла сестра его матери. И трое имассов.
Сердце подсказывало ему, что тело матери он сегодня тоже увидит, пусть и не здесь.
Он стоял на залитой кровью земле и пытался понять, что это было – то, что вот только что умерло у него в душе.
Позже, много позже, он все-таки сумел подобрать подходящее слово.
Невинность.

Быстрый Бен все еще ковылял, словно старец, и Вала это не переставало забавлять.
– Запоминай хорошенько, – посоветовал он, когда они оказались наконец у входа в пещеру, в тот ее тоннель, что вел к Вратам Старвальд Демелейна. – Вот точно таким ты лет через двадцать и станешь. Противным старикашкой. Зубы у тебя будут шататься, десны распухнут, станешь вот так же бормотать себе под нос не пойми что…
– Поговори мне еще, сапер, и узнаешь, что такое шатающиеся зубы. Я вообще-то удивлен, что тебе их этой костью все не повышибало. Нижние боги, никогда еще так не смеялся!
Вал осторожно погладил огромную шишку на лбу:
– Так значит, свою задачу на сегодня мы выполнили. А остальные? Как ты считаешь?
– Скоро узнаем, – ответствовал чародей. – Пока лишь одно могу сказать.
– И что же?
– Прямо сейчас в этом краю растет дом Азатов.
– И что это означает?
– Много всего. В частности – этот край теперь не иллюзия. И не исчезнет. Имассы будут жить.
– Руд Элаль будет доволен, – хмыкнул Вал. – Онрак тоже.
– Верно. Есть еще одно обстоятельство, которым они вряд ли будут довольны. В доме Азатов будет башня. А внутри нее – врата.
– И что?
– Вот болван, – вздохнул Быстрый Бен. – Врата в Старвальд Демелейн.
– И?
– И все. Престол Тени и Котильон. Которые пользуются Азатом, когда им только заблагорассудится. Теперь у них есть доступ. И не только сюда.
– А и в Старвальд Демелейн? Нижние боги, Бен! Мы все ради этого и делали? Ты сюда за этим явился? 
– Хватит орать, сапер. Когда здесь посеяли Дом, нас ведь и близко не было? Так? Если меня на самом деле что-то и волнует, так это то, как много эти два хитрожопых ублюдка знают, или думают, что знают. Понимаешь, к чему я клоню?
– Да чтоб тебе Худ в сапоги нассал, Бен Адаэфон Делат!
– Твое барахло, Вал, у тебя с собой? Это хорошо. Потому что, когда доберемся до Врат, мы сразу входим в одни.
– Сразу?
– Сразу. – Чародей одарил сапера ухмылкой. – А то Скрип там без тебя совсем раскис.

Силкас Руин, стоявший под деревьями среди древних развалин – остатков какого-то поселения форкрул ассейлов, медленно сползающего вниз по склону горы, – поднял лицо к голубому небу над головой.
Он выполнил данный Азату обет.
И дал душе Скабандари отсрочку – которой Кровавый Глаз совершенно не заслуживал.
Месть, как он и сам прекрасно знал, – радость весьма ядовитая.
Оставалось еще одно дело. Сравнительно небольшое, единственной целью которого было утолить свое собственное ощущение возмутительной несправедливости. Об Увечном Боге Силкас Руин знал очень мало. Но то, что знал, ему очень не нравилось.
Так что он раскинул руки. И обратился в дракона.
Взмыл в небеса, обламывая сучья окружающих его деревьев. В морозный горный воздух – далеко к западу два кондора в ужасе метнулись прочь. Однако Силкас Руин направлялся не на запад.
А на юг.
В город под названием Летерас.
Вот теперь он действительно жаждал кровопролития.

Глава двадцать четвертая

Будь это наши последние дни,
Если все, чьи глаза умеют смотреть внутрь,
Скроются из виду,
Кто станет о нас горевать?

Когда мы повесили головы,
Подавленные крушением своих планов,
Глаза видят, но они безразличны,
Глаза свидетельствуют, но им все равно.

Каменный взгляд статуй,
Охраняющих идеальную площадь,
Резной, словно тепло,
Словно неспешная капитуляция истории.

И никто, кроме созданий,
Пляшущих в наших разинутых ртах,
Не слышит вой ветра,
Его свищущий священный голос.

Так в наши последние дни,
Все, что мы видим, кончается внутри,
Где все началось и больше никогда не начнется,
Короткая отсрочка – и наступает тьма.

«Незримый танец» 
Рыбак кель Тат 

Начало кургану Клюва положили несколько костей, брошенных поверх обугленного, потрескавшегося скелета – все, что осталось от молодого мага. Очень скоро к куче добавились и другие предметы. Застежки, пряжки, брелоки, монеты, поврежденное оружие. К тому моменту, когда Кулак Кенеб был готов отдать команду на марш, курган достиг высоты человеческого роста. Капитан Фарадан Сорт попросила Флакона благословить его, однако взводный маг лишь покачал головой и объяснил, что все поле битвы, которое прикрыло волшебство Клюва, теперь мертво для магии. Вероятней всего, навсегда. Капитан после этих слов просто отвернулась, однако Кенебу все же показалось, что он расслышал: «Значит, ни одной свечи не осталось» .
Когда морпехи двинулись маршем к Летерасу, на юге, там, где высадившаяся вместе с Охотниками за костями адъюнкт вступила сейчас в бой с летерийскими армиями, загремели раскаты. Кенеб был уверен – не магические.
Сейчас ему с морпехами следовало бы тоже отправиться туда, ударить летерийцам в тыл и соединиться с Тавор и главными силами. Однако Кенеб согласился с капитаном, Скрипачом и Геслером. Он это заслужил вместе со своими треклятыми морпехами. Заслужил право первым атаковать столицу империи.
– На стенах может быть еще армия, – заметил на это сержант Том Тисси, скривившись в своей обычной неодобрительной гримасе, словно только что проглотил какашку нахта.
– Может, – согласился Кулак. На этом дискуссия и завершилась.
По имперской дороге. Хорошо утрамбованная брусчатка, ширины достаточно, чтобы двигаться колонной по десять. Вдоль дороги разбросаны солдатские причиндалы и прочий мусор, оставшийся от летерийских легионов, а день клонится к закату, и тени удлиняются.
До сумерек оставалось совсем недолго, а выспаться им не доводилось уже давненько, однако Кенеб видел, что солдаты двигаются – и тащат на плечах снаряжение – так бодро, словно отдыхали неделю кряду.
Через несколько сотен шагов колонне встретились первые беженцы.
Грязные, перепуганные лица. Мешки и корзины со скудными припасами, из пеленок таращатся изумленные младенцы. Мулы перегружены, двухколесные телеги трещат и стонут под тяжестью пожитков. Без какого-либо приказа летерийцы отступили на обочины вместе со всем своим скарбом, и колонна двинулась дальше. Глаза смотрят в землю, детей крепко держат за руку. Никто не говорит ни слова.
Фарадан Сорт догнала Кенеба.
– Странно все это, – заметила она.
Кулак кивнул:
– Вид у них такой, словно они бегут от чего-то уже случившегося. Выберите кого-нибудь, капитан, и задайте все необходимые вопросы.
– Слушаюсь!
Разглядывая беженцев, Кенеб пытался понять, что же скрывается за взглядами, которые они украдкой бросают на марширующих солдат, на беловолосых чужаков в сверкающих доспехах. Видят в нас спасителей? Да нет, конечно. Но тогда где же враждебность? Того, что они оставили позади, в Летерасе, они явно боятся больше, чем нас. Что же там такое творится, во имя Худа? 
И где тисте эдур? 

Беженцев становилось все больше, и на обочину они сходили все менее охотно. Скрипач поправил заплечный мешок и положил руку на рукоять меча. Колонна замедлила ход, и сержант чувствовал растущее нетерпение своих солдат.
Конец пути уже был виден – Худов дух! – за той белой стеной к северо-востоку, отсюда до нее не больше лиги. Однако змея имперской дороги отсюда и до самых городских ворот сейчас, в красных лучах заката, больше напоминала бурлящий поток. Они же тысячами бегут! 
От чего? 
Очевидно, в столице беспорядки. Экономика рухнула, перед людьми замаячил признак голода.
– Никогда бы не подумал, что нас так боятся, а, Скрип?
– Это не из-за нас, Спрут. То есть – не только из-за нас. Ты не заметил? В толпе – ни одного тисте эдура. Либо они попрятались в поместьях, либо собрались во дворце или где там живет их император. Либо же успели разбежаться раньше всех.
– Вроде тех, которые нас преследовали? Отправились к себе на родину, на север?
– Возможно.
– Так если треклятой империи все равно наступил конец, зачем нам столица?
Скрипач пожал плечами.
– Может, Флакон умудрился запустить какую-нибудь крысу адъюнкту в прическу – вот у него и спрашивай.
– У адъюнкта для этого волос маловато, – пробормотал Спрут, но на взводного мага на всякий случай оглянулся. Флакон не снизошел до ответа.
– Ты там на стенах, Скрип, никого не замечаешь? Я в сумерках плохо вижу.
– Если кто-то и есть, факелов они не жгут, – ответил Скрипач.
До сих пор времени подумать совсем не выдавалось. Ни о чем, кроме того, как выжить. С самого проклятого побережья. Однако сейчас, на дороге, Скрипач обнаружил, что его мысли свернули на давно не хоженные тропки. Они устроили это вторжение во имя мести. Быть может – чтобы свергнуть императора-тирана, готового вырезать всех, кто не является его подданными. Только все это – совершенно обычное дело. Да и местный император не сказать, чтобы особо отличался от прочих. 
Тогда почему это – наша война? И куда, Худа ради, мы двинемся потом?  Ему очень хотелось верить – адъюнкт понимает, за что взялась. И в том, чему суждено произойти, как бы оно там ни кончилось, окажется смысл.
– На стенах солдаты, – крикнул Корик. – Не слишком много, но нас они прекрасно видят.
Скрипач вздохнул. Первые у стен столицы – этим все, вероятно, и кончится. Устроим осаду – восемьсот человек, как раз на одни ворота и хватит. Они там уже все от ужаса обоссались.  Он еще раз вздохнул, потом опомнился:
– Вот и хорошо! Хоть кто-то нас оценит по достоинству!

Улыбке все эти беженцы не слишком-то нравились. Жалкие физиономии, шаркающая походка – слишком уж они напоминали ей… родину . Хотя нет, на то безнадежное паническое бегство все-таки не особо похоже, так что дело в другом. Просто глаза у них слишком тупые, как у животных. Ничего не понимающие детишки – их волокут за руку, или они сами цепляются за драный материнский подол.
Охотники за костями идут маршем на Летерас – почему же эти болваны не вопят и не подвывают от ужаса? Они – просто рабы, которых выгнали на свободу, словно овец в лес из загона, и они не ждут впереди ничего, кроме нового рабства. Или смерти в безлюдных пущах. Они уже проиграли. Всю свою жизнь. 
Этим-то они и похожи на тех беженцев. Так ведь? 
Она повернулась и плюнула на дорогу. Худ забери все эти империи. Худ забери все эти кнуты и пряники. Если я доберусь до тебя, мой любезный летерийский император, – если я первой до тебя доберусь, я тебя на кусочки изрежу. Медленно и очень больно. По кусочку за каждого из этих несчастных на вонючей дороге. 
И чем раньше эти болваны уберутся с моего пути, тем скорей я смогу взяться за их императора. 

– Мы идем прямо на дворец, – сказал Корик Битуму. – И никто нас не остановит.
– Ты, Корик, похоже, обкурился, – возразил капрал. – Для этого нам придется пробиться сквозь десяток-другой тысяч несогласных с нашими планами летерийцев. И как бы не на еще больше эдур. Если тебе мало, как насчет вон той стены? Думаешь ее перепрыгнуть? Взрывчатки нам все равно не хватит…
– Херня – не хватит!..
– Я в том смысле, что Кенеб никогда не даст саперам использовать все подчистую, особенно когда все, что нужно, – дождаться адъюнкта и устроить осаду по всем правилам.
Корик фыркнул.
– По всем правилам, как в И’гхатане? Жду не дождусь.
– В Летерасе нет своего Леомана Кистеня, – сказал Битум, подтягивая ремешок на подбородке. – На троне какой-то эдур. Пьяный, наверное. Сумасшедший. Пускает слюни и распевает песенки. Зачем нам вообще дворец? Можно подумать, там есть что-то интересное. Я бы лучше усадьбы грабить пошел.
– Малазанские солдаты не грабят.
– Ну, мы ж больше не малазанские солдаты? Я хочу сказать, мы ведь сейчас не за империю воюем?
Корик презрительно оскалился на капрала:
– Значит, теперь снова можно обращаться в бешеных варваров, да, Битум? И почему я не удивлен? Мне вот никогда не верилось, когда ты напускал на себя цивилизованный вид.
– Какой еще вид я напускал?
– Ну, может, тебя просто все так воспринимали. Но теперь-то я тебя насквозь вижу. Бандит, Битум, вот ты кто, от тебя только и жди удара в спину.
– Подумаешь, просто вслух размышляю, – сказал Битум. – Все равно Скрип навряд ли позволит нам творить все, что захочется.
– Это я  тебе не позволю творить все, что тебе там захочется.
– Я просто чтоб разговор поддержать, Корик, только и всего.
Корик фыркнул.
– Решил нахамить собственному капралу, да, Корик?
– Я, капрал, подумываю о том, чтоб тебе всю твою броню в задницу засунуть вместе со щитом. Это как, будет считаться за нахамить?
– Если вдруг обнаружу разницу, я тебе обязательно сообщу.

– Послушай, Корабб, – обратился к нему Флакон, – сейчас меня уже можно не охранять, понимаешь?
Широкоплечий воин рядом с ним покачал головой:
– Сержант Скрипач приказал…
– Неважно, что он приказал. Мы движемся в колонне. По обе стороны от нас – сотни морпехов, так? Потом, я уже почти совсем восстановился, если на нас сейчас нападут или что-нибудь в этом роде, пусть пеняют на себя. Корабб, я здесь в безопасности! И потом, ты меня постоянно лупишь своими ножнами – у меня уже все ноги в синяках.
– Лучше ноги в синяках, чем без головы, – возразил Корабб.
– Не стану спорить.
Корабб кивнул, полагая вопрос закрытым.
Флакон потер лоб. Его никак не отпускало воспоминание о самопожертвовании Клюва. Он не слишком хорошо знал мага. Помнил разве что лицо, а на нем постоянно либо изумленное выражение, либо широкая улыбка – довольно приятный парень, и совсем немногим старше самого Флакона. Для некоторых – для редких избранных – путь к силе был гладок, лишен препятствий, однако опасность от этого никуда не девалась. Легко зачерпнуть слишком много, дать силе свободно течь через тебя. 
Пока от тебя, кроме пепла, ничего не останется. 
И тем не менее Клюв спас их жизни. Проблема заключалась в том, что Флакон не был уверен, стоило ли оно того. Быть может, жизни восьмисот морпехов и не стоят жизни единственного прирожденного Высшего мага. Чем бы их поход ни закончился, добром оно не будет. У адъюнкта есть Синн – достаточно уже этого. Еще один самородок – только она, по-моему, сумасшедшая. 
Адъюнкт, ваш Высший маг – сумасшедшая. Вас в этом ничего не беспокоит? 
Он фыркнул.
Корабб этот звук воспринял как приглашение поболтать.
– Взгляни, Флакон, на ужас в глазах этих людей. При виде Охотников за костями сердца их леденеют. Когда мы достигнем ворот, их распахнут прямо перед нами. Летерийские солдаты побросают оружие. Народ поднесет нам голову императора на медном блюде, под ноги станут кидать розы…
– Худа ради, Корабб, хватит уже. Ты хочешь найти на войне славу. Но никакой славы здесь нет. Герои, вроде того же Клюва, умирают. И что они получают в награду? Курган из мусора, вот и все!
Корабб покачал головой:
– Когда умру я…
– Это произойдет не в битве, – закончил за него Флакон.
– Твои слова меня ранят.
– У тебя за спиной Госпожа, Корабб. Ты выйдешь из любой переделки. Оружие будет о тебя ломаться или отскакивать. Твоя лошадь перекувыркнется на полном скаку – и снова встанет на все четыре, а ты удержишься в седле. Да что там, готов поставить все причитающееся мне жалованье, что мы все поляжем, а ты еще будешь жив.
– Думаешь, в городе нам предстоит сражаться?
– Само собой, болван! Более того, я вообще буду удивлен, если мы окажемся за стенами прежде, чем подойдет адъюнкт. Вот тут-то и начнется заваруха, когда придется драться за каждую улицу, и если я в чем-то и уверен, так это в том, что многих из нас поубивают.
Корабб поплевал на руки и довольно потер их одну о другую.
Флакон вытаращил глаза. Этот идиот еще и улыбается!
– Тебе-то бояться нечего, – успокоил его Корабб. – Я ж тебя охраняю.
– Вот повезло!

Хеллиан недовольно хмурилась. Проклятье, ну и толпы же у них на дорогах, раньше вроде так не было? Похоже, очень многолюдный город, и все куда-то бегут по своим делам, не обращая внимания на целую колонну чужеземных захватчиков. Хеллиан все еще жгло острое чувство стыда – она ухитрилась заснуть прямо на поле боя. Хотя ей следовало быть готовой сражаться, а если и не сражаться, то умереть ужасной смертью во вспышке какой-нибудь вонючей магии. А она что сделала?
Да заснула, и все тут. Снилось ей белое сияние и огонь, который не обжигает, а поскольку все заметили, что она спит, то повытаскивали все свои запасы пасты из корня аэба и сначала отбелили себе волосы, а потом еще и броню надраили. Ха-ха. Столь сложно ее еще никогда не разыгрывали, так их растак. Только она не собиралась им поддаваться. Ага, просто сделала вид, что все выглядит как и всегда, а когда солдаты подходили к тому месту, где умер морпех – единственный погибший за все сражение, а сражение, надо полагать, было, иначе вся эта поганая летерийская армия не разбежалась бы, – ну, и она тоже подошла. Бросила в курган пустую фляжку – если для болвана это не почести, то что тогда почести?
Однако понемногу темнело, и луноподобные лица, уставившиеся на них с обочин, выглядели все более странно. Она точно видела, как младенец на руках у тощей старухи показал ей язык, так что ей потребовался весь запас самообладания, чтобы не вытащить меч и не снести паршивцу башку – ну или уши ему надрать, или там защекотать до смерти, – так что очень удачно, что никто не может подслушать ее мысли, а то все бы знали, как она бесится из-за этого розыгрыша, а еще из-за того, что заснула, когда нужно было выполнять сержантские обязанности.
И не просто меч вытащить, а полированный. Захочу – и посрезаю им себе все эти белые волосы. Вот именно, они ведь и мне башку покрасили! 
Кто-то споткнулся об ее пятку, и она обернулась вполоборота. Только это был не Нежеляк. Тот горячий темноглазый парнишка, насчет которого у нее были всякие фантазии, а может, судя по тому, как он, встретившись с ней глазами, облизнул губы, и не фантазии вовсе. Головолом. Нет, Мертвоголов. 
– Ты теперь что, в моем взводе? – спросила она.
Ответом ей послужила широчайшая и сладчайшая улыбка.
– Болван совсем башку потерял, – сказал из-за спины Мертвоголова ее капрал. – Могли бы уже и усыновить его, сержант, – тут же добавил он другим голосом. – Или замуж за него выскочить. Или и то и другое.
– Ты, капрал, этими своими разговорчиками на два голоса меня не запутаешь. Так и знай!
Внезапно толпа рассеялась, участок дороги прямо перед ними был пуст, а дальше возвышались огромные двойные ворота города.
– Ну вот, как всегда, – огорчилась Хеллиан. – Теперь еще и пошлину плати.

Летерийский командующий был убит арбалетной стрелой в сердце и оказался одним из последних, кто пал там, где в четырех сотнях шагов от берега летерийские войска попытались еще раз сгруппироваться для удара. Обескураженные этим солдаты побросали оружие и начали разбегаться. Конницы у их противника почти не было, так что преследование несколько затянулось и превратилось скорее в неразбериху, тем более что день уже угасал. Чужеземцы устроили настоящую резню и, охотясь за выбившимися из сил, пораженными ужасом врагами, сильно удалились от реки.
Сиррин Канар дважды едва уклонялся от рыщущих вокруг безжалостных отрядов, и когда в сумерках наконец услышал завывание незнакомых рогов, понял, что противник трубит отбой. Убегая, он посбрасывал все доспехи, продрался наконец, шатаясь, через кусты и понял, что стоит на развалинах снесенных до основания трущоб за городской стеной. Трущобы сровняли с землей, готовясь к осаде, как сейчас оказалось – не напрасно. Но Сиррину нужно было попасть за городскую стену, вернуться во дворец.
В его бешено колотящемся сердце кипел водоворот из неверия и ужаса. Он был весь покрыт потом и кровью павших товарищей, по телу пробегали волны неконтролируемой дрожи, словно его скрутила лихорадка. Ему никогда еще не было так страшно. Чего стоила одна мысль о том, что он может умереть, что какой-то трусливый ублюдок пронзит его драгоценную плоть своим клинком. Мысль о том, что его амбиции и чувства вот-вот хлынут прочь, зальют землю красным потоком. Эти мысли выдернули его из первых рядов обороняющихся, заставили бежать так быстро, как только позволяли ноги. Никакой чести в том, чтобы умереть рядом с товарищами, нет – он и знать-то там никого не знал. Чужаки чужаками, и насколько его волнует – пускай хоть все передохнут. Значение имеет только одна жизнь: его собственная.
И, хвала Страннику, Сиррин выжил. Сумел избежать зверской бойни.
У канцлера должен найтись на это достойный ответ. У императора – у тисте эдур – у Ханнана Мосага – они покажут чужеземным псам их место. Пройдет год, а то и меньше, и все в мире снова встанет на места, а Сиррин опять займет высокий пост в штате канцлера и еще выше – среди Патриотистов. Станет даже богаче, чем раньше. К его услугам будет сколько угодно ласковых шлюх. Если захочется, можно даже растолстеть.
Добравшись до стены, он стал двигаться вдоль нее. В стене имелись скрытые ходы, ведущие сквозь тоннели, – врагам могло прийти в голову ими воспользоваться, однако тоннели одним поворотом специального рычага заполнялись водой. Он знал, что по другую сторону дверей из толстых досок стоят караульные. Шагая вдоль подножия массивной стены, Сиррин искал такую дверь.
Наконец нашел – утопленную глубоко в стену под углом, словно люк угольного бункера, заросшую по краям густой травой. Бормоча благодарности Страннику, Сиррин скользнул в углубление, прижался к доскам и на какое-то время застыл, закрыв глаза и переводя дыхание.
Потом вынул единственное оставшееся у него оружие, кинжал, и принялся стучать рукоятью по дереву.
Ему показалось, что с другой стороны раздался ответный стук.
Сиррин прижался щекой к двери.
– Постучите, если меня слышно! 
Собственный хриплый голос прозвучал в ушах до ужаса громко.
Через пяток ударов сердца он услышал слабый стук.
– Я финадд Сиррин Канар, действую по поручению канцлера. Кроме меня, здесь никого нет. Именем империи, откройте! 
Снова длительное ожидание. Потом он услышал, как с той стороны со скрежетом отодвигается тяжелый поперечный засов, почувствовал, как на него давит тяжесть, и неловко отступил, давая двери открыться.
Оттуда выглянуло лицо молодого солдата:
– Финадд?
Совсем молоденький. Финадд протиснулся через проем, заставляя солдата отступить перед собой. Такой юный, я мог бы его сейчас поцеловать, мог бы взять его прямо здесь, клянусь Странником! 
– Закрой дверь, и немедленно!
– Что произошло, – спросил солдат, торопливо закрывая дверь, потом возясь во внезапно наступившей темноте с массивным засовом. – Где армия, финадд?
Когда засов наконец лязгнул в пазах, Сиррин позволил себе считать, что он в безопасности. И вернуться в прежнее состояние. Он протянул руку, ухватил солдата за рубаху и подтянул к себе:
– Болван безголовый! Кто угодно назовется финаддом, и ты сразу же его впустишь? Я бы приказал тебя засечь, солдат. Пожалуй, я так и сделаю!
– П-прошу вас… я только…
– Молчать! Думаю, тебе придется просить у меня прощения другим способом.
– Финадд?
Время еще оставалось. Чужеземная армия подступит к городу только на следующий день, если не позже. А он сейчас так остро ощущает всю полноту жизни! Он протянул руку и погладил парнишку по щеке. Услышал, как тот вдруг вздохнул. Как прекрасно, сообразительный попался паренек. Будет совсем несложно…
Кожу прямо под правым глазом уколол кончик кинжала, и лицо юного солдата сделалось жестким:
– Финадд, если вы хотите выйти живым на другом конце тоннеля, вам следует отправиться туда прямо сейчас. С вашего позволения.
– Я узнаю, как тебя зовут…
– На здоровье, финадд, и да благословит Странник ваши длительные изыскания – поскольку я, видите ли, здесь не на страже. А просто собирался бежать.
– Ты собирался – что?
– Улицы во власти толпы. Мы удерживаем только городские стены и надвратные башни. Ну и Вечный дом, конечно, где наш безумный император продолжает убивать претендента за претендентом, словно сегодня государственный праздник. Туда лезть тоже нет желающих. И потом, все эдур вчера ушли. Все до единого. Никого не осталось. Так что, финадд, желаете отправиться к своему возлюбленному канцлеру – флаг вам в руки.
Кинжал надавил сильнее и проколол кожу, по щеке слезой поползла капля крови.
– Немедленно, финадд. Если вам так хочется, можете схватиться за кинжал на поясе и умереть. Иначе – отпустите рубаху.
Наглец, да еще и трус – да кому ты такой нужен?
– С радостью, солдат, – сказал Сиррин и выпустил его. – Если ты собрался наружу, то мне, наверное, лучше остаться, чтобы запереть за тобой дверь?
– Финадд, когда я выйду, можете делать, что вам заблагорассудится. А сейчас отойдите. Нет, еще дальше. Вот так сойдет.
Сиррин дождался, пока солдат выберется наружу. Он все еще чувствовал под глазом острие кинжала, ранка, в которую попал пот, саднила. То, что заставило меня отступиться от этого слишком нервного ублюдка, позорящего собственную униформу, – не трусость, сказал он себе. Обычное чувство долга. Он ведь обязан добраться до канцлера, разве не так? И не имеет права рисковать.
Хотя теперь, как это ни абсурдно, ему предстоит без сопровождающих пробираться через город, в котором вырос, на каждом шагу опасаясь за собственную жизнь. Мир перевернулся. Можно просто переждать здесь, в темноте тоннеля, – но нет, чужеземцы на подходе. Нужно в Вечный дом, туда, где Трибан Гнол, если дойдет до капитуляции, будет вести переговоры, лично проследит за сдачей императора. И ему потребуются рядом с собой верные стражники. Он захочет видеть Сиррина Канара, единственного выжившего в битве у реки, Сиррина Канара, который пробился сквозь вражеские порядки, чтобы вернуться к своему канцлеру, – увы, с дурными новостями. И тем не менее он жив – разве нет? 
Солдат опустил дверь с противоположной стороны. Сиррин поднял с пола засов и установил на место. Он доберется до Вечного дома, даже если придется переплывать треклятые каналы!
Я жив. Я все это переживу. 
Чужеземцев слишком мало, чтобы править империей. 
Им потребуются помощники, о да. 
Он углубился в тоннель.

Молодой солдат не успел отойти от потайной двери и на двадцать шагов, как со всех сторон поднялись темные фигуры, и он увидел, что прямо на него направлены арбалеты. Застыв на месте, он медленно поднял руки.
Затем одна из фигур заговорила на языке, которого солдат не понимал, и он вздрогнул – кто-то вышел у него из-за спины, ухмыляющаяся женщина, в каждой руке по кинжалу. Поймав его взгляд, она подмигнула, потом изобразила поцелуй.
– Мы еще не решить если ты жить, – сказал первый на ломаном летерийском. – Шпион?
– Нет, – ответил солдат, – дезертир.
– Говорить честно, хорошо. Ты отвечать все наши вопросы? Эти двери, тоннели, зачем наша саперская работа? Объяснять.
– Да-да, я все объясню. Не убивайте меня.
Капрал Битум вздохнул, затем повернулся от пленника к Корику:
– Сбегай-ка за Скрипом и капитаном. Может, стены взрывать не придется.
Улыбка, хмыкнув, вложила кинжалы в ножны:
– Ну вот, удар назад не отрепетируешь. Даже пытать никого не надо. Скука-то какая. – И добавила после паузы: – И все-таки хорошо, выходит, что мы того, первого, не тронули. Сам нас сюда привел.

Лошади слишком давно не знали седла, они пыхтели и мотали головами, но сержант Бальзам вел свой маленький отряд в глубь материка. Чтобы охотиться за летерийцами, было уже слишком темно, и кроме того, забава им давно наскучила. Это верно, когда воюешь на чужой территории, есть смысл убивать всех до одного – каждый ушедший невредимым солдат, скорее всего, снова выступит против тебя, – потому они и гонялись за бедолагами. Но очень уж оно утомительно.
Когда в битве не участвует магия, ее место занимает морантская взрывчатка, и получается ничуть не хуже. Во всяком случае, если глядеть на дело с нашей стороны. Боги, от одного зрелища всех этих тел – и кусков тел тоже, – взлетающих на воздух, у меня голова кругом пошла. Повсюду клочки летерийцев, и в ушах тоже сплошной звон. 
Он, однако, мгновенно очухался, когда увидел, как тот идиот-сапер из взвода Шнурка, Хруст, бежит вверх по склону прямо на вражеские цепи, а в каждой руке у него – по, Худ ее забери, «ругани». Если бы разлетевшиеся на куски летерийцы не приняли на себя большую часть двойного взрыва, там бы Хруст и остался стоять. То есть ноги его остались бы. Остальное растворилось бы в лучах заката розовой дымкой. А так Хруста просто сшибла с ног мясная лавина, из-под которой он в конце концов вылез, словно Худов отпущенник. Хотя Бальзам полагал, что Худовы отпущенники вряд ли ухмыляются.
Во всяком случае – не такой безмозглой ухмылкой.
Там, где «руганью» не выкашивало целые роты, основная атака – клиньями тяжелой и средней пехоты, перед которыми двигались одиночные легкие пехотинцы и саперы – начиналась с града «шрапнели», мало что оставлявшей от передовых цепей летерийцев. После чего убийственный удар человеческих клиньев рвал оборону на части, оттесняя летерийских солдат, пока их толпа не уплотнялась настолько, что они ничего уже не могли сделать, только умереть.
Четырнадцатая армия адъюнкта, Охотники за костями, наконец-то показала, что умеет драться. Адъюнкту представилась возможность провести длительное сражение, одна стена щитов против другой – и разве не здорово все получилось?
Впереди отряда ехала Масан Гилани. Что было вполне разумно. Во-первых, она была среди них лучшим наездником. Во-вторых, ни один солдат, ни мужчина, ни женщина, не был способен оторвать взгляда от восхитительно круглого зада над седлом, так что следовать за ней совсем несложно. Даже в сгущающихся сумерках. И ведь не сказать, что у нее задница светится. Я бы не сказал. И все же… как ни удивительно, мы ее прекрасно видим. Даже будь дело ночью без единой луны и без звезд, а справа и слева – лишь бездна, никто не потерял бы из виду эту восхитительную, подпрыгивающую… 
Бальзам натянул поводья и увел коня вбок, едва не врезавшись в лошадь Масан Гилани, которая стояла неподвижно, а саму Масан почему-то нигде не было видно.
Изрыгая проклятия, он осадил усталого коня и вскинул руку, командуя тем, кто позади, приблизиться.
– Масан?
– Я здесь, – откликнулся роскошный, небесный голос, и через мгновение она шагнула из мрака им навстречу. – Мы на поле боя.
– Ничего подобного, – сказал Горлорез за спиной у Бальзама. – Здесь ни одного тела, Масан, вообще ничего нет.
Смрад, проехав на несколько шагов вперед, остановил коня и спешился. Осмотрелся сквозь мрак.
– Да нет, она права. Здесь держали оборону морпехи Кенеба.
Все они видели странное сияние на севере – еще с кораблей, когда транспорты изящно развернулись и устремились к берегу. Ну и до этого, конечно, летерийскую магию – чудовищную, заполнившую полнеба стену. Тогда они, все до одного, и поняли, что морпехам конец. Ведь Быстрого Бена, чтобы отразить удар, с ними не было – к тому же Бальзам был согласен с абсолютным большинством, полагавшим, что Бен, конечно, силен, но не настолько. Ни Быстрого Бена, ни Синн – ну да, она-то находилась здесь, стояла на носу «Пенного волка» рядом со Свищом, вглядываясь в жуткое волшебство.
Когда стена устремилась вперед и обрушилась – что ж, воздух заполнился проклятиями, или молитвами, или одновременно и тем и другим, солдаты повторяли, это, мол, похуже, чем в И’гхатане, не везет морпехам, каждый-то раз им по полной достается, только на сей раз наружу никому не выбраться. Если что и выйдет из-под земли через несколько дней, то лишь обугленные и расщепленные кости.
Так что бывшие на транспортах Охотники за костями оказались к тому моменту, когда они повылили воду из сапог и разобрали оружие, в самом что ни на есть дурном расположении духа. В чем и предстояло убедиться теперь летерийской армии, вот именно.
Однако после того, как далекая летерийская магия растаяла, разлетелась, словно ее никогда и не было, Синн вскрикнула, и Бальзам собственными глазами увидел, как Свищ на баке пустился в пляс. Потом и остальные тоже увидели, как там, куда только что обрушилась летерийская магия, поднимается к небесам бурлящий купол бело-голубого света.
И что это было?
Шнур и Осколок поднялись к Синн на бак, но она, к всеобщему разочарованию, разговаривать отказалась. Насчет же того, что сказал Свищ, какое-либо согласие отсутствовало, так что Бальзам, который его слов все равно не слышал, пришел к выводу, что и Свищ тоже ничего не говорил, разве что «хочу писать»  – это объяснило бы его пляски.
– Может быть, летерийской магией их в пыль разнесло? – предположил, ступая по покрытому росой полю, Горлорез.
– А травку, значит, не тронуло? – возразила Масан Гилани.
– Здесь что-то есть, – произнес Смрад в десятке шагов впереди.
Спешившиеся Бальзам и Горлорез присоединились к Масан Гилани – чуть позади от нее по обе стороны. Все трое зашагали следом за Смрадом, который устремился вперед и уже почти исчез во мраке.
– Помедленней, капрал! – Тебя туда Вселенским Магнитом тянет, что ли? 
Они увидели, что Смрад наконец-то остановился и застыл перед какой-то серой кучей.
– Что ты там такое нашел? – спросил его Бальзам.
– Похоже на груду вскрытых раковин, – пробормотал Горлорез.
– Вот я всегда знал, что твое рыбацкое происхождение когда-нибудь да вскроется.
– Вскроется, ха-ха-ха, очень остроумно, сержант.
– Да ну? А почему ты тогда не смеешься? Впрочем, если подумать, так лучше и не стоит – тебя услышат в городе и перепугаются. Вернее, переперепугаются – они там и так перепуганы.
Они подошли к Смраду.
– Погребальный, так его, курган, – констатировал Горлорез. – И гляньте-ка, из всякой малазанской всячины. Сержант, как по-вашему, под курганом и лежит все, что осталось от наших морпехов?
Бальзам пожал плечами.
– Мы даже не знаем, сколько их сюда добралось. Может статься, всего-то человек шесть. Собственно, чудо, что сюда вообще кто-то дошел.
– Нет, нет, – вмешался Смрад. – Здесь лежит всего один, но это все, что я могу сказать. Здесь не осталось ни капли магии и, скорее всего, никогда уже и не появится. Все высосано досуха.
– Летерийцами?
Капрал пожал плечами.
– Все может быть. От этого их поганого ритуала у меня волосы дыбом встали. Старая магия, очень грубая, не такая, как из Путей.
Масан Гилани, присев, коснулась короткого и сильно иззубренного малазанского меча.
– Похоже, кто-то изрядно помахал этим мечом, и раз уж им пришлось вдоволь порубиться, чтобы сюда дойти, то я вам вот что скажу – побитый он там или нет, солдат такой меч не выкинет.
– Разве что тот, кто под курганом, заслужил подобную честь, – кивнул Смрад.
– Итак, – заключила Масан, – это малазанец. Но всего один.
– Да, один-единственный.
Она выпрямилась.
– В таком случае, где остальные?
– Начинай искать след или что-нибудь в таком духе, – приказал ей Бальзам.
Она исчезла во мраке. Все смотрели ей в спину.
Потом с улыбкой переглянулись.

Лостара Йил подошла туда, где стояла адъюнкт.
– Бóльшая часть взводов уже здесь, – сообщила она. – Начинаем выставлять дозоры.
– А сержант Бальзам?
– Пока не вернулся, адъюнкт. – Поколебавшись, она добавила: – Кулак Кенеб прислал бы связного.
Тавор слегка обернулась, чтобы смерить ее взглядом.
– Ты так думаешь?
Лостара Йил удивленно моргнула:
– Разумеется. Даже окажись он здесь без потерь – что, как мы понимаем, исключено, – у него было бы недостаточно солдат, чтобы штурмовать Летерас. Адъюнкт, поскольку связного не было, следует предполагать худшее.
Во время битвы Лостара Йил держалась рядом со своей командующей, хотя опасность со стороны летерийцев той не угрожала ни разу. Высадка состоялась быстро и профессионально. Что до самой битвы, все прошло в обычной малазанской манере, пусть даже обычного контингента морпехов для поддержки наступления от береговой линии с ними и не было. Безупречно и весьма жестоко. 
Летерийцы, обратила она внимание, явно не в лучшей форме. Не оттого, что только что с кем-то сражались, но от быстрого марша откуда-то из глубины местности – вероятней всего оттуда, где перед этим была видна стена магии. От усталости они плохо держали строй и, кроме того, по какой-то труднообъяснимой причине были заметно не в себе.
Во всяком случае, к такому выводу пришла адъюнкт, наблюдая, как войско противника выстраивается для битвы.
И не ошиблась. Летерийцы рассыпались, словно молодой лед на поверхности лужи. А куда делись маги? Их не было видно, так что Лостара решила, что они растратили все силы на тот ужасный удар, который им довелось наблюдать ранее.
Морантская взрывчатка прорвала строй летерийцев – тогда летерийский командующий отправил вниз по склону лучников, и наступающие Охотники за костями оказались прорежены косым градом стрел. Потери составили около трехсот человек убитыми и ранеными, однако могло быть и хуже. По счастью, выяснилось, что малазанская броня прочней местной, и как только легкая пехота оказалась на дистанции, годной для арбалетов и «шрапнели», вражеские лучники понесли тяжелые потери и бросились отступать вверх по склону.
Малазанцы попросту последовали за ними.
«Шрапнели», несколько «руганей», переброшенных через первые ряды летерийцев. Далеко на левом фланге склона – пара «горелок», чтобы отразить не слишком мощную кавалерийскую атаку. «Дымари» в самую кучу, чтобы посеять замешательство. А потом ударили клинья.
Но даже тогда, встань летерийцы в прочную оборону на самом гребне, малазанцы понесли бы тяжелые потери. Вместо этого они стали проседать назад, шеренги начали деформироваться, извиваясь, словно раненые змеи, и армия внезапно превратилась в толпу. После чего началась не встречающая никакого сопротивления резня.
Адъюнкт не стала сдерживать своих солдат, и Лостара Йил это решение понимала. Ей пришлось ждать так долго, в таком напряжении – а тут еще растущая уверенность, что Кулак Кенеб и его морпехи погибли. Пали жертвой магии. На такое можно ответить только мечом, удар за ударом, пока рука не нальется свинцом и окончательно не сорвется дыхание. 
Сейчас в лагерь возвращались после бойни последние солдаты. Лица измученные, выражение на них тупое. Словно каждый из солдат только что пробудился от кошмара, в котором они сами – неожиданно – оказались монстрами.
Она хочет сделать их жестче, поскольку ей требуется именно это. 
Адъюнкт снова заговорила:
– Свищ не производит впечатления ребенка, только что потерявшего отца.
Лостара Йил фыркнула:
– Парнишка не в себе. Вы сами видели, как он пляшет. И распевает какую-то чушь насчет свечей.
– Не в себе. Возможно.
– В любом случае, – настаивала Лостара, – в отличие от Синн, у Свища нет дара, ему неоткуда знать, что случилось с Кулаком Кенебом. Что же касается Синн – ну, вы и сами знаете, что у меня нет в нее веры. Не потому, что я считаю ее бессильной. Видит Дриджна, силы-то у нее навалом. – Она пожала плечами. – Адъюнкт, они пробыли без поддержки – вообще без какой-либо поддержки – слишком долго. А сил на полномасштабное вторжение у них не имелось с самого начала. – Она осеклась, осознав, что все это звучит слишком уж критически. А что, разве я не права? Разве все это, и вы, адъюнкт, не заслуживает критики? Мы ведь их на произвол судьбы бросили! 
– Мне известны взгляды солдат на этот счет, – невозмутимо ответила Тавор.
– Адъюнкт, – сказала Лостара, – мы ведь не можем вести полноценной осады, разве что бросим на нее всех саперов и всю имеющуюся тяжелую взрывчатку – а у меня такое чувство, что вы торопитесь и не хотите задерживаться надолго. Когда к нам присоединятся оставшиеся изморцы и хундрилы?
– Они к нам не присоединятся, – ответила Тавор. – Мы к ним присоединимся. На востоке.
Вторая половина кампании. Иными словами, еще одно вторжение. Да будьте вы прокляты, адъюнкт, что ж вы не делитесь своими стратегическими соображениями? Хотя бы со мной. Худ, да хоть с кем угодно! 
– Меня озадачило, – произнесла она вслух, – не слишком организованное сопротивление со стороны тисте эдур и летерийцев.
Адъюнкт вздохнула – так тихо, так устало, что Лостара Йил с трудом расслышала. Потом Тавор сказала:
– Империя больна. Наша первоначальная оценка, что тисте эдур как наместники не пользуются популярностью, оказалась верной. Однако, принимая решение о высадке Кенеба, мы допустили ошибку, поскольку не слишком хорошо представляли себе все тонкости взаимоотношений между эдур и летерийцами. Тем не менее раскол произошел, капитан. Он просто потребовал больше времени.
И обошелся нам в тысячу с лишним морпехов. 
– Кулак Кенеб не стал бы посылать связного, – добавила Тавор. – Он двинулся бы со своими морпехами прямо на Летерас. Как мог бы сказать по этому поводу сержант Скрипач, «первыми в бой, последними из боя».
– Последними в бой, ну и что такое? – продолжила Лостара Йил, не подумав, и сразу поморщилась: – Простите, адъюнкт…
– Это что теперь, девиз Охотников за костями, капитан?
Она не осмелилась поднять глаза на командующую.
– Просто шутка, адъюнкт. По слухам, придуманная кем-то из тяжелой пехоты…
– И кем же?
Она отчаянно пыталась найти выход.
– Неффарием Бреддом, если не ошибаюсь.
И заметила самым краешком глаза, как тонкие губы Тавор искривились в легкой улыбке. Которая тут же исчезла – а может, ее и не было никогда.
– Может статься, – заметила адъюнкт, – что Кулак Кенеб действительно добьется того, что за нами закрепится этот иронический девиз. Я имею в виду тех из нас, кто находится в этом лагере.
Захватив столицу империи с горсткой морпехов? 
– Адъюнкт…
– Довольно. Командуете сегодня ночью вы, капитан, в качестве моего представителя. Выступаем на заре. – Она повернулась. – Мне предстоит вернуться на «Пенного волка».
– Адъюнкт?
Тавор скорчила гримасу.
– Очередной спор с неким оружейником и его воинственной супругой. – Она призадумалась. – Да, когда и если вернется сержант Бальзам, я хотела бы выслушать его доклад.
– Разумеется, – ответила Лостара Йил. Если? 
Она смотрела вслед адъюнкту, спускавшейся вниз, к берегу.

На борту «Пенного волка» Шурк Элаль, облокотившись о мачту и сложив на груди руки, наблюдала, как троица черных безволосых обезьяноподобных демонов дерется между собой за короткий меч. Клубок мельтешащих тел, награждающих друг дружку укусами, царапинами и бесчисленными случайными порезами и ранами от собственно предмета спора, успел уже откатиться далеко от кормовой части палубы и сейчас понемногу карабкался на бак.
Собравшиеся со всех сторон моряки, стараясь, впрочем, не оказаться слишком близко, делали ставки на то, какой из демонов в конце концов победит – в процессе не обходилось без споров, поскольку отличить одного от другого не так-то просто.
– …вон на того, с порезанным носом – эй, подожди, жулик ты соленый, клянусь Маэлем! У другого теперь на носу точно такой же! Тогда на того, который без…
– …чье это ухо валяется? Тогда на того, у которого нос порезан и уха нет!
Голос рядом с Шурк Элаль произнес:
– Не обращайте внимания, это все иллюзии.
Шурк обернулась:
– Я-то думала, она тебя в трюме взаперти держит.
– Кто, адъюнкт? С чего бы ей…
– Нет, Вифал. Твоя жена.
Оружейник нахмурился:
– Вот оно, значит, как со стороны выглядит?
– Только в последнее время, – утешила его Шурк. – По-моему, она за тебя боится.
На это он ничего не ответил.
– Шлюпка возвращается, – заметила Шурк и сразу выпрямилась: – Надеюсь, это адъюнкт – я давно уже готова покинуть ваше замечательное общество. Ничего личного, Вифал, просто волнуюсь за своего старпома и за «Бессмертную благодарность» под его началом.
Мекрос обернулся и сощурился во тьму гавани.
– Когда я в последний раз ее видел, она еще не бросила якорь и продолжала ходить взад и вперед.
– Именно, – подтвердила Шурк. – Нормальные люди расхаживают по каюте. Скорген, будь он проклят, расхаживает сразу всем судном.
– Ему отчего-то не терпится?
– Подозреваю, что он хотел бы пришвартоваться в Летерасе еще до прибытия армии. И принять на борт побольше перепуганных богатеев вместе со всех их добром. Перед началом малазанского штурма он отчалит, пассажиров побросает за борт, а добычу разделит с командой.
– Как и положено пирату?
– Именно так.
– Вам нравится ваше занятие, капитан? Нет чувства, что со временем оно начинает попахивать не лучшим образом?
– Если что и начинает со временем попахивать, так это я сама. А занятие, Вифал, – что ж, вполне себе нравится.
– Даже выбрасывать за борт богатеев?
– Со своими деньгами они вполне могли позволить себе уроки плавания.
– Боюсь, ваша финансовая консультация могла и запоздать.
– Только не смеши меня.
Солдаты вдруг взревели. Демоны на баке каким-то образом умудрились все втроем нанизаться на меч. Оружие вонзилось в палубу и не давало им уйти. Существа отчаянно извивались. Из их пастей струилась кровь, нижний демон вытянул лапы и принялся душить сзади среднего, а средний в свою очередь ухватил за горло верхнего. Потом принялся молотить нижнего в лицо собственным затылком, разбив ему и без того порезанный нос.
Шурк Элаль поспешно отвернулась.
– Странник меня забери, – с трудом выдавила она, – я ж так могла и не удержаться.
– И что тогда?
– Тебе лучше не знать.
Шлюпка подошла, глухо ударилась о корпус, и вскоре на борт вскарабкалась адъюнкт. Бросив лишь один взгляд на нанизанных демонов, она вежливо кивнула Шурк Элаль и подошла к Вифалу.
– Уже пора? – спросил он ее.
– Почти, – ответила адъюнкт. – Пойдем со мной.
Они скрылись в трюме, Шурк смотрела им вслед.
Эх, Вифал. Теперь и я начинаю за тебя бояться. 
Проклятье, разрешения отбыть-то я и не попросила!  Она шагнула было следом, но потом передумала. Извини, Скорген, только волнуешься ты зря. Корабль плывет быстрее, чем армия марширует. В конце концов, богатеи-то без нас никуда не денутся, так? 
Некоторое время спустя, пока солдаты все еще спорили о судьбе своих ставок, троица нахтов, лежавших неподвижно, будто мертвые, зашевелилась и ловко освободилась от меча. Один из них пинком отправил оружие за борт, комично зажав лапами уши при звуке негромкого всплеска.
Потом все трое обнялись и похлопали друг дружку по спинам.
Банашар, последний полудрек Осеннего Червя, который сидел на баке, привалившись спиной к планширю, не отводил взгляда – создания были забавными и любопытными. Тем не менее, когда нахты все вместе бросились за борт, для него это оказалось полной неожиданностью. Через мгновение он услышал три всплеска.
Он встал, подошел к борту и перегнулся через планширь. Три черных головы, подпрыгивая на волнах, плыли к берегу.
– Почти пора, – прошептал он.

Раутос Хиванар вглядывался в разложенные по поверхности стола предметы, в очередной раз пытаясь понять их предназначение. Он уже добрый десяток раз менял их порядок и чувствовал, что какая-то схема у всего этого есть и что, как только ему удастся правильно все расположить, он сразу все поймет.
Артефакты хорошенько почистили, отполированная бронза сверкала. Он составил для каждого список характеристик, пытаясь их классифицировать, сгруппировать согласно определенным свойствам – углам изгиба, весу, близостью между собой тех мест, где их нашли, даже глубине, на которой они были закопаны.
Поскольку они, безусловно, были закопаны. Не разбросаны как попало, не вышвырнуты в мусорную яму. Нет, каждый аккуратно помещен в специально сделанное для него в глине отверстие – ему удалось снять с этих отверстий слепки, так что он теперь в точности знал ориентацию и наклон каждого объекта.
Сейчас они были расположены на столе согласно своему первоначальному местонахождению, каждый в точном соответствии с остальными – во всяком случае, насколько он мог судить, сверяясь с планом. Исключения составляли только второй и третий артефакты. На тот момент, когда были обнаружены первые три, методичных раскопок еще не велось, когда объекты извлекли, возможность точно установить их положение оказалась утрачена. Именно эти предметы – два из первых трех – он сейчас раз за разом и передвигал. Что же касается третьего – иными словами, первого из найденных, – он прекрасно знал, где его место.
Тем временем за высокими, хорошо охраняемыми стенами усадьбы город Летерас погружался в анархию.
Что-то бормоча себе под нос, Раутос Хиванар взял в руки первый артефакт. Еще раз всмотрелся в хорошо знакомый прямоугольный изгиб, ощутил рукой солидный вес, вновь удивился тому, что металл теплый. Ему кажется или он действительно за последние дни стал еще горячей? Трудно сказать наверняка и непонятно, можно ли такое измерить.
Воздух в комнате слегка припахивал дымом. Не древесным – как могло бы пахнуть, если бы в городе одновременно разожгли сотню тысяч кухонных печей, – но более едким, вонью горелой ткани и полированной мебели, приправленной сладкой – и совсем тонкой – ноткой жженого человечьего мяса.
Он отправил всех слуг спать, поскольку ему надоели бесконечные доклады и страх, сквозящий в их робких взглядах. Ни есть, ни пить ему не хотелось – чувство было такое, что его зрением, его сознанием овладевает какая-то новая ясность. Самым удивительное – то, что он сумел обнаружить в городе двенадцать более крупных объектов, совершенно аналогичных артефактам, их взаимное местонахождение тоже соответствовало тому, что было сейчас перед ним, не считая, конечно, тех двух. Так что на столе лежала карта города – он понимал, что это важно.
Возможно, это самое важное.
Знать бы еще почему.
Да, действительно, артефакт нагревается. Интересно, а с его аналогом – там, на заднем дворе его новой таверны, – происходит сейчас то же самое?
Он встал. Пусть время и позднее, выяснить необходимо. Осторожно поставив артефакт обратно на карту, туда, где находилась таверна, он прошел к гардеробу.
Шум беспорядков сейчас отдалился в сторону более бедных северных кварталов. Закутавшись в плотный плащ и прихватив тяжелую трость – обычно он в ней не особо нуждался, однако сегодня она могла пригодиться как средство самообороны, – Раутос Хиванар вышел из комнаты. Прошел сквозь спящий дом. Наружу и налево, к внешней стене.
Стражники у заднего входа отсалютовали.
– Поблизости все спокойно? – спросил Раутос Хиванар.
– Да, господин.
– Я намерен выйти наружу.
Стражник поколебался, потом предложил:
– Я организую эскорт…
– Нет-нет, я не намерен привлекать внимания.
– Господин…
– Открывай!
Стражник подчинился.
Выйдя наружу, он остановился в узкой улочке, слушая, как стражник запирает за ним дверь. Здесь сильней пахло гарью, вокруг немногих уцелевших фонарей на железных столбах была заметна неяркая дымка. Канавы завалены мусором – самая неприятная подробность, ясно показывающая, сколь низко пало в людях чувство порядка и гражданской ответственности. Неспособность поддерживать улицы в чистоте – безошибочный признак обреченной культуры – такой, которая, несмотря на громкие публичные увещевания в обратном, утратила собственное достоинство и веру в самое себя.
Когда это произошло? С нашествием тисте эдур? Нет, военное поражение лишь симптом. Отголоски, в которых звучало предчувствие анархии и коллапса, носились в воздухе уже давно. Но были столь тихими, что никто их не слышал. Неправда. Никто попросту не желал к ним прислушаться. 
Он продолжал осматриваться, чувствуя, как тяжесть все сильнее давит на плечи.
С империей творится то же, что и с Летерасом. 
Раутос Хиванар тронулся в путь через умирающий город.

На старом тартенальском кладбище сидели пятеро мужчин и, похоже, затевали что-то недоброе. Ублала Панг нахмурился и шагнул из темноты прямо между ними. Замелькали кулаки. Вскоре он уже стоял среди пяти неподвижных тел. Подняв одно, он подошел к яме, оставшейся от огромного упавшего дерева, и швырнул тело во влажную дыру. Несколько раз сходил за остальными.
Потом затоптал костерок и принялся расчищать место, выдирая траву, отбрасывая в сторону камни. Опустился на колени, чтобы выдернуть мелкие травинки, и пополз по расширяющейся спирали.
Над головой его продолжала восходить окутанная дымкой луна, на севере горело несколько зданий. Он должен был закончить к рассвету. Очистить площадку – широкое круглое пространство, где нет ничего, кроме голой земли. Холмики можно оставить. Холмики не помешают, и это очень хорошо, потому что на кладбищах всегда много холмиков.
Услышав стон из ямы, где раньше было дерево, Ублала встал, отряхнул грязь сначала с колен, потом с ладоней и подошел поближе. Заглянув за край ямы, он начал всматриваться в серые кули, пока не понял, который из них приходит сейчас в себя. Тогда он присел на корточки и стукнул его кулаком по голове еще несколько раз, пока стоны не прекратились. Удовлетворившись, он вернулся на площадку.
Да, к рассвету.
Потому что, как было известно Ублале Пангу, на рассвете император поднимет свой зачарованный меч – а стоять напротив него на арене будет Карса Орлонг.

В потайном помещении – раньше это было что-то вроде гробницы – лучший крысолов Ормли присел напротив чудовищно толстой женщины. И нахмурился:
– Здесь, Рукет, маскировка ни к чему.
– Верно, – согласилась она, – только я уже привыкла. Ты не поверишь, какую власть дают огромные размеры. Рядом с тобой все робеют. Знаешь, я подумываю о том, чтобы, когда все наконец пойдет на поправку и с пищей не будет перебоев, и в самом деле набрать вес.
– Я с тобой об этом и хотел поговорить, – откликнулся Ормли, наклоняясь вперед. – Сейчас-то это все из ваты, почти ничего не весит, а по-настоящему – совсем другое дело. Тебе сил не будет хватать, чтобы просто по комнате пройтись. Колени болеть начнут. Дышать станешь чаще, потому что легкие не смогут толком расширяться. Кожа на животе растянется, хоть ты и не рожала никогда…
– То есть если я заодно и забеременею, то ничего страшного?
– Ну, если не учитывать всего остального, то вроде как и да. Тем более тогда все равно никто ничего не заметит.
– Болван ты, Ормли!
– Но свое дело знаю.
На это Рукет согласно кивнула:
– И что? Как наши дела?
Ормли прищурился, поскреб щетину на подбородке.
– Возникли проблемы.
– Серьезные?
– Серьезные.
– Насколько серьезные?
– Серьезней не бывает.
– Хм-м. От Селуш что-нибудь слышно?
– Пока нет. И ты права, нам придется подождать.
– Но наши люди сейчас там, где нужно? Все эти беспорядки и прочее не помешали?
– С этим мы умеем справляться, Рукет. Да и места, прямо скажем, не самые популярные, согласись?
– Казнь не перенесли?
Ормли пожал плечами.
– К рассвету выяснится, если, конечно, глашатаи еще на службе. Надеюсь, не перенесли. И так-то непонятно, сработает ли все. Ты и сама, надеюсь, знаешь?
Она вздохнула.
– Это будет большой трагедией. Хуже – это разобьет мне сердце.
– Ты его и в самом деле любишь?
– Да откуда я знаю? Только его ведь трудно не любить. А еще у меня соперница появилась.
– Та ученая? Ну, если их только не посадили в одну камеру, тебе не о чем беспокоиться.
– Я уже сказала, что ты болван. Само собой, я беспокоюсь, но не из-за соперницы. Я за него беспокоюсь! И за нее тоже. Я беспокоюсь, что у нас может сорваться и Карос Инвиктад своего добьется. Времени совсем мало.
Ормли скорбно кивнул.
– А какие-нибудь хорошие новости у тебя есть? – спросила она.
– Не знаю, насколько хорошие, но любопытные.
– И какие?
– Ублала Панг рехнулся.
Рукет покачала головой.
– Невозможно. У него для этого мозгов недостаточно.
– Ну, он поколотил пятерых писцов, которые прятались от беспорядков на тартенальском кладбище, а сейчас ползает там на четвереньках и щиплет травку.
– Зачем?
– Понятия не имею, Рукет.
– Он рехнулся.
– Невозможно.
– Знаю, – кивнула она.
Какое-то время они сидели молча, потом Рукет произнесла:
– Наверное, пусть все-таки будет вата. Одни достоинства и никаких недостатков.
– Это и правда вата?
– Частично иллюзия, частично настоящая – вроде как из лоскутков собрано.
– И ты думаешь, что он в тебя в таком виде влюбится? Я к тому, что Джанат-то сейчас, надо думать, лишь худеет, а ты ведь сама знаешь, некоторые мужики предпочитают, чтобы их женщины были похожи на девочек, если даже чего-нибудь не похуже, только об этом вслух говорить не принято…
– Он не из таких.
– Ты уверена?
– Уверена.
– Ну, тебе, надо полагать, видней.
– Мне видней, – подтвердила она. – И потом, я от таких твоих разговоров что-то неважно себя чувствую.
– Правда глаза режет, – согласился Ормли.
Они сидели. И ждали.

Урсто Хубатт и его жена – а еще недавно просто подруга – Пиносель вскарабкались на глинистый берег. Урсто обнимал узловатыми руками большой глиняный кувшин. Некоторое время они разглядывали замерзшую поверхность пруда, что раньше звался Отстойным озером – в рассеянном лунном свете лед мягко светился.
– Лед тает, вишенка, – сказал он наконец.
– Радость моя, ты у меня с каждым днем все сообразительней делаешься. Мы знаем, что он тает. Очень и очень давно знаем. И трезвыми знаем, и пьяными. – Она подняла корзинку. – Давай уже решать, что у нас сейчас – поздний ужин или ранний завтрак?
– Давай растянем – как раз получится и то и другое.
– Не получится. Либо одно, либо другое, а если растянуть, то будет ни то ни другое, так что решай уже.
– Что это с тобой сегодня, дорогуша?
– Да лед этот проклятый тает, значит, неприятностей не оберешься.
– Ну, мы же знали, что так и будет…
– И что с того? Неприятности есть неприятности.
Они уселись на берегу, отгоняя комаров. Урсто откупорил кувшин, а Пиносель открыла корзинку. Он потянулся за кусочком, но она шлепнула его по руке. Тогда он протянул ей кувшин, она смерила его сердитым взглядом, но кувшин взяла. Поскольку руки у нее теперь были заняты, он все-таки утянул кусочек, уселся поудобнее и с наслаждением закинул его в рот.
И чуть не подавился.
– Ухо Странника, что это?
– Глиняный шарик, любимый мой. Для записей. Теперь придется нам опять глину копать. Вернее, тебе придется, раз уж это ты прежний съел.
– Кстати, он довольно вкусный. Передай-ка мне кувшинчик – надо бы запить.
Прекрасный вечер, сонно подумал Урсто – сиди себе и жди, пока растает пруд.
Во всяком случае, будет прекрасным до тех пор, пока заключенный подо льдом гигантский демон не вырвется наружу. Эта малоприятная мысль побудила его бросить на жену и бывшую подругу быстрый взгляд – ему вспомнился другой такой день, когда они тоже спокойно сидели себе здесь на бережку и никого не трогали, а она все приставала, мол, женись на мне да женись, а он ответил… ну что ж, ответил то, что ответил, теперь вот они муж и жена. Может, Странник попутал, пусть даже сам Урсто так и не думает.
А что по этому поводу думает Странник, ему плевать.
– Однако, муженек, мне нравится эта твоя ностальгия во взгляде. Не завести ли нам ребеночка?
Урсто снова подавился, хотя на этот раз глиняный шарик был ни при чем.

Главное подворье Патриотистов, клубок, из которого по всей Летерийской империи расходились щупальца страха и репрессий, находилось в осаде. Раз за разом под его стенами собирались толпы, через ограду летели камни, а также кувшины, полные масла и снабженные горящими фитилями, которые разбивались уже внутри. Три ночи тому назад пламя поглотило конюшню и еще четыре отдельно стоящих строения, дымный воздух заполнился предсмертным ржанием лошадей. Единственное, на что были способны оказавшиеся в ловушке Патриотисты, – уберечь от огня главное здание.
Главные ворота дважды выламывали, десяток или около того агентов погибли, вытесняя наружу озверевших горожан. Сейчас проход перекрывала огромная баррикада из обломков, обугленных стропил и мебели. Посреди вони и грязных луж на подворье бродили фигуры в солдатских доспехах, сгибаясь под непривычным для себя весом. Мало кто разговаривал, мало кто решался взглянуть другому в глаза, опасаясь увидеть в них ту же самую гложущую растерянность, что и в собственной душе.
Мир должен функционировать иначе. Людей всегда можно подчинить, их лидеров – изолировать, купив чье-то предательство за пригоршню монет, а если не удастся – незаметно устранить. Однако агентам не удавалось выйти наружу, чтобы провернуть свои темные делишки. За подворьем наблюдали, вокруг бродили банды головорезов, готовые забить неудачливого агента до смерти, а потом перебросить его голову обратно через стену. Те же из оперативников, что остались в городе, прекратили всякие попытки выйти на связь – то есть либо залегли на дно, либо были мертвы.
Гигантская сеть оказалась разорвана в клочья.
Если бы все было просто, думал Танал Йатванар, если бы все сводилось лишь к тому, чтобы договориться с толпой об освобождении заключенных, порядок давно был бы восстановлен. Однако те, кто находился снаружи, вовсе не являлись родственниками той сотне ученых, интеллектуалов и художников, кто еще оставался в подвальных камерах. На пленников им было плевать, они бы совсем не огорчились, если бы те сгорели вместе с главным зданием. За восстанием не крылось никакого благородного повода. Как он теперь понимал, все сводилось к банальной кровожадности.
Разумеется, затем-то мы и понадобились. Чтобы с ними управляться. С их звериными инстинктами. Вон они чего вытворяют. 
Он стоял у главного входа, наблюдая за вооруженными пиками агентами, патрулирующими загаженное подворье. Согласно докладам, они уже неоднократно слышали выкрики, требующие выдать Тегола Беддикта. Толпа желала его заполучить. И собственноручно растерзать в клочья. Объявленные завтра на закате Большие Утопалки их дикую злобу уже не удовлетворяли.
Однако Тегола Беддикта они не получат. Во всяком случае до тех пор, пока Патриотистами командует Тарос Инвиктад.
И тем не менее, если его все-таки выдать, есть шанс, что толпы успокоятся и разойдутся. Тогда мы сможем начать все сначала. Да. Будь на то моя воля, я бы отдал им Тегола Беддикта со всей радостью.
Но не Джанат. О нет, она моя. И теперь – моя навеки.  Его неприятно поразило, что о своем прежнем заключении она почти ничего не помнит, однако пройти с ней повторный курс обучения доставило ему огромное удовольствие. Пройти с учителем повторный курс, ха-ха. Остроумно.  Карос Инвиктад хоть в этом не стал жадничать и предоставил ее Таналу в полное распоряжение. Теперь она была прикована к кровати в персональной камере, где он мог ею воспользоваться в любое удобное для себя время суток. Даже когда за стенами бушевали толпы, а пытающиеся сдержать их агенты умирали один за другим, он мог пристроиться на ней сверху и получить свое. И она быстро научилась произносить правильные слова, умоляя продолжать, шепча о своем неутолимом желании (говорить про любовь он ее не заставлял, теперь это слово для них двоих было мертво, мертво навеки) – до тех пор, пока из слов все это не сделалось явью.
Внимание. Конец ее одиночеству. В прошлый раз она даже выкрикнула это, выкрикнула его имя – в тот самый миг, выгнув спину и тряся кандалами.
Она звала его – звала Танала Йатванара, который с самого детства знал, что ему предстоит стать великим. Разве не повторяли ему это раз за разом? И вот наконец он нашел себе тот самый идеальный мир. И что же? Весь треклятый город погрузился в хаос, угрожая все у него отнять.
А виноват в этом Карос Инвиктад! Который упорно не желал выдать Тегола Беддикта и проводил все время, если только не спал, таращась внутрь деревянной коробочки на двухголовое насекомое, которое – ха-ха – сумело в своем тупом бессмысленном упрямстве его перехитрить. И ведь в этом есть определенная истина? Есть, я уверен! Карос со своим двухголовым насекомым, которое ходит по кругу, ходит и ходит, и будет ходить, пока не сдохнет. А когда сдохнет, великий куратор сойдет с ума. 
Однако он начал подозревать, что дождаться этого момента ему не придется. Толпа слишком жаждет крови.
Прямо сейчас за стенами было тихо, однако по ту сторону канала Ползучих гадов клубилось огромное тысячеглавое чудище, очевидно, что оно вот-вот переполнит Дальние пределы и двинется на другой берег, к Северным рядам. Он слышал его тяжкое бормотание – прилив, захлестывающий темные улицы, вливающийся в переулки и снова отступающий, оставляя за собой кроваво-черный след. Обонял в горьком дыме неудовлетворенную жажду.
Он придет за нами и ждать никого не станет. Даже самого Кароса Инвиктада, куратора Патриотистов и богатейшего человека империи. 
Он позволил себе слегка усмехнуться, потом развернулся и снова вошел в главное здание. По пыльному коридору, не обращая внимания на запекшиеся потеки, оставшиеся, когда внутрь затаскивали раненых и умирающих. Пахло застарелым потом, мочой и дерьмом – совсем как в подвальных камерах – о да, мы ведь и сами сейчас все равно что заключенные? Пища наша скудна, питье мутное от пепла и крови. Наружу не выбраться, у каждого на шее смертный приговор весом в тысячу доксов, а вокруг – только вода канала. 
Еще одна забавная мысль, достойная того, чтобы занести в записную книжку.
Вверх по лестнице, стук сапог эхом отдается от известняковых ступеней, и дальше – по коридору, ведущему в кабинет куратора, в святая святых Кароса Инвиктада. Его персональную камеру. Ни одного стражника – Карос им больше не доверяет. Если быть точным – не доверяет никому. Кроме меня. О чем он еще весьма пожалеет. 
Без стука распахнув дверь, он шагнул внутрь – и остановился.
В комнате воняло, а источник этой вони развалился на стуле прямо перед столом, за которым восседал куратор.
Тегол Беддикт. Заросший грязью, покрытый царапинами, засохшими ссадинами и синяками – похоже, запрет Кароса Инвиктада на дурное с ним обращение уже не действовал.
– У меня посетитель, – рявкнул куратор. – А тебя, Танал Йатванар, я не приглашал. И стука твоего тоже не слышал, ты вообще что-то последнее время обнаглел.
– Толпа готовится к атаке, – сказал Танал, непроизвольно стрельнув глазами на Тегола Беддикта. – Начнут еще до рассвета. Я счел нужным предупредить вас, что наша способность к обороне на пределе. Осталось всего четырнадцать готовых к бою агентов. Я опасаюсь, что на этот раз мы не устоим.
– Слава – штука смертельно опасная, – вымолвил Тегол Беддикт сквозь разбитые губы. – Я бы никому не рекомендовал к ней стремиться.
Карос Инвиктад еще какое-то время мерил Танала взглядом, затем сказал:
– В потайной комнате – уверен, что тебе про нее прекрасно известно, так что я могу обойтись без излишних подробностей, – так вот, Танал, в потайной комнате ты найдешь большой сундук с золотом. Рядом с ним сложено несколько сотен полотняных мешочков. Собери раненых, пусть наполняют мешочки монетами. Потом раздай их агентам на стенах. Нынешней ночью это – наше оружие.
– Оно может обернуться против вас, – произнес Тегол, опередив Танала Йатванара, которому та же мысль пришла мгновением позже, – если толпа решит, что внутри найдется еще.
– Пока они дерутся между собой за золото, им будет не до того, чтобы что-нибудь решать, – отмахнулся от него Карос. – Если у тебя все, Танал, можешь отправляться к своей пленнице, которая, надо полагать, снова жаждет твоих грязных домогательств.
Танал облизнул губы. Уже пора? Он сможет?
И его тут же продрало до мозга костей абсолютное понимание, отразившееся в глазах куратора. Он меня насквозь видит. Мысли читает. 
Торопливо отсалютовав, Танал выбежал из комнаты. И как же мне его одолеть? Он всегда на десять шагов впереди. Быть может, мне лучше дождаться, чтобы все беды закончились, и ударить, когда он расслабится, когда почувствует себя в безопасности? 
В кабинет Кароса Инвиктада он направлялся, чтобы убедиться, что тот, как обычно, наедине со своей головоломкой. После этого он намеревался спуститься к камерам, чтобы забрать оттуда Тегола Беддикта. Связать, заткнуть рот, завязать глаза и вытащить во двор. А там отдать толпе, чтобы она удалилась, и тем купить себе жизнь. И что же – Тегол обнаружился прямо в кабинете куратора.
Зачем он приказал его доставить? Для беседы? Чтобы еще раз насладиться триумфом? И так каждый раз, когда мне кажется, что я его понимаю… 
Он отловил агента, быстро пересказал ему инструкции Инвиктада и сообщил местонахождение некогда потайной комнаты. Затем отправился дальше, почти не осознавая всей иронии того, что сейчас самым буквальным образом исполняет приказ куратора.
На нижний уровень, в очередной коридор, слой пыли в нем толще, чем в остальных, – не считая хорошо утоптанной тропы, оставленной его собственными сапогами. К двери – он провернул ключ и открыл замок. Вошел внутрь.
Фитиль почти прогорел, он подошел к столику, на котором стояла лампа.
– Хочешь пить? Наверняка.
Бросив взгляд через плечо, он увидел, что она смотрит на него, что в глазах у нее пылает желание.
– В городе снова беспорядки, Джанат. Но я не дам тебя в обиду. Никому не дам. Ты в безопасности. Ты это понимаешь? Навсегда в безопасности.
Она кивнула. Он увидел, как она пошире раздвигает ноги, как призывно двигает бедрами.
Танал Йатванар усмехнулся. Он наконец-то заполучил себе идеальную женщину.

Карос Инвиктад изучал Тегола Беддикта поверх сложенных домиком ладоней.
– Совсем чуть-чуть.
Тегол, который все это время сверлил бессмысленным взглядом головоломку на столе, шевельнулся и поднял на него свои разноцветные глаза.
– Совсем чуть-чуть, – повторил Карос Инвиктад. – Пусть и ниже меня интеллектом, но ненамного. Полагаю, никого другого столь же умного, как ты, я никогда не встречал.
– В самом деле? Благодарю вас.
– Мне редко приходится восхищаться чьим-либо интеллектом. В основном потому, что окружают меня одни идиоты и болваны…
– Даже идиоты с болванами нуждаются в достойном их лидере, – перебил его Тегол, улыбнулся, потом поморщился – открылись трещины на губах, потом улыбнулся еще шире.
– Увы, – вздохнул Карос, – потуги на юмор не слишком-то способны скрыть недостаток интеллекта. Возможно, только этим мы с тобой и отличаемся.
Улыбка исчезла с лица Тегола, казалось, он забеспокоился:
– Вы что же, куратор, никогда не шутите?
– Рассудок, Тегол Беддикт, умеет играть в самые разные игры. Среди них имеются полезные. Имеются также совершенно бесполезные, напрасная трата времени. Юмор – характернейший пример последних.
– Забавно.
– Что-что?
– Прошу прощения, я всего лишь мыслю вслух. Забавно.
– Что забавно?
– Боюсь, вы не поймете.
– Ты, что же, считаешь, что умней меня?
– Понятия не имею. Но раз уж вы отвергаете юмор во всех его проявлениях, все, что я назову словом «забавно», посчитав таковым, очевидным образом находится за пределами вашего понимания. – Тут Тегол слегка наклонился вперед: – Постойте! В том-то все и дело!
– Что еще за чушь…
– Потому-то я и в самом деле значительно вас умней!
– Оно и видно, – усмехнулся Карос Инвиктад. – Ну, будь добр, продолжай, раз начал.
– Дело в том, что без чувства юмора вы многого не замечаете в этом мире. В природе человека. Не замечаете того, что наши слова и поступки зачастую абсурдны. Вот вам самый яркий пример – сюда движется толпа, требующая моей головы, поскольку я украл у них деньги – и чем же вы намерены их утихомирить? Швыряя им деньги, которые сами  у них украли? И однако очевидно, что вы совершенно не отдаете себе отчет в том, насколько это смешно – что вы приняли свое решение, упустив из виду восемьдесят процентов самых занятных нюансов. Девяносто процентов! Девяносто три! И еще полпроцента, или чуть поменьше, но уж явно больше, чем треть, хотя и меньше, чем… ну, короче, пусть будет почти полпроцента.
Карос Инвиктад погрозил ему пальцем:
– Боюсь, это неверно. Я ничего не упустил из виду. Я просто не счел нужным обращать внимания на эти, как ты выражаешься, нюансы. Поскольку они не имеют ни малейшего значения.
– Быть может, здесь вы в чем-то правы, поскольку, как можно видеть, действительно способны по достоинству оценить собственный ум, невзирая на его ограниченность. Посмотрим, не найдется ли у меня примера получше.
– Напрасно потратишь свое время, Тегол Беддикт. И мое тоже.
– И ваше? Я не заметил, чтобы вы были сильно заняты. Что у вас сейчас на уме, куратор? Я хочу сказать – помимо уличной анархии, финансового краха, вторгшихся армий, погибших агентов и сгоревших лошадей?
Карос Инвиктад не сумел удержаться от ответа – взгляд его непроизвольно метнулся к деревянной коробочке на столе. Куратор тут же отвел глаза, но было уже поздно – на покрытом синяками лице Тегола зажглось понимание, он наклонился еще ближе:
– Что же это такое? Магическая шкатулка? Содержащая в себе ответы на все загадки мира? Наверняка, раз уж смогла привлечь к себе внимание столь гениальной личности. Подождите, там внутри что-то движется!
– Просто головоломка, – махнул Карос Инвиктад унизанной перстнями рукой. – Однако мы беседовали о твоих недостатках.
Тегол Беддикт снова откинулся на стуле и скорчил гримасу:
– Ах, о моих  недостатках. Именно из-за них столь горячая дискуссия и разгорелась? Похоже, я совсем запутался.
– Некоторые головоломки, – начал Карос Инвиктад и услышал в собственном голосе визгливые нотки. Он заставил себя глубоко вздохнуть и продолжил уже более спокойно: – Некоторые головоломки не имеют решения. Некто попытался меня переиграть. Заявив, что решение существует. Однако теперь я вижу ясно, что его нет и никогда не было. Болван обманул меня, а я подобных ничтожеств ненавижу. Если мне удастся его – или ее – найти, я немедленно прикажу его арестовать, и от его воплей здесь все будет ходуном ходить!..
Обнаружив, что Тегол хмуро на него уставился, Карос остановился:
– Что еще такое?
– Да нет, ничего. И все равно забавно.
Протянув руку, Куратор взял со стола скипетр и подбросил его в ладони, удовлетворенно ощущая, как увесист символ его власти.
– Хорошо-хорошо, пусть не забавно. Я ничего такого не говорил. Не нужно снова бить меня этой штукой. Пожалуйста. Хотя, – добавил Тегол, – раз уж это символ вашей должности, когда вы меня им лупите, пусть даже и не слишком ловко, в этом все же есть что-то… забавное.
– Я подумываю, не следует ли выдать тебя гражданам Летераса, – произнес Карос Инвиктад и поднял глаза, чтобы насладиться реакцией. С изумлением обнаружив, что болван снова ухмыляется. – По-твоему, я с тобой шутки шучу?
– Нет, конечно. Разумеется.
– Значит, тебя привлекает идея быть растерзанным толпой?
– Не особенно. Только этого ведь не случится? Я хочу сказать – они же меня не растерзают?
– Почему ты так решил?
– Потому что, куратор, у меня не просто больше денег, чем у вас, но мне – в отличие от вас – совершенно безразлично, кому именно они принадлежат. Выдайте меня, сударь, будьте так любезны. И посмотрите, как я куплю себе жизнь.
Карос Инвиктад ошеломленно смотрел на него. Тегол покачал сломанным пальцем:
– Люди, лишенные чувства юмора, куратор, всегда слишком серьезно относятся к деньгам. Во всяком случае, к обладанию деньгами. Потому-то они и тратят все свое время на то, чтобы выстраивать монеты в столбики, пересчитывать то одно, то другое, любовно взирать на свои сокровища и прочее в том же духе. Для них это компенсация той убогости, которой характеризуется их жизнь во всех прочих аспектах.
Карос перед лицом столь наглых нападок все же сумел сохранить спокойствие:
– Как я и сказал, я думал о том, чтобы тебя выдать. Увы, ты объяснил мне, что делать этого не следует. И тем самым обрек себя на завтрашние Утопалки. Теперь ты доволен?
– Если для вас так важно, чтобы я был доволен, могу лишь предложить…
– Достаточно, Тегол Беддикт. Ты мне наскучил.
– Так я могу идти?
– Можешь. – Карос встал и похлопал скипетром себе по плечу. – Правда, боюсь, мне придется тебя сопроводить.
– Сейчас такое время – быть может, завтра уже и не свидимся.
– Встать, Тегол Беддикт.
Тот подчинился, хотя и не без труда, но куратор спокойно ждал – в таких делах он уже научился не торопиться.
Однако стоило Теголу наконец выпрямиться, лицо его озарилось изумлением:
– Смотрите, там же внутри двухголовое насекомое! Кругами ходит!
– К двери! – распорядился Карос.
– В чем заключается головоломка?
– Не тяни время!..
– Да будет вам, куратор! Вы утверждаете, что умней меня, мне завтра умирать – а я так люблю головоломки. Я их даже сам придумываю. Трудные!
– Ты лжешь. Мне известны все мастера головоломок, ты в списках не значишься.
– Так и быть – я всего одну успел придумать.
– К несчастью, ты не сможешь мне ее показать и тем развлечь меня хотя бы на минуту – потому что сейчас отправишься в камеру.
– Ну и ладно, – согласился Тегол. – Тем более что это была скорей шутка, чем головоломка.
Поморщившись, Карос Инвиктад указал ему скипетром на дверь. Ковыляя к ней, Тегол бросил:
– Я все равно и сам догадался, в чем там загадка. Нужно, чтобы насекомое остановилось.
Куратор преградил ему путь скипетром:
– Я тебе уже сказал – решения не существует.
– По-моему, существует. Мне даже кажется, что я его знаю. Давайте вот что, сударь. Я вам прямо сейчас показываю решение, а вы взамен откладываете мои Утопалки. Лет, скажем, на сорок.
– Договорились. Поскольку ты мне ничего не сможешь показать. – Он смотрел, как Тегол Беддикт шаркающей старческой походкой приближается к столу. Наклоняется. – Насекомое нельзя трогать!
– Разумеется, – ответил Тегол. И наклонился еще ниже, лицом к самой коробочке.
Карос Инвиктад заторопился поближе:
– Не трогай его!
– Не буду.
– Плитки можно двигать, но спешу тебя заверить…
– Их не нужно двигать.
Карос Инвиктад почувствовал, что сердце вот-вот выскочит у него из груди.
– Ты просто тратишь мое время!
– Нет, сударь. Я намерен положить конец тратам вашего времени. – Он остановился, покачал головой. – Вот не знаю, стоит ли. Ну да ладно.
Приблизив лицо к самой коробочке, он резко дохнул на одну из плиток. Которая тут же затуманилась. А насекомое, одна из голов которого вдруг оказалась перед непрозрачной, ничего не отражающей поверхностью, взяло и остановилось. Поджало одну лапку и поскребло ей брюшко. Когда же дымка улетучилась и плитка снова стала прозрачной, почесалось еще раз и возобновило движение.
Тегол выпрямился:
– Я свободен! Свобода!
Десять, пятнадцать ударов сердца Карос Инвиктад не мог вымолвить ни слова. В груди у него все застыло, лоб покрылся крупным потом, потом он прохрипел:
– Не будь идиотом!
– Вы меня обманули? Поверить не могу, и как вы только могли? Ну и отправляйтесь тогда в задницу вместе со своей идиотской головоломкой!
Скипетр куратора описал в воздухе дугу, которая пересеклась с коробочкой на столе, – та разлетелась на части, усыпав обломками всю комнату. Насекомое стукнулось о стену и застыло там, потом поползло к потолку.
– Беги!  – зашептал ему Тегол Беддикт. – Беги! 
Второй удар скипетра пришелся ему в грудь и сокрушил ребра.

– Натяни потуже цепь у меня на щиколотках, – попросила его Джанат. – Чтобы ноги разошлись пошире.
– Тебе нравится чувствовать себя беспомощной, так ведь?
– Да! О да!
Танал Йатванар улыбнулся и опустился на колени рядом с кроватью. Цепи проходили через отверстия в каждом углу рамы. Штифты удерживали их в определенном положении. Чтобы натянуть те отрезки цепей, которые удерживали ее ноги, ему понадобилось извлечь по штифту с каждой стороны от изножья, протащить – под ее стоны – цепь как можно дальше и снова вставить штифты.
Поднявшись, он присел на край кровати. Стал ее рассматривать. Обнаженную. Синяки почти прошли – мучить ее ему уже не хотелось. Какое прекрасное тело! И понемногу худеет – а он предпочитает худых женщин. Он протянул руку, но тут же отдернул. Поскольку предпочитал не касаться, пока еще не готов. Она снова застонала и выгнула спину.
Танал Йатванар разделся. Влез на кровать, навис сверху – колени между ее ног, руки уперты в тюфяк по обе стороны от груди.
Он увидел, как сильно кандалы натерли ей запястья. Надо будет найти какую-нибудь мазь – раны с каждым разом выглядели все хуже.
Танал медленно опустился на нее сверху, почувствовал, как она содрогнулась, когда он плавно вошел внутрь. Теперь она принимала его так легко! Она издала громкий стон, а он, вглядываясь ей в лицо, спросил:
– Хочешь, я тебя поцелую?
– О да! 
Он пригнул к ней голову – и одновременно всадил поглубже.

Джанат, некогда выдающийся ученый, обнаружила внутри себя зверя, пробудившегося от столетнего – быть может, даже тысячелетнего – сна. И зверь этот понимал, что такое неволя, знал, что есть такое, ради чего можно вынести самую мучительную боль.
Запястья у нее под кандалами покрылись запекшимися ссадинами, сукровицей и клочьями кожи, и даже сами кости под израненным мясом иззубрились и потрескались. Потому что она непрерывно, изо всей силы дергала и тянула. Ритмично, словно животное, не обращая внимания ни на что, глухая к воплям истерзанных нервов. Дергала и тянула.
Пока штифты под рамой не начали гнуться. Штифты медленно гнулись, отверстия в дереве постепенно расшатывались, штифты гнулись – и наконец выскользнули из отверстий.
Теперь, когда Танал Йатванар переставил штифты в изножье кровати, выбрав еще больше цепи, ее длины должно хватить.
Чтобы протянуть левую руку, ухватить его за волосы. И толкнуть голову направо – туда, где другая рука со стремительным звоном вытянула сквозь отверстие почти всю цепь, и этого достало, чтобы накинуть ее ему на шею и один раз обернуть; потом она резко, не обращая внимания на жуткую боль, вытянула в сторону левую руку, далеко и еще дальше – пока правое запястье вместе с наручником не оказалось прижато натянувшейся цепью к самой раме.
Он забился, попытался запустить пальцы под цепь, она тянула еще и еще, его лицо оказалось совсем рядом, прямо перед глазами – внезапно посиневшая кожа, выпученные глаза, вывалившийся язык.
Он мог бы начать лупить ее кулаками. Мог попытаться выдавить ей глаза. Вероятно, успел бы ее убить за время, достаточное, чтобы выжить самому. Однако она дождалась, чтобы он как следует выдохнул – что он и делал каждый раз, глубоко входя в нее. Она слышала этот выдох, в самое ухо, уже добрую сотню раз, когда он приходил за ее телом. Тот самый выдох, который сейчас его убил.
Ему был нужен воздух. Воздуха не было. Все остальное значения не имело. Он пытался разодрать собственное горло, чтобы запустить пальцы под цепь. Она до предела откинула левую руку, пока та не выпрямилась, и сама не удержалась от вопля – наручник на правом запястье сместился, частично уйдя в дыру у изголовья.
Синее, распухшее лицо, извергшийся из его члена бурный поток, за ним – горячая струя мочи.
Широко раскрытые глаза, прожилки, наливающиеся красным, багровеющие, пока белки не покраснели целиком.
Она смотрела прямо в эти глаза. Смотрела, пытаясь найти за ними душу, не отводила взгляда от его жалкой, мерзкой, издыхающей душонки.
Я тебя убиваю. Я тебя убиваю. Я тебя убиваю! 
Беззвучный голос зверя.
Радостный, жестокий клич зверя. Которым ее глаза орали сейчас ему в глаза, орали ему в душу.
Танал Йатванар, я тебя убиваю! 

Таралак Вид плюнул на ладони, повозил их друг о дружку, чтобы размазать плевок, и пригладил назад волосы.
– Снова пахнет дымом, – заметил он.
Старший Оценщик, сидящий у маленького столика напротив, удивленно приподнял тонкие брови:
– Меня удивляет, Таралак Вид, что ты вообще способен различать запахи.
– Я жил в степи, кабалиец, я могу унюхать, где вчера антилопа прошла. Город рушится. Тисте эдур ушли. А император в этот самый миг меняет планы и принимается убивать претендента за претендентом, так что осталось лишь двое. И такое чувство, что всем все равно!
Внезапно вскочив, он подошел к койке, на которой разложил оружие, вынул из ножен скимитар и в который раз уставился на лезвие.
– Ты им скоро ресницы сможешь подрезать.
– Это еще зачем? – рассеянно откликнулся Таралак.
– Просто идея, грал.
– Я служил Безымянным.
– Знаю, – просто сказал Старший Оценщик.
Обернувшись, Таралак сощурился на маленького человечка с раскрашенным лицом.
– Ты?
– Безымянные на моей родине известны. Знаешь ли ты, почему они так зовутся? Вижу, что нет, так что я тебе расскажу. Посвященные обязаны отречься от имен, потому что они верят, что если звать себя по имени, оно обретает над тобой слишком большую силу. Имя становится твоей личностью, твоим лицом, самим тобой. Избавься от имени, и эта сила вернется к тебе.
– От меня такого не требовали.
– Потому что ты для них не более чем инструмент, примерно то же самое, что меч в твоих руках. Разумеется, инструментам Безымянные имен тоже не дают. Очень скоро ты перестанешь быть им полезен…
– И снова стану свободен. Чтобы вернуться домой.
– Домой, – задумчиво произнес Старший Оценщик. – К своему племени, чтобы исправить все ошибки, исцелить все раны времен буйной юности. Ты вернешься туда – с мудростью во взгляде, с покоем в сердце, с лаской в прикосновении. И как-нибудь ночью, когда ты, завернувшись в шкуры, будешь спать в той же хижине, где родился, кто-то проскользнет внутрь и перережет тебе горло. Потому что мир у тебя внутри – не то же самое, что и мир снаружи. Тебя зовут Таралак Вид, и они взяли себе эту силу. Твоего имени, твоего лица. Своим собственным именем, самим собой, всей своей жизнью и заключенной во всем этом силой – которую ты давным-давно так безропотно отдал – ты и будешь убит.
Таралак Вид смотрел на него, и скимитар дрожал в его руках.
– Потому-то ты и называешь себя просто Старший Оценщик?
Кабалиец пожал плечами:
– Безымянные по большей части всего лишь болваны. Доказательством этому служит одно лишь твое здесь присутствие вместе с твоим спутником-яггом. Но даже несмотря на это, некоторые вещи мы понимаем одинаково, и неудивительно, поскольку мы – потомки одной и той же цивилизации. Первой империи Дессимбелакиса.
– В Семи Городах есть такая шутка, – презрительно усмехнулся грал. – Чтобы на островах Кабал закончилась гражданская война, нужно совсем немного – просто чтобы солнце погасло.
– Мы давно уже живем в мире, – откликнулся Старший Оценщик, сложив руки на коленях.
– Тогда почему в последнее время, как я с тобой ни заговорю, мне тебя придушить хочется?
– Наверное, я слишком давно не был дома, – вздохнул монах.
Таралак Вид скорчил рожу и вбросил скимитар обратно в ножны.
Снаружи, из коридора, донесся глухой стук открываемой двери – оба замерли и уставились друг на друга.
Негромкие шаги – мимо.
Таралак выругался и принялся нацеплять на себя оружие. Старший Оценщик встал, одернул рясу, подкрался к двери, чуть-чуть приоткрыл, чтобы выглянуть. И тут же нырнул обратно.
– Он выходит, – прошептал монах.
Таралак кивнул и подошел к нему, а он открыл дверь во второй раз. Оба вышли в коридор и тут же услышали впереди звуки скоротечной схватки, всхрип, и что-то шумно упало на каменный пол.
Они неслышно, но быстро двинулись по коридору – Таралак Вид впереди.
На пороге двери, ведущей во дворик для тренировок, мешком валялось тело стражника. Дальше, со двора, донесся испуганный вскрик, шум ударов, потом – звук открывающейся калитки.
Таралак Вид нырнул наружу, во тьму. Во рту у него пересохло, сердце бешено билось в груди. Старший Оценщик говорил, что Икарий ждать не будет. Что он – бог, а бога, когда он собрался сделать то, что собрался, никто и ничто не остановит. Они увидят, что его нет. Станут обыскивать город? Да нет, они ворота дворца и то отпирать сейчас не решаются. 
Икарий? Похититель Жизни, что же ты ищешь? 
Вернешься ли, чтобы выйти против императора и его зачарованного меча? 
Монах сказал Таралаку, чтобы тот сегодня ночью был готов и не ложился. И вот почему. 
Добравшись до калитки, они переступили через тела двух стражников и осторожно выбрались наружу.
Икарий неподвижно стоял в сорока шагах от них, прямо посередине улицы. К нему осторожно приближались четверо с дубинками. Шагах в десяти они остановились, так же осторожно начали отступать. Потом развернулись и кинулись врассыпную, брошенная дубинка загромыхала по брусчатке.
Икарий смотрел в ночное небо.
Где-то на севере пылали три здания, зловещие малиновые отблески ложились на подбрюшья бурлящих над ними дымных клубов. Доносились отдаленные крики. Таралак Вид, прерывисто дыша, обнажил меч. Быть может, от Икария убийцы и разбойники разбегаются, но нет никакой гарантии, что к нему самому и монаху они не отнесутся по-другому.
Икарий опустил взгляд и огляделся вокруг, словно только что осознав, где находится. Чуть помедлил – и зашагал дальше.
Грал и кабалиец молча последовали за ним.

Самар Дэв облизнула пересохшие губы. Он лежал на койке и, очевидно, спал. На рассвете он возьмет свой кремневый меч, нацепит доспехи и в окружении летерийских солдат отправится на императорскую арену. Там, уже в одиночку, шагнет на песок, а несколько сот зрителей на мраморных скамьях станут осыпать его оскорбительными выкриками и насмешками. Пари заключаться не будут, никто не станет лихорадочно объявлять ставки. Поскольку конец у этой игры всегда один и тот же. Да он, похоже, никого уже и не волнует.
Мысленным взором она видела, как он размашисто шагает к центру арены. Будет ли он искать императора взглядом? Изучать Рулада Сэнгара, когда тот появится из противоположных ворот? Ритм его походки, неосознанные движения меча у него в руках – движения, подсказывающие, чему успели научиться эти кости и мускулы, что привыкли делать?
Нет, он останется самим собой. Карсой Орлонгом. Он даже не глянет на императора, пока Рулад не приблизится, пока они не начнут. 
Не самоуверенный. Не безразличный. Даже не презрительный. Для этого тоблакайского воина и слова-то так просто не подобрать. Он просто будет замкнут в себе, весь целиком, пока не настанет время… присутствовать .
Вот только хорошего, как понимала Самар Дэв, на этот раз ничего не выйдет. Не поможет ни все мастерство Карсы Орлонга, ни вечно бьющий через край, ниспадающий каскадом поток воли тоблакая; ни орда духов, заключенных в кинжале у нее в руках, ни даже те духи, что тянулись следом за тоблакаем, – души убитых им, пустынные божки, древние демоны песка и камня, – духи, готовые ринуться вперед, чтобы увенчать своего бога-победителя (а не был ли он и вправду богом? Самар Дэв не знала ответа) собственной силой. Однако в конечном итоге все это окажется неважным.
Убей Рулада. Убей его трижды. Дюжину раз. В конце концов он все равно останется стоять один, с окровавленным мечом в руках, и тогда на арену выйдет самый последний – Икарий. 
И все начнется сначала. 
Карса Орлонг, от которого сохранится лишь имя в списке поверженных. И больше ничего. От столь великого воина. Не это ли ты, Падший, нашептываешь всем как свое священное кредо? Величие, способности, большие надежды – все в конце концов будет сломлено, низвергнется в прах. 
Даже твой собственный великий герой, жуткий, искалеченный тисте эдур – твоей волей его ломают раз за разом. Каждый раз ты вышвыриваешь его обратно с все возрастающим могуществом – и все меньше и меньше самим собой. Да, они пришли сюда за всеми нами. Могущество – и его сломленный собственным могуществом обладатель. 
Карса Орлонг сел на койке.
– Кто-то только что вышел наружу.
Самар Дэв моргнула.
– Кто?
Он оскалил зубы.
– Икарий. Его нет.
– Что значит «нет»? Он ушел ? Куда?
– Это неважно, – сказал тоблакай, быстро развернувшись на койке, чтобы опустить ноги на пол. И вперил в нее взгляд. – Он знает.
– Что он знает, Карса Орлонг?
Воин встал, широко улыбнулся, линии татуировок у него на лице изогнулись.
– Что он не понадобится.
– Карса…
– Ты тоже узнаешь, когда придет время, женщина. Ты узнаешь.
Да что я узнаю, будь ты проклят? 
– Так просто они бы его не выпустили, – сказала она. – Значит, он перебил всех стражников. Карса, это наш последний шанс. Выбраться в город. Бросить все это…
– Ты не понимаешь. Император ничего не значит. Самар Дэв, ему нужен не император .
Кому? Икарию? О нет… 
– Карса Орлонг, какую тайну ты скрываешь? Что тебе известно об Увечном Боге?
– Рассвет близится, – сказал тоблакай. – Скоро будет пора.
– Карса, прошу тебя…
– Ты будешь смотреть?
– А я должна?
Он внимательно посмотрел на нее, и слова его потрясли ее до глубины души:
– Ты нужна мне, женщина.
– Зачем?  – спросила она, вдруг обнаружив, что готова расплакаться.
– Чтобы смотреть. И сделать то, что следует, когда придет время. – Он отвернулся, глубоко и удовлетворенно вдохнул, грудь раздулась настолько, что Самар Дэв испугалась за его ребра. – Ради вот таких дней, как сегодня, я и живу.
Она все-таки расплакалась.
Величие, способности, надежды. Падший, неужели тебе нужно, чтобы всем было так же больно, как и тебе? 
– Раз в месяц на женщин накатывает слабость, да?
– Пошел к Худу, ублюдок!
– И раздражительность тоже.
Она вскочила. Стукнула его кулаком в могучую грудь.
Пять раз, шесть – он перехватил ее запястье, не грубо, не причиняя боли, но так крепко, что она не могла шевельнуть рукой, словно на ней сомкнулись оковы.
Она яростно уставилась ему в лицо.
И обнаружила, что он – надо отдать ему  должное – больше не улыбается.
Его хватка ослабла, и она почти физически ощутила, как его глаза поднимают ее и затягивают внутрь, – такое чувство, что она их раньше никогда и не видела. Их неизмеримой глубины, их яркого и радостного бешенства.
Карса Орлонг кивнул:
– Так-то лучше, Самар Дэв.
– Да пошел ты со своим покровительством!
Он выпустил ее руку.
– С каждым днем я все больше и больше узнаю о женщинах. Благодаря тебе.
– Тебе еще учиться и учиться, Карса Орлонг, – отрезала она, отворачиваясь, чтобы вытереть щеки.
– Да, и я сделаю это с превеликим удовольствием.
– Мне бы следовало тебя возненавидеть, – сказала она. – Уверена – большинство из тех, кому доводится узнать тебя поближе, начинают тебя ненавидеть.
– Император точно начнет, – фыркнул тоблакай.
– А я теперь должна идти за тобой. Чтобы увидеть, как ты умрешь.
Снаружи раздались крики.
– Побег обнаружен, – сказал Карса Орлонг, нагибаясь за мечом. – Скоро за нами придут. Ты готова, Самар Дэв?
– Нет!

Он увидел, что от воды у нее начали гнить ноги. Белые, словно у трупа, кожа отслаивается клочьями, обнажая алые раны. Когда она закинула их на алтарь и поджала под себя, Странник вдруг кое-что понял. О человечестве, бурлящей лавиной несущемся сквозь историю.
Ощутив во рту противный привкус золы, он отвернулся, принялся изучать стекающие по каменным стенам зала струйки.
– Вода поднимается, – заметил он, снова взглянув на нее.
– Он оказался вовсе не таким бестолковым, как я думала, – сказала Пернатая Ведьма, бессознательно наматывая на палец грязный локон некогда золотых волос. – Но неужели ты не рад, дорогой мой бог? Империя вот-вот падет на колени у твоих ног. – Она вдруг улыбнулась, показав коричневые зубы. – И у моих тоже.
И у твоих, Пернатая Ведьма. У твоих гниющих, уже наполовину мертвых конечностей, которыми ты когда-то пользовалась, чтобы бегать. Давным-давно. Империя падает перед тобой на колени, тянется дрожащими губами к твоему паху, чтобы поцеловать твой цветок. Холодный, рыхлый, а запах…
– Разве нам уже не пора? – Она бросила на него неожиданно кокетливый взгляд.
– Что не пора?
– Ты был консортом. Ты знаешь все о любви. Научи и меня.
– Тебя?
– Я нетронута. И никогда не спала ни с мужчиной, ни с женщиной.
– Но это ложь, – удивился Странник. – Грибна, хромой раб в деревне хиротов. Ты была совсем юной. А он тобой пользовался, часто и грубо. Потому ты и стала такой, какой стала, Пернатая Ведьма.
Она стыдливо отвела взгляд, нахмурилась, и он с ужасом осознал – она не помнит. Слишком юная, слишком доверчивая. А потом все воспоминания оказались похоронены в глубокой яме на самом дне ее души. Клянусь Бездной, она не помнит. 
– Пернатая Ведьма…
– Уходи, – проговорила она. – Мне от тебя сейчас ничего не нужно. У меня есть Удинаас.
– Ты потеряла Удинааса. У тебя его никогда и не было. Послушай…
– Он жив! Да-да, жив! А те, кто желал ему смерти, сами мертвы – сестры, они мертвы. Кто бы мог вообразить?
– Дура. Силкас Руин жив и возвращается сюда. Чтобы превратить этот город в развалины. Разрушить до основания…
– Ему не победить Рулада Сэнгара, – парировала она. – На такое даже Силкас Руин не способен.
На это уверенное заявление Странник ничего не ответил. И опять отвернулся.
– У тебя на ногах гангрена, Пернатая Ведьма. В моем храме, как ты зовешь это место, разит гнилым мясом.
– Так исцели меня!
– Вода поднимается, – сказал он, и на этот раз утверждение словно бы налилось весом, заполнив всего его изнутри. Вода поднимается. Почему?  – Ханнан Мосаг ищет бога-демона, заключенного во льду. Сейчас этот лед тает. Вода… она везде. Вода …
Во имя Обителей, неужели такое возможно? Еще и это? Но нет же, я ведь поймал мерзавца в ловушку. Я поймал его! 
– Он забрал палец, – сказала Пернатая Ведьма у него за спиной. – Забрал и решил, что этого будет достаточно. Но я же никак не могла сама отправиться туда, где он сейчас? Не могла. Поэтому он и был мне нужен, но он оказался вовсе не таким бестолковым, как я думала.
– Ну а другой? – поинтересовался Странник, все еще не оборачиваясь.
– Его никто не видел…
Старший бог резко обернулся.
– Где второй палец? 
Она вытаращила глаза.
Возможно ли это? Возможно ли… 
Он понял, что уже идет по коридору по пояс в воде, хотя она и не препятствовала его движениям. Время настало. Икарий вышел – куда он идет? На подходе чужеземная армия вместе с жутким магом. С севера летит Силкас Руин, и очи его пылают. Ханнан Мосаг – этот идиот – ползет к Отстойному озеру, в котором зашевелился бог-демон, – а она еще утверждает, что он оказался вовсе не таким бестолковым. 
Где-то за проседающими, плачущими стенами почти занялась заря.
Империя на коленях.
И вот-вот поцелует ее цветок.

Варату Тону, недавно назначенному финаддом дворцовой стражи, доложили о том, что бежал Икарий, а вместе с ним – Таралак Вид и Старший Оценщик. При этом известии у него чуть не подкосились ноги от нахлынувших чувств – однако чувств очень мутных и неоднозначных. Конечно, облегчение из-за того, что только что удалось предотвратить – хотя и неизвестно, надолго ли, поскольку Икарий мог вернуться, – но облегчение это быстро утонуло во все возрастающих мрачных предчувствиях относительно армии вторжения, вставшей лагерем в каких-то двух лигах отсюда.
Будет осада, но поскольку не осталось почти никого, кто мог бы встать на стены, она окажется недолгой. За ней последует атака на Вечный дом, и когда все закончится, император Рулад Сэнгар останется единственным выжившим, со всех сторон окруженным врагами.
Император без империи.
Пять летерийских армий у границы с Болкандо далеко на востоке будто в одночасье исчезли. Ни единого доклада от магов в их рядах. Армии под началом вполне компетентной, пусть и не гениальной, командующей отправились туда, чтобы сокрушить Болкандо вместе с союзниками. Уж с такой-то задачей она должна была справиться. Последний доклад поступил за полдня до ожидавшегося сражения.
Что еще тут можно было предполагать? Все пять армий разгромлены. Неприятель движется вперед, в самое сердце империи. А что произошло к востоку от Дрена? Там тоже тишина, притом что атри-преду Биватт все прочили в новые преды императорской армии. 
В Синецветье восстание, в каждом городе бунты. Войска дезертируют целыми подразделениями и гарнизонами. Тисте эдур растворились, словно призраки, – несомненно, бегут обратно на родину. Странник, и почему я не ушел с Йан Товис? Решил вернуться к жене – и умру теперь в этом дворце, как последний идиот. А главное – ни за что. 
Он стоял у входа в тронный зал и наблюдал из-под краешка шлема, как Император Тысячи Смертей расхаживает взад и вперед перед своим троном. Весь заляпанный кровью и прочими жидкостями, разбрызганными дюжиной претендентов, которых он прикончил одного за другим в водовороте безумия. Рулад лишь взвизгивал, а меч крутился у него в руках, разрубал, отсекал и, казалось, упивался кровью и болью своих жертв.
Уже занималась заря, а император, так и не сомкнувший глаз, все расхаживал и расхаживал. Потемневшие монеты шевелились на измученном лице, в котором отражался бесконечный цикл одних и тех же эмоций – неверие, беспокойство, страх.
Перед Руладом Сэнгаром неподвижно стоял канцлер.
Трижды император останавливался, чтобы вперить гневный взгляд в Трибана Гнола. Трижды порывался что-то сказать – и снова принимался ходить, царапая плитки пола острием меча.
Его покинул собственный народ. Он по неосторожности утопил своих отца и мать. Убил всех братьев. Довел до самоубийства собственную, похищенную им жену. Его Первая – и единственная – наложница, Нисалл, его предала.
Экономика рухнула, порядок утрачен, армии вторгаются одна за другой.
И на все у него один ответ – выгонять на песок арены незадачливых чужеземцев и поочередно резать.
Что это, высокая трагедия – или цирк? 
Так не годится, император. Ходить по уши в крови и кишках – не годится. Если ты – лишь сжимающие меч руки, то империей правит меч, а он не знает ничего, кроме того, зачем выкован. Он не может ничего достичь, не способен на тонкую дипломатию, не умеет разрешать проблемы, от которых страдают десятки и сотни тысяч. 
Если позволить мечу править империей, империя падет. В войнах, в анархии, в потоках крови и морях лишений.
Одетый в монеты обладатель меча мерил шагами территорию своей истинной власти – тронный зал.
Потом снова остановился перед канцлером.
– Что происходит?
Детский вопрос. И голос тоже детский. Варат Тон вдруг почувствовал, как что-то стронулось у него в сердце, как сковавшая его броня дала трещину. Это же ребенок. 
Тщательно выверенный ответ канцлера прозвучал столь успокаивающе, что Варат Тон чуть было не расхохотался от абсурдного несоответствия между звуком голоса и ситуацией.
– Нас никогда нельзя было завоевать, император. Вы останетесь у власти, поскольку лишить вас власти невозможно. Захватчики сами все увидят и поймут. Им придется удовлетвориться выкупом. Захотят ли они власти над территориями? Это неизвестно. Даже если нет, этого наверняка захочет коалиция восточных королевств – однако, как и всякая коалиция, эта вскорости распадется, пожрав самое себя. Повредить вам, император, они тоже не смогут.
Рулад Сэнгар смотрел на канцлера, губы его двигались, однако наружу не прорывалось ни звука.
– Я, – продолжал канцлер, – приступил к подготовке условий капитуляции. Перед малазанцами. По крайней мере, они способны установить в столице мир и прекратить бунты. Вероятней всего, действуя вместе с Патриотистами. Как только порядок будет восстановлен, мы приступим к восстановлению экономики, к чеканке…
– Где мои родичи? – перебил его Рулад Сэнгар.
– Они вернутся, император, я не сомневаюсь.
Рулад обернулся к трону. И внезапно застыл.
– Он пустой , – громко прошептал император. – Смотри! – Развернувшись на месте, он ткнул мечом за спину, в сторону трона. – Видишь? Он пустой .
– Государь…
– Как и отцовское кресло в нашем доме. У нас в деревне. Пустой!
– Вашей деревни больше нет, император.
– Но кресло есть! Я его вижу. Своими собственными глазами – кресло моего отца. Краска выцветает на солнце. Дерево трескается под дождем. На подлокотниках вороны сидят – я его вижу! 
Эхо крика раскатилось по залу, и наступила тишина. Никто из стражников не шелохнулся. Канцлер склонил голову, и кто знает, что за мысли бегают сейчас за змеиными глазками?
Капитуляция. На наших условиях. Рулад Сэнгар остается у власти. Рулад Сэнгар и, разумеется, канцлер Трибан Гнол. И Патриотисты. «Нас не завоевать. Мы вечны. Ступи в наш мир, и он тебя пожрет». 
Широкие плечи Рулада медленно опустились. Он подошел к трону, повернулся и сел. Огляделся вокруг измученными глазами. И хрипло спросил:
– Кто еще остался?
– Только один, император, – поклонился канцлер.
– Один? Должно быть двое.
– Претендент по имени Икарий бежал, император. Скрывается в городе. Мы его разыскиваем.
Врешь. 
Однако Руладу это, кажется, было безразлично, он повернул голову, медленно опустил глаза, пока перед ними не оказался покрытый запекшейся кровью меч.
– Тоблакай?
– Да, император.
– Убийца Бинадаса? Моего брата?
– Да, государь.
Голова медленно поднялась.
– Уже рассвело?
– Да.
Распоряжение Рулада было почти неслышным, словно громкий выдох:
– Привести его! 

Бедолага показал утопленную в камень дверь, ведущую под городскую стену, и они его отпустили. Дверь, разумеется, оказалась заперта, и пока остальные взводы ждали в постепенно редеющей тьме – пытаясь хоть как-то укрыться от наблюдения, хотя это было и нелегко, – Скрипач и Спрут, забравшись в нишу, изучали варианты.
– Как будто она здесь специально, чтобы кто-нибудь взломал, – бормотал Спрут, – так что, похоже, парнишка не врет – стоит только войти, они откроют затворы и мы утонем. Скрип, не знаю я, как все это провернуть – чтобы вышло тихо и никто не догадался, что мы заглотили наживку.
Скрипач поскреб белую бороду.
– Может, разобрать всю дверь целиком – вместе с коробкой?
– Не успеем.
– Тоже верно. Придется отойти и где-нибудь укрыться до темноты, а вечером снова попробуем.
– К тому времени подойдет адъюнкт. А Кенеб хочет, чтобы мы были в городе первыми, и тут я с ним согласен – мы заслужили.
В этот момент они услышали за дверью глухой удар, потом – скрежет поднимаемого засова.
Отступив по обе стороны от двери, малазанцы торопливо взвели арбалеты.
Дверь со скрежетом открылась.
Наружу выбралась одна-единственная фигура, и это не был летерийский солдат. На ней были обычные кожаные доспехи, которые не могли скрыть, что это – женщина, а на лице – эмалевая маска с несколькими намалеванными на ней знаками. За спиной виднелись рукояти двух мечей на перевязях. Шаг вперед, другой. Быстрый взгляд направо, на Скрипача, потом налево, на Спрута. Женщина приостановилась, отряхнула доспехи и двинулась дальше. К полю битвы и куда-то прочь.
С ног до головы покрытый потом Скрипач плюхнулся задом на землю, арбалет прыгал у него в руках.
Спрут, сделав отгоняющий нечисть жест, тоже сел:
– Скрип, я уже чуял Худово дыхание на загривке. Вот прямо здесь и сейчас. Знаю, она не потянулась за оружием, не дернулась даже…
– Ага, – выдохнул Скрипач шепотом, словно благословляя. Сегулех, Худ ее забери. И высокого ранга. Мы бы не успели выстрелить – ни тот, ни другой. Просто головы бы покатились, словно два снежка.
– Я отвернулся, Скрип. А когда она на меня взглянула, и вообще в землю уставился.
– Я тоже.
– Потому-то мы оба и живы.
– Ага.
Повернувшись, Спрут уставился в темный тоннель:
– Похоже, до вечера ждать не обязательно.
– Иди за остальными, Спрут. Пусть Кенеб их собирает. Я пойду глянуть, что там на другой стороне. Если все тихо и без стражи, то и хорошо. А вот если нет…
– Давай, Скрип.
Сержант нырнул в тоннель.
Он двигался сквозь темноту так быстро, как только мог себе позволить без лишнего шума. Стена над головой оказалась до отвращения толстой, и серое пятно выхода сразу за резким подъемом замаячило перед ним лишь через тридцать шагов. С арбалетом в руках он осторожно двинулся вперед.
Осторожность оказалась излишней.
Тоннель заканчивался узенькой караулкой без потолка. Справа от него вдоль стены шла единственная скамья. На грязном полу валялось три тела, из жутких ран еще сочилась кровь. Надо было отводить глаза, солдатики.  Это если еще предположить, что у них была возможность выбора, – а то она, похоже, очень хотела наружу.
Дверь напротив была приоткрыта, и Скрипач, подкравшись поближе, выглянул в щелку. Широкая, усыпанная каким-то мусором улица.
Добрую половину ночи они слышали звуки беспорядков, которые явно прокатились и здесь, – если и не этой ночью, то, скажем, прошлой. В казармах на другой стороне улицы двери были выбиты, а над оконными проемами виднелись языки золы. Все лучше и лучше. 
Он заторопился назад по тоннелю.
С другой стороны обнаружились Спрут, Фарадан Сорт и Кулак Кенеб, стоящие в нескольких шагах от двери.
Скрипач объяснил им, что увидел. Потом добавил:
– Думаю, двигаться внутрь необходимо немедленно. Восемьсот морпехов – это надолго затянется.
Кенеб кивнул.
– Капитан Фарадан Сорт.
– Да, Кулак.
– С четырьмя взводами отправляйтесь внутрь и займите позиции с флангов. Один взвод сразу отправьте в казармы, чтобы убедиться, что они пусты. Если так и есть, там будет наша база. Оттуда я поведу основной отряд к воротам, чтобы захватить их и удерживать. Вы же, капитан, со своими четырьмя взводами тем временем нанесете удар внутрь города, как можно глубже и поднимая при этом как можно больше шума, – возьмете для этого дополнительный запас взрывчатки.
– Наша конечная цель?
– Дворец.
– Слушаюсь, Кулак. Скрипач, возьмите Геслера, Хеллиан и Урба – вы составите первую четверку – и давайте внутрь вместе с взводами. И будьте любезны – бегом, Худ вас раздери!
В сером предрассветном сумраке из туманного светового пятна в двадцати шагах от мертвой башни Азатов позади Старого дворца появились четыре фигуры. Портал у них за спиной закрутился воронкой и схлопнулся, а они стояли и озирались.
Вал слегка пихнул Быстрого Бена в бок – нечто среднее между дружеским жестом и выражением неудовольствия:
– Говорил тебе, чародей, – самое время воссоединяться.
– Где это мы, во имя Худа? – требовательно спросил маг.
– В Летерасе, – ответила ему Сэрен Педак. – Рядом со Старым дворцом – только здесь что-то не так.
Трулл Сэнгар охватил руками плечи. На лице его отражались муки от только что залеченных ран, в глазах читалось глубокое беспокойство.
Глядя на тисте эдура, Вал почувствовал, что охватившее его чувство радостного предвкушения начинает затемняться, словно лампа, в которой кончается масло. Вот ведь бедолага. Сначала у него на глазах убивают брата. Потом еще это прощание с Онраком – море печали и одновременно море радости оттого, что рядом с его другом стоит женщина – та, которую Онрак любил так долго. А как, собственно, долго? Да так, что и хрен теперь разберешь. 
Но теперь-то…
– Трулл Сэнгар.
Тисте эдур медленно поднял голову.
Бросив на Быстрого Бена предупреждающий взгляд, Вал объявил:
– Мы намерены сопроводить тебя и Сэрен. До ее дома.
– Город в осаде, – возразил Трулл Сэнгар. – А мой младший брат – император…
– Это все может подождать, – перебил его Вал. Помедлил, соображая, как все это лучше сформулировать, потом продолжил: – Сердце той женщины принадлежало твоему другу Онраку, и мы все это видели. Я хочу сказать – видели в ее глазах. Ответ то есть видели. А если ты, Трулл Сэнгар, взглянешь в глаза Сэрен Педак, просто вот взглянешь, и все, тогда, ну…
– Худа ради, – вздохнул Быстрый Бен. – Он хочет сказать, что тебе и Сэрен надо побыть вдвоем, а потом уже заниматься всем остальным, а мы намерены позаботиться, чтобы так и вышло. Договорились?
Изумление на лице Сэрен Педак выглядело почти комичным.
Однако Трулл Сэнгар кивнул.
Вал бросил на Быстрого Бена еще один взгляд:
– Ты уже достаточно очухался? А то мало ли кто нам встретится по дороге.
– Кто-то, на кого недостанет твоих «шрапнелей»? Ну да, надеюсь. Может быть. Короче, возьми-ка по «шрапнели» в каждую руку.
– Придется, раз уж я связался с таким… идиотом, – отозвался Вал. – Сэрен Педак, просто чтоб ты знала – я сейчас этому тисте эдуру очень завидую, ну да ладно. Далеко отсюда твой дом?
– Не очень, Вал из «мостожогов».
– Тогда пошли скорей, мне это место не нравится.

Под ногами клубился ил, обвивался вокруг голеней, потом поток уносил его прочь, словно клочья дыма. Мимо проплывали странные светящиеся облака, меняя форму, как если бы темный, непрощающий мир незримо на них давил.
Брутен Трана, которого послали, чтобы найти спасителя, шел по бесконечной равнине. Ил становился все плотней и шершавей. Он оступался на погребенных в нем обломках, спотыкался о какие-то корни. Он поднимался на холмы окаменевших наносов, из которых торчали отполированные потоком кости каких-то древних левиафанов. Он обходил затонувшие корабли с лопнувшими шпангоутами, вывалившие наружу весь груз. Он шел и вспоминал свою жизнь, то огромное количество выборов, которые ему пришлось сделать, и те, которые он делать отказался.
У него не было ни жены, ни кого-то еще, чье лицо могло бы всплыть сейчас перед мысленным взором. Казалось, всю свою жизнь он был только воином. Сражался плечом к плечу со своими сородичами и с товарищами, что ближе любых сородичей. Видел, как они умирают или постепенно отдаляются. Видел, как он теперь понимал, распад собственного народа. В ходе завоевания, и потом, под воздействием того хладнокровного безымянного кошмара, которым оказался Летер. К самим летерийцам он ненависти не испытывал. Скорее жалость и да, сострадание тоже, поскольку они были во власти того же самого кошмара. Жадное отчаяние, гнетущий страх неудачи, того, что тебя с головой захлестнет неумолимый, неостановимый поток, которым была летерийская культура, никогда не оборачивающаяся назад, неспособная хоть чуть-чуть замедлить свой головокружительный полет к светлому будущему. Которое если и наступит, то лишь для отдельных избранных.
Бесконечное морское дно добавляло к его мыслям собственные комментарии. Сводились они к тому, чтобы затянуть его под слой ила, вымотав настолько, что сил не останется не только на продолжение пути, но и вообще на то, чтобы двигаться. Вся история словно бы давила здесь ему на плечи своим холодным весом – история не его народа или цивилизации, но всего мира.
Почему он до сих пор идет? Какой спаситель сможет его освободить? Ему следовало остаться в Летерасе. Где ничто не мешало организовать атаку на Кароса Инвиктада с его Патриотистами, уничтожить убийцу вместе с подручными. А следующим был бы канцлер. Не было ничего приятней, чем представить собственные руки на горле Трибана Гнола, – единственным недостатком было то, что картина перед глазами рано или поздно смазывалась. Или от султана ила прямо в лицо, или из-за в который раз зацепившейся за что-то ноги.
Из тьмы перед ним возникли каменные столбы. Их поверхность, как он понял, покрывала резьба – непонятные значки, столь причудливые, что они, казалось, пляшут и вертятся прямо перед глазами.
Когда он приблизился, впереди поднялось облако ила, и Брутен Трана увидел, что навстречу ему кто-то движется. Позеленевшие медные доспехи, отороченные плесенью. Лицо полностью скрыто шлемом. В одной руке кольчужная перчатка сжимает летерийский меч.
В голове тисте эдура зазвучали слова:
– Призрак, твой путь окончен. 
Брутен Трана застыл на месте.
– В действительности я не призрак…
– Неверно, путник. Твой дух оторван от плоти – холодной, разлагающейся плоти. Ты есть именно тот, кто сейчас стоит предо мной. Призрак. 
Почему-то он не удивился. За Ханнаном Мосагом тянулся такой шлейф предательств, что союзу с ним доверять не стоило. К тому же он действительно чувствовал себя… оторванным. И уже очень давно. Колдун-король вряд ли долго медлил, прежде чем перерезать горло беспомощному телу Брутена Траны.
– Но тогда, – спросил он, – что же мне остается?
– Только одно, призрак. Ты здесь, чтобы призвать его. Чтобы он вернулся. 
– Но разве его душа не оторвана, как и моя?
– Его плоть и кости здесь, призрак. А место это исполнено силы. Поскольку здесь находятся забытые боги, здесь последнее хранилище их имен. Знай, призрак, – пожелай мы тебе отказать, отвергнуть твой призыв, мы так и сделаем. И то, что ты несешь с собой, тебе не поможет. 
– Так, значит, вы мне отказываете? – спросил его Брутен Трана. Услышав в ответ «да», он бы просто расхохотался. Пройти весь этот путь. Отдать собственную жизнь…
– Нет. Мы понимаем нужду. Вероятно, даже лучше, чем ты сам.  – Закованный в доспехи воин поднял свободную руку. Железные пальцы сжаты в кулак – все, кроме указательного. – Тебе туда , – указал он на один из столбов. – На ту сторону, где имя лишь одно. Протяни плоть и кость, которыми обладаешь. Назови начертанное имя. 
Брутен Трана медленно подошел к камню, обогнул его, нашел сторону с единственной строкой. И прочитал начертанное на ней имя:
– «Брис Беддикт, Спаситель Пустой Обители». Я призываю тебя!
Каменная поверхность, с этой стороны – чистая, будто только что отполированная, покрылась рябью, потом – выпуклостями, произвольные формы в своем случайном движении собрались воедино, образовали человекоподобную фигуру, она стала выбираться наружу. Высвободилась рука, плечо, голова, лицо – глаза закрыты, черты искажены, словно от боли, – потом торс. Нога. Появилась вторая рука – Брутен Трана заметил, что на ней недостает двух пальцев.
Он нахмурился. Двух? 
Нахлынувший поток выдернул Бриса Беддикта из камня. Он упал на четвереньки, клубы ила скрыли его почти с головой.
Подошедший бронированный воин нес с собой меч в ножнах. Он воткнул меч в песок рядом с летерийцем.
– Возьми его, Спаситель. Чувствуешь, как силен поток? Иди же – у тебя мало времени. 
Брис Беддикт, все еще стоявший на четвереньках, опустив голову, протянул руку. Как только ножны оказались у него в ладони, внезапно усилившееся течение оторвало его от дна. Илистый водоворот закрутил его – и он исчез.
Брутен Трана стоял, не в силах двинуться. Поток прошел прямо сквозь него, не встретив сопротивления. Словно сквозь призрака. 
Он вдруг почувствовал, что ничего не успел. Не сказал Брису Беддикту ни единого слова, не объяснил, что следует сделать. Еще раз обездвижить императора. Возродить империю.
– Тебе здесь больше нечего делать, призрак. 
Брутен Трана кивнул.
– Куда ты направишься? 
– Здесь есть дом. Я его потерял. Но я найду.
– Тогда иди. 

– Паддерант, взгляни-ка! Он шевелится!
Старик сощурился, пытаясь разглядеть Селуш сквозь облако дыма. Которого в последнее время было немало. С самого ареста Тегола Беддикта – один мешок растабака за другим.
– Госпожа, вы ведь облачили столько покойников, должны уже знать, что бывает с легкими, если злоупотреблять?
– Знаю. Ничего особенного не бывает.
– Если не считать опухолей. Рака.
– Опухоли в легких у всех выглядят одинаково, в чем я вполне уверена. Ты хоть слышал, что я сказала?
– Он шевелится, – ответил Паддерант, извернувшись на стуле, чтобы бросить взгляд на стоящую на полке банку из пузыристого стекла. Внутри в розовом желе плавал обрубок мизинца.
– Тем более что как раз пора. Отправляйся к Рукет, – приказала Селуш между яростными затяжками из мундштука, ее мощная грудь при этом вздымалась, словно готовая взорваться. – Скажи ей.
– Что он шевелится?
– Да.
– Хорошо. – Он поставил чашку на стол. – А вы, госпожа, растабак будете?
– Я и так в нем по уши.
– Не вдыхать. Пить заваренным, как в приличных домах.
– Мой драгоценный слуга, ты все еще здесь? Мне это не нравится.
Он встал.
– Уже бегу, о благословенная!

Ей удалось спихнуть тело Танала Йатванара в сторону, и он лежал сейчас рядом с ней на боку, словно обнимая ее во сне, прижав распухшее, покрытое пятнами лицо ей к щеке.
За ней никто не придет. Вход сюда был заказан всем, кроме Танала Йатванара, и если в ближайшую пару дней на штаб-квартиру Патриотистов не обрушится катастрофа, из-за которой Каросу Инвиктаду Танал потребуется настолько срочно, чтобы начать его розыски, Джанат понимала, что для нее уже будет поздно.
Прикованная к кровати, ноги широко раздвинуты, оттуда течет. Она смотрела в потолок, а лежащее рядом тело странным образом ее успокаивало. Его неподвижность, холодная кожа, дряблая податливость плоти. Она чувствовала, как его сморщенный член упирается ей в правое бедро. Зверя внутри нее это радовало.
Ей нужна вода. В первую очередь – вода. Хватит даже одного глотка, у нее опять появятся силы, чтобы дергать цепи, царапать звеньями по дереву, мечтая, что рано или поздно рама под ней разлетится в щепы. Хотя на такое, как она понимала, способен лишь сильный мужчина – сильный и здоровый. Ее же мечта мечтой и останется, однако она цеплялась за нее, как за единственное развлечение, которого, она надеялась, ей хватит до самой смерти. До самого последнего вздоха.
Этого будет достаточно.
Танал Йатванар, ее мучитель, мертв. Но это не означает, что он от нее избавился. Она намеревалась продолжить погоню, когда ее душа – освободившись от оков плоти – с демонической жаждой, с демонической жестокостью обрушится на жалкую, хнычущую, корчащуюся душонку, оставшуюся от Танала Йатванара.
Глоток воды. Как бы это было замечательно.
Она бы выплюнула ее всю, без остатка, прямо в выпучившую глаза физиономию рядом с собой.

Деньги, которые швыряли в воинственную толпу, приводили лишь к тому, что воинственных толп собиралось все больше. В конце концов Карос Инвиктад, куратор Патриотистов, начал ощущать тревогу. Он отправлял слуг в самые потаенные из подвальных хранилищ, и они вытаскивали наверх сундук за сундуком. Обессилевшие агенты во дворе теперь попросту швыряли монеты пригоршнями через стену, поскольку мешочки давно уже кончились. А давление на стены продолжало расти, и похоже было, что ни серебро, ни золото снизить его уже не в состоянии.
Он сидел в своем кабинете и все никак не мог осознать бьющую в глаза истину. Конечно же, повторял он сам себе, толпа попросту слишком велика. Единственная проблема – что на всех не хватает золота. Они же грызутся из-за этих мешочков точно шакалы, разве не так?
Он сделал – и продолжал делать – то, что следовало сделать императору. Опустошить казну, засыпать народ богатствами. Этой ценой удалось бы купить мир, о да. Прекратить беспорядки. Все расходятся по домам, предприятия возобновляют работу, открываются продуктовые лавки, шлюхи за окнами делают приглашающие жесты, вино и эль рекой льются в глотки – короче, вернулись бы все удовольствия, ценой которых приобретаются апатия и послушность. О да, празднества, игрища, Утопалки решили бы проблему. Ну и кое-какие не привлекающие особого внимания аресты и убийства.
Однако сейчас у него кончались деньги. Его собственные. Сокровища, добытые тяжкими усилиями, накопленные лишь благодаря собственной гениальности. Их у него сейчас забирали без остатка.
Что ж, придется начинать сначала. Снова все отнять у этих жалких ублюдков. Такому, как Карос Инвиктад, это будет несложно.
Куда-то исчез Танал Йатванар, вероятней всего – скрылся вместе с пленницей, но куратору на это было плевать, пусть хоть сдохнет у нее в объятиях. Конечно, Карос понимал, что тот планировал его сместить. Жалкие, банальные планы. Из которых ничего не выйдет, поскольку он будет убит, как только снова попадется Каросу на глаза. В глаз кинжалом. Быстро, точно и очень приятно.
Он слышал выкрики, требующие Тегола Беддикта, хотя и не так яростно, как прежде, – почему-то это вызывало в нем смутное беспокойство. Они что, больше не собираются рвать его на части? Показалось – или ему теперь желают свободы?
В дверь кабинета отчаянно заколотили.
– Войдите.
Лицо агента было белей мела.
– Сударь, главное здание…
– Оборона прорвана?
– Нет, но…
– Тогда можешь идти – обожди, только проверь сперва Тегола Беддикта. Нужно убедиться, что он пришел в сознание. Я хочу, чтобы на Утопалки он шел своими ногами.
Агент какое-то время непонимающе таращился на него, потом сказал:
– Слушаюсь, сударь.
– У тебя все?
– Нет, главное здание… – он махнул рукой в сторону коридора.
– Да что там такое, болван?
– Его заполняют крысы, сударь.
Крысы? 
– Они через стену лезут. Мы туда монеты кидаем, а оттуда лезут крысы. Их тысячи, сударь.
– Гильдии давно уже нет! 
Вопль заметался между стен, словно женский визг.
Агент моргнул и продолжил уже другим, более спокойным тоном:
– Толпа, сударь, требует освободить Тегола Беддикта – разве вы сами не слышите? Они кричат, что он герой, революционер…
Карос Инвиктад шарахнул скипетром по столу и вскочил:
– И вот на это ушло все мое золото? 

Пернатая Ведьма ощутила, что Брис Беддикт возрожден. Она перестала отщипывать клочки кожи с пальцев на ногах, глубоко вздохнула, чувствуя, как он приближается, – еще и еще ближе. Как быстро!
Что-то негромко напевая, Пернатая Ведьма закрыла глаза и вызвала перед внутренним взором тот самый отрубленный палец. Этому кретину Страннику еще многое предстоит узнать. Про свою грозную Верховную Жрицу. Палец все еще принадлежит ей, на нем с тех пор, как она затолкнула его внутрь себя, остались капельки ее крови. Он впитывал ее соки месяц за месяцем, словно затонувшее бревно.
Брис Беддикт – ее, и хорошенько ей послужит.
Сначала смерть – вернее, не-смерть – Руладу Сэнгару. Потом – убить Ханнана Мосага. И канцлера. И всех остальных, кого она не слишком любит.
А потом… молодой красавец перед ней на коленях, а она восседает в храме на высоком троне – в новом храме, который воздвигнут, чтобы посвятить его Страннику. Он – на коленях, а она приглашающе разводит бедра. Чтобы он поцеловал то место, где уже побывал его палец. Чтобы проник языком поглубже.
Будущее было столь ярко, столь…
Пернатая Ведьма широко раскрыла глаза. И никак не могла поверить.
Она почувствовала, что Бриса Беддикта отбирают у нее, как что-то тянет его прочь. Какая-то иная сила.
Отбирают! 
Она с криком потянулась вперед со своего пьедестала, погрузила в воду руки – словно пытаясь снова поймать его, уносимого прочь потоком, – однако вода оказалась глубже, чем ей помнилось. Потеряв равновесие, она плюхнулась в воду лицом. Непроизвольно вдохнув прямо в легкие холодную, жгучую жидкость.
Отчаянно всматриваясь в темноту, она барахталась, а легкие самопроизвольно сокращались – и это опять была вода, снова и снова.
Глубоко… где же верх?
Колено стукнулось о каменный пол, она попыталась поджать ноги, чтобы оттолкнуться, но ноги не слушались – онемевшие, тяжелые, словно бревна. Тогда рукой – оттолкнуться от пола, – но этого не хватило, чтобы достичь поверхности. Тогда двумя руками – и держать колени вместе, – только стоило сосредоточиться на одной ноге, и другая тут же уплывала в сторону.
Мрак перед глазами стал затекать внутрь. В сознание.
Она перестала бороться, наступил блаженный покой.
Теперь она может уснуть. Ощутить всю сладкую притягательность сна – до него же рукой подать – резь в легких ушла, – она ведь может этим дышать, может! Вдох, выдох, вдох, выдох – да и этого тоже больше не нужно. Можно затихнуть, медленно опуститься на скользкий от грязи пол.
Вдыхая темноту, выдыхая темноту, сон подплывает все ближе, до него уже почти рукой подать.
Почти…

Странник стоял по пояс в воде, положив руку ей на спину. И ждал, пусть даже она больше и не сопротивлялась.
Верно сказано – иногда просто подтолкнуть бывает недостаточно.

Уродливое, искореженное существо по имени Ханнан Мосаг переползло очередную улицу и наконец достигло узкого кривого переулка, ведущего к Отстойному озеру. Несколько раз из предрассветного мрака перед жалкой фигуркой тисте эдура возникали уличные банды – и каждый раз обходили его стороной, напуганные жутким хохотом.
Скоро к нему все вернется. Вся его сила, Куральд Эмурланн в своем чистейшем виде, и тогда он исцелит собственное искалеченное тело, излечит оставшиеся на сознании рубцы. Когда он освободит изо льда бога-демона и вновь подчинит его себе – кто сможет ему противостоять?
Рулад Сэнгар пусть остается императором – это все равно почти ничего не значит. Колдуну-королю он не страшен, больше не страшен. А чтобы совсем его раздавить, имеется некий документ, собственноручное признание – о, как же он тогда обезумеет!
Далее, проклятые захватчики – которые вдруг обнаружат, что флота у них больше нет.
А потом река поднимется в наводнении, потоки воды очистят этот треклятый город. От захватчиков. От самих летерийцев. Я их всех утоплю! 
Достигнув переулка, он вполз в его сумрак, довольный, что скрылся от серого утреннего света, и уже на расстоянии ощутил, как воняет пруд. Запах гниения, разложения, тающего льда. Наконец-то его грандиозные планы становятся явью!
Скользкая, покрытая плесенью брусчатка. Было слышно, что где-то неподалеку на улицах собрались тысячи людей. И все нараспев выкрикивают какое-то имя. Ханнан Мосаг преисполнился отвращением. Он никогда не желал иметь ничего общего с этими летерийцами. Нет уж, он воздвигнет между ними и своим народом неприступную стену. И будет править племенами там, на севере, где дожди мягкие и ласковые, а каждую деревню окружают леса священных деревьев.
Там для всех тисте эдур наступит мир.
Ведь он же отправил их обратно на север? Да, он загодя начал приготовления. Скоро колдун-король воссоединится с подданными. И мечта станет явью.
А Рулад Сэнгар? Что ж, я оставлю ему империю утопленников, страну, покрытую грязью, мертвыми деревьями и гниющими трупами. Правь на здоровье, мой император. 
Он обнаружил, что ползти теперь приходится навстречу все усиливающемуся потоку ледяной воды, текущему сквозь переулок, ладони, колени и ступни начали неметь. Он несколько раз поскользнулся. Издал негромкое ругательство, остановился, вглядываясь в окружающую его воду.
Спереди раздался громкий треск, и колдун-король улыбнулся. Мое дитя шевелится. 
Черпая силу из заполнивших переулок теней, он двинулся дальше.

– О, а вот и падшие стражи, – воскликнул Ормли, быстрым шагом приближаясь к глинистому берегу Отстойного озера. Лучший Крысолов явился сюда с севера, из квартала Ползучих гадов, – там он был занят тем, что подкупал кого придется, чтобы они выкрикивали имя величайшего революционера империи, героя из героев, и еще то, и се, и все остальное. Тегол Беддикт! Тот, кто отнял все деньги у жирующих в своих усадьбах богатеев! Он отдаст их вам, каждому из вас, – он выплатит за вас все долги! Вы все слышали? Сейчас я вам и не такую чушь скормлю – стойте, куда же вы?  Ну, так и быть, вот этого последнего он кричать не требовал.
Ну и ночка выдалась. А тут еще гонец от Селуш доставил ему эту вот сосиску, которой раньше кто-то у себя в носу ковырялся. Хорошо, если в носу.
Ладно, звучит не слишком уважительно и потому не вполне достойно – ни Бриса Беддикта, родного брата героя! – ни его самого, Крысолова Ормли. Так что завяжем с этим.
– Смотри-ка, конфеточка, это он!
– Кто, печенюшка моя?
– Да я помню, что ли? Вот кто!
Ормли нахмурился, глядя на парочку, вяло копошащуюся на берегу, словно две снулые рыбины.
– Это я их стражами назвал? Вы ж оба пьяны в стельку!
– Ты б и не так надрался, если все время слушать вот эту дурную ведьму, – пожаловался Урсто Хубатт. Он принялся раскачивать головой, передразнивая женушку: – Ой, ляльку хочу, ляльку. Большую ляльку, и чтобы сверху только одна губа, а снизу чтобы еще одна, чтобы цепляться не скажу за что и дальше расти. Ой ты пироженка моя, ой как хочу! Ой, можно? Можно? Можно? 
– Бедолага, – посочувствовал ему Ормли, подходя ближе. Однако заметив вздувшийся, покрытый трещинами лед в середине озера, остановился. – Что, уже толкается? 
– Ты тоже не больно спешил, – пробормотала Пиносель, бросая на мужа уже третий с момента появления Ормли сердитый взгляд. Взболтнув то, что еще оставалось в кувшине, она запрокинула его над головой и сделала добрый глоток. Вытерла губы, наклонилась вперед и уставилась на Ормли исподлобья: – А губа верхняя будет только одна, губа-то. Здоровенькая будет лялька…
– Да брось ты, Пиносель, – отмахнулся Ормли. – Шансов на это…
– Ничегошеньки-то ты не знаешь!
– Ладно, может, и не знаю. Я с такими, как вы двое, вообще редко дело имею. Но вот одно я все-таки знаю. В ванной комнате Старого дворца есть роспись, которой лет шестьсот. На ней – Отстойное озеро или что-то очень на него похожее, если судить по зданиям на заднем плане. И кто, по-вашему, сидит там у бережка на травке с кувшином в обнимку? Уродливая бабенка с еще более уродливым кавалером – ну точь-в-точь как вы двое.
– Ты слова-то выбирай, – возмутилась Пиносель, с трудом подняла голову, вдохнула поглубже в надежде слегка очухаться и попыталась пригладить растрепанные волосы. – Хотя да, в былые-то времена я и получше выглядела.
– Вот что есть, то есть, – пробормотал Урсто.
– А я все слышала! И вообще, свиное ты рыло, кто в том виноват?
– Да людишки же, которые совершенно перестали нам поклоняться и все такое.
– Именно!
Ормли снова нахмурился, изучая пруд и покрывающий его лед. В этот самый момент одна из льдин с громким треском подскочила вверх. Он обнаружил, что непроизвольно отступает на шаг, потом на другой.
– Что, уже выбирается? – торопливо спросил он.
– Да нет, – успокоил его Урсто, который, прищуря глаз, изучал скрежещущую груду. – Это тот, которому палец нужен.
Талая вода у внешней кромки льда завихрилась и пошла пузырями, окрасилась клубами ила, который нес поток, огибающий какую-то плотную массу в центре. Поток расходился спиралью, подобно водовороту, только наоборот.
Потом внутри что-то заплескалось, вода ударила фонтаном, посередине появилась человеческая фигура и с трудом выбралась на берег – кашляя и извергая из себя грязную воду. В ее беспалой руке был зажат меч в ножнах.
Пиносель, сверкая глазами, словно бриллиантами, вздела вверх свой кувшин:
– Да здравствует Спаситель! Да здравствует наш наглотавшийся грязи щенок!
Голос ее сорвался, она закашлялась и сделала еще один добрый глоток.
Ормли извлек из кошеля отрубленный палец и подошел к стоящему на коленях Брису Беддикту:
– Вы не это ищете, сударь?

Сначала был сон, потом боль. Ни то, ни другое, кажется, долго не продлилось, и Брис Беддикт, умерший от яда в тронном зале Вечного дома, обнаружил, что стоит на четвереньках рядом с замерзшим озером. Его била дрожь, он кашлял водой и слизью.
Рядом сидел на корточках какой-то мужчина и пытался всучить ему отрубленный палец – разбухший и ярко-розовый.
Он почувствовал, что левая рука сжимает ножны, и узнал эти ножны. Проморгавшись, чтобы хоть что-то видеть, он поднял глаза, чтобы проверить, где меч. Тот тоже оказался на месте. Отпихнув дар мужчины, он осторожно сел и огляделся.
Место знакомое.
Мужчина положил ему на плечи теплую руку, словно помогая унять дрожь. И негромко сказал:
– Брис Беддикт. Тегол умирает. Брис, ты срочно нужен своему брату! 
Мужчина помог Брису подняться на ноги, и он извлек из ножен меч, подозревая, что тот заржавел и совершенно бесполезен, – но нет, меч сверкал, будто только что смазанный.
Еще один голос воскликнул:
– Стойте!
Мужчина, поддерживающий Бриса под руку, полуобернулся:
– Чего тебе еще, Урсто?
– Бог-демон вот-вот вырвется! Спроси его!
– Что спросить!
– Имя! Имя бога у него спроси, чтоб тебя! Мы не можем его отослать восвояси, не зная имени!
Брис выплюнул изо рта песок. И попытался сообразить. Во льду бог-демон, лед трескается. Он вот-вот вырвется, вот-вот…
– Его зовут Ай’эденан Источника. Ай’эденан тек’ велут’энан.
Мужчина рядом с ним фыркнул:
– Что называется – а теперь скажите это пять раз подряд. Странник, да хотя бы раз выговорить!
Однако кто-то другой лишь довольно захихикал.
– Брис…
Он кивнул. Да. Тегол. Мой брат… 
– Отведи меня. К нему.
– Отведу, – пообещал мужчина. – И по дороге кое-что объясню. Договорились?
Брис Беддикт, Спаситель Пустого Трона, кивнул в ответ.

– Подумать только, – шумно вздохнула Пиносель, – имя на древнем языке. Далеконько же он за ним ходил.
– Ты, мой леденечик, я смотрю, аж протрезвела.
Она зашевелилась, поднялась на ноги и потянула мужа за рукав.
– Пошли.
– Но нам нужно ждать здесь – чтобы назвать его по имени и отослать.
– Еще рано. Пошли, присядем у Червячного переулка, возьмем еще кувшинчик – к нам как раз тот эдур и подползет, не хуже Черепахи Бездны.
Урсто фыркнул:
– Удивительно, что они и этот миф успели позабыть.

По телу Ханнана Мосага скользнула новая тень – глубокая, холодная, – и он остановился. Да, почти на месте – он уже видел в конце переулка две фигуры, беззаботно рассевшиеся, привалившись друг к дружке. И по очереди отхлебывающие из кувшина.
Мерзкие пьянчужки, но в качестве свидетелей гибели этой отвратительной империи подходят как нельзя лучше. И умрут первыми. Что тоже вполне подходит.
Он уже собрался двинуться поближе, но огромная ладонь ухватила его за плащ, прямо под воротником – и вздернула в воздух.
Он зашипел, вызывая силу…
Ханнана Мосага медленно развернуло, и он обнаружил перед собой нечеловеческое лицо. Зеленовато-серая, словно дубленая, кожа. Из углов рта торчат полированные клыки. Вертикальные зрачки изучают его без всякого выражения.
Пьяницы за спиной расхохотались.
Колдун-король, болтающийся в воздухе перед огромной демоницей, зачерпнул силу Куральд Эмурланна, чтобы отправить ее в небытие. Почувствовал, как сила нарастает внутри…
Другой рукой демоница взяла его за горло.
И сжала.
Хрящи сплющились, словно яичная скорлупа. Позвонки затрещали, сдвинулись, начали ломаться. Вверх ударила боль, заполнив череп Ханнана Мосага белым пламенем.
На лицо вдруг упал яркий, непрощающий солнечный свет.
Сестра Рассвет… ты меня встречаешь… 
Но он смотрел в глаза демоницы и по-прежнему ничего в них не видел. Глаза ящера, глаза змеи.
Неужели они мне так ничего и не скажут?
Пламя ринулось из черепа наружу через глазницы, ослепив его, потом, негромко взревев, снова сжалось и утихло, на его место хлынула тьма.
Ничего этого глаза Ханнана Мосага уже не видели.
Солнце светило ему в мертвое лицо, подчеркивая каждый искривленный мускул, каждый уродливый костный выступ, но невидящие глаза, смотрящие прямо на солнце, были пусты.
Как и глаза яггутки.

Урсто и Пиносель смотрели, как яггутка отшвыривает прочь жалкое тело калеки.
Потом она повернулась к ним:
– Мой ритуал разрушен.
Пиносель, рот у которой был полон, рассмеялась через нос и некоторое последующее время была занята устранением малоаппетитных последствий.
Урсто вознаградил ее осуждающим взглядом, потом повернулся к яггутской чародейке.
– Верно, их тут столько этим занималось. Мосаг, Менандор, Сукул Анхаду, то да се. – Он помахал рукой. – Только мы-то здесь, моя радость. И, так вышло, знаем его имя.
Яггутка склонила набок голову.
– В таком случае я не нужна.
– Это верно. Разве что ты не прочь выпить глоточек? – Он отобрал у Пиносель кувшин и поднял повыше.
Немного помедлив, яггутка кивнула.
– Благодарю, с удовольствием.
Хоть проклятое солнце уже и поднялось, по эту сторону городской стены все было в тени. За исключением, как понял сержант Бальзам, широко распахнутых ворот.
Масан Гилани перед ними в очередной раз совершила немыслимое – привстала в стременах и наклонилась к лошадиной шее, посылая коня в галоп.
Горлорез за спиной Бальзама застонал, словно придавленный кирпичом щенок. Сам Бальзам затряс головой. В которую заползла, словно раздавленный клещ, очередная гадкая мыслишка. Откуда они только вообще берутся? А еще – почему ворота распахнуты? И зачем они несутся к ним вскачь?
А что это за воротами – трупы? Фигуры, перемещающиеся среди клубов дыма? Оружие?
Что за звуки доносятся?
– «Шрапнель»! – воскликнул Горлорез позади. – Кенеб в городе! Они захватили ворота!
Кенеб? Во имя Худа, это еще кто такой?
– Вперед! – заорал Бальзам. – За нами гонятся! На Арен!
Подпрыгивающая в седле задница Масан Гилани скрылась в тени надвратной башни.
Горлорез взвыл, и звук был тот, что надо – когда кошка прыгает под колесо телеги и все вокруг в кишках, а он-то тут при чем, подумаешь, пнул чуть-чуть?
– Мамочка, она сама туда прыгнула! Мне не нравится в городе! Поедем лучше домой… Вперед! В эту дыру! Как она там называется? Вот в эту, огромную, с аркой и контрфорсом!
Конь нырнул в полумрак, копыта неожиданно заскользили, животное под ним кувыркнулось. Удар.  В бедро и задницу. Бальзама швырнуло вперед, он полетел, растопырив руки, ухватился за мягкую податливую плоть – которая что-то заорала, а он полетел дальше, ухитрившись выбить из седла и Масан Гилани.
Бальзам врезался головой в брусчатку – шлем погнулся и отлетел в сторону – сверху его на один-единственный сладкий момент приплюснуло очаровательное тело и сразу же откатилось в сторону.
Рядом пытались подняться на ноги лошади, били копытами совсем рядом с ними. Подбежавшие солдаты оттащили их в сторону.
Бальзам уставился в знакомое страшноватое лицо:
– Том Тисси, ты что, живой?
Лицо расплылось в жабьей улыбке – если жабу прибить булыжником, она еще и не так улыбается, да,  – потом его хлопнула по плечу мозолистая рука.
– Ты тоже тут, Бальзам? Это хорошо, а то нам нелегко приходится – можно подумать, тут весь треклятый гарнизон собрался, ворота у нас отбивать.
– Гарнизон? Блистиг что, рехнулся? Мы же свои! Ты бы мне, Тисси, лучше показал знаменитых аренских танцовщиц – я ведь здесь ровно затем, чтобы на них глянуть, ну или не только глянуть, если повезет. А?
Том Тисси рывком поднял Бальзама на ноги, нахлобучил ему на голову помятый шлем, потом взял за плечи и развернул.
Перед ним был Кенеб, а сразу за Кенебом – баррикада, там, пригнувшись, перезаряжали арбалеты солдаты, а другие солдаты рубились с летерийцами, пытающимися эту баррикаду прорвать. Где-то справа, у входа в переулок, где враги накапливали силы для очередного штурма, взорвалась «шрапнель». Послышались вопли.
Кулак Кенеб шагнул навстречу Бальзаму.
– Где остальные, сержант?
– Остальные?
– Адъюнкт и армия?
– На транспортах, где ж еще! Я такого шторма еще не видал, все корабли попереворачивало…
Горлорез у него за спиной произнес:
– Они должны быть на марше, Кулак.
– Пусть Масан Гилани лезет обратно на лошадь, – скомандовал Кенеб, за что Бальзам его чуть не расцеловал, – и мне плевать, загонит она ее или нет, но она должна найти адъюнкта – и пусть та поспешит. Лучше всего – пусть сюда полным ходом идет кавалерия.
– Есть!
– У нас кончаются стрелы и взрывчатка, а летерийцы прибывают так быстро, что вздохнуть некогда. Если они где-нибудь раздобудут еще и командира поприличней, нам не удержаться.
Это Кулак с Бальзамом разговаривает? Он не был уверен, однако очень хотел обернуться и посмотреть, как Масан Гилани, раздвинув ноги, запрыгивает на лошадь, еще бы не хотеть, только его придерживали за плечи, и кто-то что-то хныкал ему на ухо…
– Потише, сержант, – скомандовал Кенеб.
Кто-то проскакал через ворота в обратную сторону – куда, спрашивается? Битва-то здесь!
– Ухажеры за хорошенькими танцовщицами , – прошептал он, нашаривая меч.
– Капрал, – сказал Кенеб. – Отведи-ка своего сержанта к баррикаде, вон туда, левей. И ты, Горлорез, с ними.
– Он сейчас очухается, Кулак… – начал Смрад.
– Знаю, просто отведи, и все.
– Есть!
Ухажеры. Бальзам их сейчас всех поубивает.

– Можно подумать, через город ураган прошел, – негромко пробормотал Спрут.
И он был прав. Однако похоже, что грабежи и все остальное прокатились здесь несколько дней назад, а сейчас через город грозой шла уже весть о том, что прорвались малазанцы, – на что многим было плевать. Взвод притаился в тени переулка, наблюдая, как улицу время от времени робко перебегают жители.
Они атаковали из засады один отряд, строящийся для марша к западным воротам. Стрелы, «шрапнели», «горелка» под фургон с оружием – судя по столбу черного дыма, поднимающемуся у них за спиной в светлеющее небо, он еще не потух. Положили всех, человек двадцать пять убитыми и ранеными, и не успели они с Геслером двинуться дальше, а местные уже выползли наружу, чтобы обобрать тела.
Капитан распорядилась, чтобы Урб с его взводом отправлялся на поиски Хеллиан и ее солдат – треклятая пьянчужка где-то свернула не туда, – так что наступление на дворец продолжали лишь Скрипач с Геслером.
В сорока шагах направо по улице квартал был огорожен высокой стеной с укрепленными воротами. Центральные казармы гарнизона – из ворот сейчас высыпали солдаты и строились посреди улицы.
– Тут-то мы командующего и застанем, – проговорил Спрут. – Того, который всем заправляет.
Скрипач бросил взгляд напротив от того места, где скрывался со своими морпехами, и убедился, что в противоположном переулке аналогичную позицию занимает Геслер. Лучше бы нам сейчас быть на крышах.  Однако никому не хотелось ломиться в официального вида здания, где все могло кончиться тем, что пришлось бы драться с ополоумевшими клерками или ночной стражей. Стоит лишь подняться шуму, и они быстро сменятся настоящими солдатами.
Может быть, ближе к дворцу – там жилые кварталы и все очень плотно застроено. Тогда можно будет обойтись без всего этого дерьма – то пригнувшись, то вообще ползком. 
И без засад, где тоже никогда не знаешь, как оно обернется. 
– Худов дух, Скрип, их там уже целая сотня и еще собираются, – выругался Спрут. – Гляди, вон он, командующий.
– Кто у нас лучший стрелок из арбалета? – спросил Скрипач.
– Ты.
Зараза. 
– Хотя Корик тоже ничего. Однако если бы выбирал я, то позвал бы Корабба.
Скрипач расплылся в улыбке:
– Спрут, иной раз ты просто гений. Только не думай, что таким образом дослужишься до капрала или чего-нибудь вроде.
– Значит, буду сегодня спать спокойно, – отозвался Спрут и задумчиво добавил: – Сорок шагов, выстрелу ничего не мешает, вот только засада тогда не получится.
Скрипач покачал головой.
– Так даже лучше выйдет. Корабб стреляет, тот падает. Мы выскакиваем, швыряем пять или шесть «шрапнелей» и сразу назад в переулок – со всей возможной скоростью. Те, кто выживет, бегут за нами, у входа в переулок они неизбежно застрянут, и тогда Геслер добавит им сзади еще пять-шесть «шрапнелей».
– Отлично, Скрип. Только Геслеру-то откуда знать…
– Разберется как-нибудь. – Скрипач повернулся и сделал Кораббу знак подойти.

Недавно назначенный финадд Центрального гарнизона, стоявший в пяти шагах от атри-преды Бешура, обозревая свои взводы, увидел, как голова его адъютанта дернулась, от шлема полетели искры, а потом финадд Гарт, совсем рядом с атри-предой, тонко вскрикнул. Он держал руку почти у самого лица Бешура, из ладони торчала тыльная часть арбалетной стрелы, а по лицу атри-преды текла кровь. Потом Бешур повалился, увлекая за собой руку Гарта. Стрела вошла ему прямо посреди лба.
Новоиспеченный финадд девятнадцати лет от роду, который только что сделался старшим по званию офицером полноценного боевого подразделения, не верил своим глазам.
Раздались крики, и он увидел, как из переулка дальше по улице выбегает несколько человек. Пять, нет – шесть, несутся на них, в руках камни.
Указав рукой направление, финадд выкрикнул приказ контратаковать и устремился вперед во главе своих солдат, размахивая мечом.
Тридцать шагов.
Двадцать.
Камни полетели по дуге в их сторону. От одного, который прошел совсем близко от правого плеча, финадд уклонился – и вдруг оказался на мостовой, оглохший, глаза запорошены пылью, и повсюду кровь. Кто-то прошел у него перед глазами, пошатываясь, – одна из его солдат. Ее правая рука держалась на единственной тонкой полоске мяса. Когда женщина, сделав странный пируэт, села на камни, конечность мотнулась в сторону.
Она уставилась на него и закричала.
Финадд попытался встать на ноги, но что-то было не так. Ноги не слушались, а спину вдруг начало жечь огнем – кто-то ее поджег – но зачем? Обжигающий жар распространился и вниз, невзирая на странное онемение, а затылок, похоже, был мокрым.
Собрав в кулак всю свою волю, он поднял руку, поднес ладонь к затылку.
И обнаружил, что черепа нет.
Дрожащие пальцы ткнулись во что-то мягкое – и жгучая боль в спине исчезла.
Все еще можно исправить, обрадовался он, и ткнул пальцами еще глубже.
Это его убило.

Когда Скрипач повел свой взвод в демонстративное отступление, а пятьдесят или шестьдесят летерийцев устремились следом, Геслер поднял руку, в которой была «горелка». Ну да, есть варианты поаккуратней, но уж очень их тут много, разве нет?
Скрипач и морпехи добежали до переулка и рванули внутрь.
Толпа летерийцев тоже оказалась у входа в переулок, началась давка.
Полетели боеприпасы, и вся улица превратилась в огромный костер.
Как только их окатила волна горячего воздуха, Геслер, не тратя ни мгновения, развернулся и толкнул Урагана вперед, чтобы тот возглавил отступление.
Бежим, и бежим изо всех сил.
Добежав до соседней улицы, они свернули направо и обогнули огороженный гарнизон. Исходя из того, что Скрипач и его солдаты делают сейчас то же самое с противоположной стороны. Миновали еще несколько переулков – теперь они были на эти несколько переулков ближе к дворцу.
– У нас золото, чтоб тебя!
– У всех золото, – так же лаконично откликнулся бармен.
Хеллиан яростно уставилась на него:
– Это еще что за акцент?
– Это правильный акцент для торгового наречия, так что по крайней мере один из нас говорит как образованная личность, а это уже кое-что.
– Я тебе сейчас покажу кое-что! – Она потянула меч из ножен у своего капрала, толкнула того как следует в грудь, чтобы высвободить оружие, и шарахнула эфесом о стойку. От удара меч вырвался из руки, лезвие чиркнуло Хеллиан по правому уху. Выругавшись, она схватилась за ухо и обнаружила, что вся рука в крови. – Вот смотри, до чего ты меня довел!
– А еще я вас довел до того, чтобы вторгнуться в империю, и сюда, в город, и…
– Да не корчь ты из себя идиота, тоже мне, важная шишка. Это все из-за крылатых обезьян!
Худое длинное лицо бармена чуть изогнулось – это он задрал одну бровь.
Хеллиан обернулась к капралу:
– Что это у тебя за меч, болван ты эдакий? Которым ничего правильно не сделаешь, вот что у тебя за меч!
– Да, сержант!
– Простите, сержант!
– Все эти твои «да» и «простите» мне давно уши режут, капрал. Забери уже свой меч с моих глаз долой!
– Вы это нарочно так сказали, сержант? – спросил ее один из солдат.
– Что? Это ты еще о чем, Нескор?
– Меня зовут…
– Я тебе только что сказала, как тебя зовут!
– Ни о чем, сержант. Я ничего такого в виду не имел.
Бармен прочистил глотку.
– Если вы уже закончили препираться между собой, не будете ли столь любезны покинуть помещение. Я уже объяснил, что спиртного в таверне нет…
– Таверны не затем, чтобы не было спиртного, – возразила Хеллиан.
– Я не уверен, что вы верно выразились…
– Капрал, ты слышал?
– Да!
– Так точно!
– Отлично. Подвесь-ка этого идиота. За ноздри. Вот на этой балке.
– Прямо за ноздри, сержант?
– Это опять ты, Носопыр?
Хеллиан с улыбкой следила за тем, как капрал всеми четырьмя руками заграбастал бармена и поволок через стойку. Тот неожиданно утратил весь свой лаконизм. Пытаясь оторвать от себя держащие его руки, он начал торопливо выкрикивать:
– Подождите! Да подождите же! 
Все застыли.
– В погребе, – выдохнул бармен.
– Покажи моему капралу, куда идти, и без шуточек, – приказала ему Хеллиан, которая сразу почувствовала себя очень довольной, вот только с уха капало, но и ладно, если кто-нибудь из солдат перестанет подчиняться, она ухо расковыряет и всего его кровью зальет, а это ему вряд ли понравится, так что пусть лучше слушаются и делают, что она от них хочет, «то есть охраняют вход»!
– Сержант?
– Ты что, не слышал – охранять вход, чтоб никто нам не помешал!
– А от кого именно охранять? – уточнил Кривонос. – Не похоже, чтобы кто-нибудь…
– Да от капитана же! Она от нас вряд ли так просто отвяжется, так ее!

Воспоминания, как наконец понял Икарий, связаны друг с другом. Они вовсе не хранятся в отдельных уголках сознания за высокими стенами. Скорее они похожи на ветви дерева, или даже на обширный мозаичный пол, куда можно направлять лампу, подсвечивая то один, то другой участок. Однако, и это он тоже понимал, другим это пятно света кажется ярким и широким, заключает в себе большую часть жизни, и пусть некоторые детали видны неясно, а сцены со временем делаются размытыми и не столь определенными, пятно все равно представляет собой единое целое. Из этого-то и происходит осознание себя как личности.
Которого у него нет и, вероятно, никогда не было. А он, охваченный этим незнанием, уязвим, словно ребенок. Им можно пользоваться, более того, злоупотреблять. Многие так и поступали, поскольку в Икарии была сила, и даже слишком много силы.
Но теперь этой эксплуатации настает конец. Все попытки Таралака Вида его к чему-то склонить звучали лишь как шум отдаленного ветра, дуновения которого его не касаются. Грал будет последним из спутников Икария.
Он стоял посреди улицы и всеми своими чувствами ощущал, что место это ему знакомо, что за скромным серым участком мозаики что-то кроется. И яркий свет вот-вот вспыхнет. Время будет отмеряться с этого мига и до самого отдаленного будущего. Жизнь начнется снова, и уже без риска потерять себя.
Здесь потрудились мои руки. В этом городе. Под этим городом. 
Теперь она ждет меня, чтобы пробудиться. 
Когда я это сделаю, я начну все сначала. Жизнь, набор камней мозаики, выкладываемых один за другим. 
Потом он отправился к двери.
К входу в свою машину.
Он шел, не обращая внимания на тех, кто крался следом, на людей в доспехах и без, торопливо уступавших дорогу. Он слышал, хотя и безо всякого любопытства, звуки схваток, насилия, вспыхивающего на улицах по обе стороны от себя, отдаленные громы, похожие на отзвуки грозы, хотя рассвет был ясным и безветренным. Он проходил сквозь полупрозрачные тени, отбрасываемые столбами дыма, что поднимались над горящими зданиями, фургонами и баррикадами. Он слышал крики и вопли, но не пытался выяснять, откуда они исходят, и предлагать помощь, как обычно поступал в подобных случаях. Переступал через распростертые тела.
Какое-то время он шагал вдоль канала с маслянистой, покрытой пеплом водой, потом, достигнув моста, пересек его и оказался в другой части города, явно более древней. По очередной улице до перекрестка, где свернул налево и продолжил свой путь.
В этом районе было больше людей – день разгорался, отдаленный рев боя на западе был тут еле слышен, – но и здесь они выглядели ошеломленными. Ни обычных разговоров, ни торговцев, выкрикивающих свой товар, ни животных, тянущих груженые повозки. Повсюду, словно дурные предзнаменования, плавали струи дыма, горожане потерянно двигались среди них.
Он приближался к двери. Разумеется, в действительности это была никакая не дверь. Скорее рана или брешь. Он ощущал, как пробуждается ее сила, поскольку не только он чувствовал машину, но и машина его чувствовала.
Икарий замедлил шаг. Да, именно рана. Его машина ранена. Ее детали искривились, сдвинулись с места. С тех пор как он ее построил, минули целые эпохи, так что удивляться не приходилось. Она все еще работает? Он уже не был уверен.
Но она моя. Все должно получиться, чего бы это ни стоило. 
Я приму этот дар. Я приму его. 
Он снова зашагал вперед.
Здание, некогда скрывавшее сердце машины, рухнуло, и никто даже не попытался расчистить обломки. Рядом с ними стоял человек.
После долгой паузы Икарий понял, что узнает его. Этот человек плыл с ними, и называли его таксилийцем.
Когда Икарий приблизился, таксилиец, глаза которого сияли странным огнем, поклонился и отступил.
– Икарий, – сказал он, – сегодня твой день.
Мой день? Да, мой первый день. 
Похититель Жизни стоял перед руинами.
Где-то внутри них сейчас разгоралось сияние, косые лучи света били меж ломаных досок и стропил, копьями устремлялись ввысь от камней и кирпича. Сияние нарастало, казалось, что мир вокруг начинает дрожать. Но нет, это была не иллюзия – дома вокруг стонали, содрогались. Раздавался треск, ставни дребезжали, словно от порывов ветра.
Икарий шагнул вперед, вынул кинжал.
Под ногами у него загрохотало, камни брусчатки запрыгали, поднялась пыль. Где-то в городе по зданиям сейчас пошли трещины – части их конструкций оживали, приходили в неостановимое движение. Стремясь встать именно так, как и было в древности.
Снова грохот – здания начали рушиться.
В небо взметнулись спиральные столбы пыли.
Белое сияние все нарастало, распространялось, словно нечто среднее между жидкостью и пламенем, лилось, перекидывалось, косые и прямые столбы света плясали в воздухе. Оно окутало руины, выплеснулось на улицу, охватило Икария, который провел остро отточенным лезвием по диагонали через предплечье, а потом, сжимая оружие в окровавленной руке, – через другое.
И воздел обе руки.
Чтобы отмерять время, ему нужно положить начало. Чтобы расти в будущее, нужно укорениться. Глубоко в земле, через кровь. 
Я построил эту машину. То место, где я начнусь. Уже не вне мира. Уже не вне времени. Раненая ты или нет, дай мне это. Если смог К’рул, неужели я не смогу? 
То, что текло у него с запястий, ослепительно вспыхнуло. Икарий шагнул в белое сияние.
Когда жидкое пламя вырвалось наружу, таксилийца отбросило в сторону. Мгновенное изумление – и он был испепелен. Огонь ударил в соседние дома и уничтожил их. Улица, где раньше стоял Крысий дом, превратилась в водоворот ломаной брусчатки, острые осколки разлетались во все стороны, покрывая стены выбоинами, пробивая ставни. Здание напротив отклонилось назад, все его сочленения полопались, и оно обрушилось внутрь себя.
Таралак Вид и Старший Оценщик попытались убежать от внезапно разразившейся бури, но через полдюжины шагов обоих сбило с ног.
Лежа на спине, кабалийский монах на мгновение увидел, как сверху падает огромная куча кирпича, и расхохотался – но звук этот оборвался, когда обломки раздавили его.
Таралак Вид в падении перекатился и в последний момент успел выскользнуть из-под рухнувшей стены. Оглушенный, полуослепший, он пополз вперед, ломая ногти, изрезав ладони о битую брусчатку.
И прямо здесь, сквозь пыль, сквозь клубы белого пламени увидел свою деревню, хижину, лошадей в огороженном веревками загоне, а еще дальше, на холме – коз, сгрудившихся под деревом, чтобы укрыться от палящего солнца. Собак, лежащих в тени, детишек, играющих на коленях с глиняными фигурками. Проезжий малазанский ученый уверял, что фигурки эти имеют очень важное, сакральное значение, хотя на деле это были просто игрушки – все дети любят игрушки.
Да что там, у него тоже была собственная коллекция фигурок, задолго до того дня, когда он убил свою женщину и ее любовника, а потом убил его брата – тот провозгласил, что будет мстить, и первым обнажил нож.
Но козы вдруг заблеяли, закричали от боли и страха – они умирали! Огромное дерево пылало, сучья рушились вниз.
Хижины горели, в пыли валялись тела с окровавленными лицами. Значит, это была смерть, разрушение всего того, что существовало всегда, прочное, предсказуемое, чистое, надежное. Разрушение и опустошение, не оставляющее ничего.
Таралак Вид закричал, протянул окровавленные руки к игрушкам – прекрасным, священным игрушкам…
Прилетевший сверху огромный камень ударил Таралака Вида в голову под углом, раздавил череп и мозг и, отскочив прочь, оставил лишь прядь жирных волос, вымазанных красным и серым.
По всему городу здания внезапно обращались в клубы пыли. Наружу летели камни, плитка, кирпичи, доски, а следом лилось белое пламя, лучи яростного света били прямо сквозь стены, словно ничего в этом мире не было способно им противостоять. Сверкающая паутина из световых штрихов, связывающая между собой части машины. Сила текла по ней, неслась ослепительными импульсами, и все они стремились в одно место, к единому сердцу.
К Икарию.
На севере и на западе городские стены словно взорвались – участки их фундамента начали двигаться, на четыре шага, на пять, поворачиваясь, словно части огромной головоломки стремились встать на свое место. Отдельные отрезки треснувших, полопавшихся стен рухнули, и звук удара отдался грохотом в каждой улице.
Во дворе харчевни, ставшей благодаря сомнительным манипуляциям собственностью Раутоса Хиванара, огромный кусок металла с прямоугольными изгибами взмыл вверх – вдвое выше роста стоящего перед ним человека, обнаружив у себя в основании опору из белого пламени.
Затем структура наклонилась и рухнула вперед, словно молот кузнеца.
Раутос Хиванар метнулся в сторону, но недостаточно быстро, и тяжелый объект ударил его сзади по ногам.
Прижатый к земле, видя, как к нему ползет белый огонь, Раутос чувствовал, как из раздавленных ног струится кровь, превращая пыль двора в липкую грязь.
Что ж , подумал он, все мы вышли из грязи, в нее и превратимся …
Его окутало белое пламя.
И высосало у него из головы все воспоминания до единого.
То, что вскоре умерло там, во дворе, Раутосом Хиванаром уже не было.

Громадная паутина пульсировала всего около полудюжины ударов сердца. Движение частей машины, повлекшее за собой столько разрушений, длилось и того меньше. Однако за это время те, кого поглотило белое пламя, отдали ему все до единого воспоминания своей жизни. От боли рождения и до самого смертного мига.
Увы, машина и в самом деле оказалась сломанной.
Скрежет камня и металла постепенно утих, паутина замигала и исчезла. В воздухе над Летерасом с дымом теперь соперничала пыль.
Рухнуло еще несколько участков каменных и кирпичных построек, но по сравнению с тем, что случилось прежде, это было сущей мелочью.
Из-под обломков зазвучали первые слабые стоны и крики о помощи.
От руин Крысьего дома осталась лишь белая пыль, там ничего не шевелилось.

Дно канала во время землетрясения треснуло, открылась широкая щель, в нее устремилась вода, струи хлестали сквозь слои плотно уложенного кирпича и гравия. Земля продолжала вздрагивать от рушащихся зданий, глубоко погребенные фундаменты тоже двигались, проседали, трескались.
По сравнению со всем этим хлопок, поднявший из канала фонтан воды и грязи, был совсем незаметен, однако в одном отношении оказался уникальным – вслед за дождем мутной жижи, брызнувшим на все еще подрагивающую мостовую, из пенящегося канала, цепляясь за причальные кольца, выбрался человек.
Старик.
С его туники стекала бурая вода, он стоял и не двигался, а по всему Летерасу бушевали хаос и лучи ослепительного света. Он не шевельнулся, даже когда жуткие явления затихли и погасли.
Старик.
Который разрывался на части между пылающим гневом и леденящим страхом.
Поскольку он был тем, кем был, победил все же страх. Не за себя, разумеется, но за смертного – который, как чувствовал старик, должен был вот-вот умереть.
И он никак не успевал на помощь.
Значит, все-таки гнев. Но месть Страннику подождет. Сначала – месть человеку по имени Карос Инвиктад.
Маэлю, Старшему богу морей, пора было брать дело в свои руки.

Лостара Йил и адъюнкт скакали бок о бок во главе кавалерийской колонны. Прямо впереди себя они видели западную стену города. Сквозь пыль виднелись громадные трещины, ворота впереди были распахнуты.
Лошади запыхались, их прерывистое дыхание вырывалось из забрызганных пеной ноздрей.
Почти на месте. 
– Что это было, адъюнкт, – взрывчатка?
Тавор всмотрелась вперед и покачала головой.
– Какое там, – подтвердила сзади Масан Гилани. – «Трещоток» – то в комплектах было всего ничего. Это что-то другое.
Лостара обернулась.
Рядом с Масан Гилани скакала Синн. И не сказать, чтобы слишком уверенно. Гилани держалась рядом, готовая в любой момент придержать ее рукой. Девушка выглядела ошеломленной, чуть ли не пьяной. Лостара выпрямилась в седле.
– Что это с ней? – спросила она у адъюнкта.
– Не знаю.
У самых ворот дорога уклоном шла вверх, по левую руку открылась река. Плотно забитая парусами. Прибыли малазанский флот и два Престола войны. Основная армия отставала от колонны адъюнкта на два или три колокола, но Кулак Блистиг гнал ее вперед, не жалея сил.
Они были совсем рядом.
– Эти ворота уже никогда не закроются, – заметила Лостара Йил. – Странно, что они вообще до сих пор не рухнули.
Резные камни арки частично обрушились и, падая сверху на ворота, вколотили их в землю.
Когда они подъехали, из тени выбежали навстречу двое морпехов. На вид – тяжелые пехотинцы, оба ранены. Один, далхонец, махнул рукой.
Адъюнкт, натянув поводья коня прямо перед ними, первой соскочила на землю, ее рука в перчатке легла на рукоять меча.
– Пока что держимся, – успокоил их далхонец, потом поднял окровавленную руку. – Сукин сын мне сухожилие перебил – видите, бугром под кожей торчит? Больней, чем в жопе коловорот… простите, командир.
Адъюнкт, миновав морпехов, устремилась в тень за воротами. Лостара, дав колонне знак спешиваться, последовала за Тавор. Проходя мимо морпехов, она спросила:
– Какая рота?
– Третья, капитан. Пятый взвод, под сержантом Баданом Груком. Я – Релико, а вот эта орясина – Большой Простак. Наконец-то выдалось подраться.
Вперед, в пыльный полумрак, потом – под яркий, но тоже пыльный и дымный, свет. Там она застыла – вокруг были тела и лужи крови.
Адъюнкт стояла в десяти шагах впереди, навстречу ей, прихрамывая, спешил Кенеб, и лицо у него было как у смертника, которому объявили об отмене приговора.
Это верно, подраться им выдалось. 
Посередине очищенного пространства Старый Дед Эрбат остановился – рядом с храпящим телом. Отвесил ему пинка.
Слабый стон.
Он пнул еще раз.
Глаза Ублалы Панга открылись, какое-то время тартенал непонимающе таращился, потом сел:
– Что, уже пора?
– Полгорода в труху рассыпалось, даже хуже, чем говорил Старый Дед, разве не так? Хуже-хуже, еще как хуже. Будь они прокляты, эти боги. Но нам сейчас не до этого, вот что Старый Дед тебе скажет. – Он придирчиво осмотрел плоды усилий детины, кивнул и проворчал: – Пойдет, надеюсь. Повезло мне, как обычно, последний во всем Летерасе тартенал таскает с собой мешок с курями. На солнце их закоптить решил, что ли?
Нахмурившись, Ублала вытянул ногу и пихнул мешок. Оттуда раздалось кудахтанье, и он улыбнулся.
– Куры мне тоже чистить помогали, – объяснил он.
Старый Дед Эрбат вытаращил на него глаза, потом все же поднял голову и обвел взглядом кладбище.
– Чуешь их? А вот Старый Дед чует. Давай-ка, Ублала Панг, проваливай из круга, если только вдруг сам не захочешь поучаствовать.
Ублала поскреб подбородок.
– Мне советовали не участвовать в том, чего я не понимаю.
– Да? И кто ж тебе такое насоветовал?
– Толстая женщина по имени Рукет. Когда я присягал ей на верность Гильдии Крысоловов.
– Гильдии Крысоловов?
Ублала Панг пожал плечами.
– Крыс, наверное, ловят. Хотя я толком не понял.
– Проваливай-ка из круга, парень.

Когда претендент сделал три шага на арену, разразилось землетрясение. Затрещали мраморные скамьи, закричали зрители, некоторые полетели со скамей вверх тормашками. Песок арены задрожал и словно преобразился – спекшиеся комья засохшей крови вдруг проявились, словно рубины в жестяном лотке старателя.
Самар Дэв, которую, несмотря на взошедшее солнце, колотила дрожь, покрепче ухватилась за подпрыгивающую скамью и не отводила глаз от Карсы Орлонга – тот расставил ноги пошире, чтобы держать равновесие, но в остальном выглядел совершенно невозмутимым, и в этот миг на противоположной стороне арены из отверстия тоннеля появилась пошатывающаяся тяжелая фигура. Кончик меча прочерчивал за ней канавку в песке.
В небесах вдруг вспыхнуло белое пламя, прочертило арками голубовато-серое рассветное небо. Замигало, запульсировало и исчезло – одновременно с этим начали затихать и сотрясающие город волны вибрации. Откуда-то неподалеку – со стороны Старого дворца – в небо поднялись столбы пыли.
На императорской трибуне канцлер – бледный, с выпученными от беспокойства глазами – раздавал приказы посыльным.
Самар Дэв увидела рядом с Трибаном Гнолом финадда Варата Тона. Их взгляды встретились – и она все поняла. Икарий. 
Что, таксилиец, выходит, угадал? Увидел ли то, что так жаждал увидеть? 
– Что происходит??? 
Крик заставил ее обернуться туда, где стоял император. Рулад Сэнгар вперил взгляд в канцлера:
– Отвечай! Что это было?
Трибан Гнол покачал головой, воздел руки:
– Землетрясение, император. Благодарение Страннику, уже закончилось.
– Захватчики изгнаны из города?
– Этим занимаются прямо сейчас, – ответил канцлер.
– Я убью их командующего. Собственными руками.
Карса Орлонг обнажил кремневый меч.
Император заметил это движение, и Самар Дэв увидела, как Рулад Сэнгар оскалил зубы в неприятной усмешке:
– Очередной гигант. Сколько раз ты меня убьешь? Ты, уже обагривший руки кровью моего брата? Дважды? Трижды? Это неважно. Неважно! 
Карса Орлонг, как всегда смелый, как всегда самонадеянный, проронил в ответ всего пять слов:
– Я убью тебя… лишь однажды.
И повернулся, чтобы посмотреть на Самар Дэв, – лишь на мгновение, больше Рулад Сэнгар ему не дал.
Император Тысячи Смертей с воплем кинулся вперед, бешено вращая над головой мечом.
Между ними – десять шагов.
Пять.
Один.
Зачарованное оружие вылетело вперед сверкающей дугой – замаха было достаточно, чтобы снести Карсе голову, но каменный меч с оглушительным звоном отразил удар. Пятнистый меч отлетел назад, тут же обрушился сверху – и снова был отражен.
Рулад Сэнгар отшатнулся, но жуткая усмешка его губ не покинула.
– Ну, давай, убей меня, – задыхаясь, прохрипел он.
Карса Орлонг не шелохнулся.
Император заорал и снова кинулся в атаку, пытаясь заставить тоблакая отступить.
Казалось, от мечей волнами расходится сотрясающий воздух звон – одна яростная атака за другой натыкалась на блоки, уходила мимо. Рулад делает пируэт, изгибается и рубит Карсу в правое бедро. Удар парирован. Еще удар – неожиданно вывернутым лезвием поперек плеча тоблакая. Отбит в сторону. Император от этого потерял равновесие и вдруг раскрылся. Его можно было сейчас рубить сверху, можно было колоть – даже последний болван в этот миг без труда поразил бы Рулада.
Карса ничего не сделал. Даже не замахнулся – только переступил с ноги на ногу, чтобы оставаться лицом к императору.
Рулад отшатнулся в сторону, развернулся, выставил меч. Грудь его под монетами ходила ходуном, глаза сверкали, словно у дикого вепря.
– Убей же меня! 
Карса остался на месте. На лице – ни насмешки, ни даже тени улыбки.
Самар Дэв взирала на это, окаменев. Я его совсем не знаю. Никогда не знала. 
Боги, нам нужна была физическая близость – тогда бы я узнала. 
Снова атака с разворота, снова визг стали о кремень, ниспадающий каскад искр. Рулад еще раз отлетел назад.
С императора ручьями лился пот.
Карса Орлонг, казалось, даже не запыхался.
Император упал на одно колено, чтобы перевести дыхание, раскрывшись, приглашая нанести смертельный удар.
Приглашение принято не было. 
Прошло какое-то время – два десятка или около того зрителей в недоумении молча взирали на происходящее, канцлер Трибан Гнол застыл, сплетя пальцы в замок, словно прибитая к ветке ворона, – император встал, поднял меч и снова принялся им бесплодно размахивать. О да, в его ударах было мастерство, и недюжинное, однако Карса Орлонг не уступал и ни разу не дал мечу соперника себя коснуться.
Солнце у них над головой поднималось все выше и выше.

Карос Инвиктад, чья переливающаяся алая мантия была теперь покрыта пятнами и вымазана пылью, перетащил тело Тегола Беддикта через порог. Назад, в собственный кабинет. В коридоре слышались крики – про вступающую в город армию, про заполнивший гавань флот, – но все это было сейчас неважно.
Ничего не было важно, только человек, валявшийся без сознания у его ног. Избитый почти до смерти. Скипетром куратора, символом его власти, и разве это не было правильно? О, еще как.
Толпа все еще здесь? Вот-вот ворвется? В конце концов, стена подворья только что рухнула вся целиком, теперь ее никто и ничто не остановит. Заметив краем глаза какое-то движение, он резко повернул голову – мимо по коридору скользнула очередная крыса. Гильдия.  Что за нелепые игрища затеяли эти идиоты? Он уже прикончил не один десяток гнусных исчадий, это совсем несложно – расплющить крысу каблуком или как следует размахнувшись скипетром.
Крысы. Они тоже ничего не значили. Ничем не отличались от толпы снаружи, добропорядочных граждан, которые ни о чем не имели никакого представления и нуждались в подобных Каросу Инвиктаду вождях, что вели бы их по жизни. Он поудобней перехватил скипетр – подсохшая корочка крови тут же отвалилась, ладонь сразу словно бы приклеилась к резной рукояти, однако клей этот пока не застыл и еще какое-то время не застынет. Но к тому моменту он уже закончит.
Да где же эта треклятая толпа? Пускай посмотрит – пусть увидит последний удар, дробящий череп – их великому герою, их революционеру.
А уж с мучеником потом несложно будет разобраться. Кампания дезинформации, порочащие слухи, очернение – о, это все так просто.
Я выстоял в одиночку, разве не так? Против всего сегодняшнего безумия. Они это запомнят. Лучше, чем что-либо другое. Запомнят это, а заодно и все остальное, что я сочту нужным им скормить, да. 
Как я убил величайшего врага императора – своею собственной рукой, о да. 
Он опустил взгляд на Тегола Беддикта. Кровавое месиво вместо лица, слабое дыхание лишь чуть колышет переломанные ребра. Он мог бы наступить сейчас ему на грудь, слегка нажать, обломки ребер проколют легкие, раздерут на куски, из раздавленного носа, из полопавшихся губ хлынет красная пена. И что бы вы думали? Он захлебнется-таки, как и должен был.
Еще одна крыса? Он обернулся.
Острие меча рассекло ему живот. Хлынула жидкость, за ней последовали внутренности. Заскулив, Карос Инвиктад рухнул на колени и уставился на стоящего перед ним человека, на окровавленное лезвие меча у него в руке.
– Но ты же мертвый? – выдавил он с трудом.
Брис Беддикт отвел спокойные карие глаза от лица куратора, его внимание привлек скипетр, который Карос все еще сжимал в правой руке. Меч словно ожил.
Запястье куратора обожгло болью, и он тоже опустил взгляд. Скипетра не было. Ладони тоже. Из обрубка хлестала кровь.
От пинка в грудь Карос Инвиктад опрокинулся назад, болтающиеся кишки потянулись за ним, словно огромный уродливый член между ног.
Он попытался единственной рукой запихнуть их обратно, но сил уже не осталось.
Так убил ли я Тегола? Думаю, что да. Куратор был, есть и будет истинным слугой империи, которому воздвигнут памятники во дворцах и на площадях. Карос Инвиктад – герой, подавивший восстание. 
Карос Инвиктад умер с улыбкой на устах.

Брис Беддикт вложил меч в ножны, опустился на колени рядом с братом, придерживая его голову.
– За целителем уже послали, – сказал Ормли у него за спиной.
– В этом нет нужды, – сказал Брис. Поднял голову. – Сейчас здесь будет Старший бог.
Ормли облизал губы:
– Спаситель…
В этот момент Тегол закашлялся.
Опустив взгляд, Брис увидел, что брат открыл глаза. Один карий, один голубой. Непарные глаза уставились на него, потом Тегол что-то прошептал.
Брис наклонился ниже:
– Что?
– Я спрашиваю – это должно означать, что я мертв?
– Нет, Тегол, жив. Как, судя по всему, и я сам теперь.
– Ага. Но тогда…
– Тогда что?
– Каково оно, Брис, – быть мертвым?
Брис Беддикт улыбнулся.
– Сыро.

– Я всегда говорил, что от городов лучше держаться подальше, – заметил Быстрый Бен, отряхивая с одежды пыль от штукатурки. Их обоих чуть не раздавило рухнувшим зданием, и чародея все еще трясло – не от испуга, но от озарившей утреннее небо чудовищной магии, всепожирающей и очень, очень голодной. Если бы ее энергия дотянулась и до него, он не был уверен, что сумел бы устоять.
– Что это было, Худа ради? – потребовал от него Вал.
– Единственное, что я могу сказать, – что-то очень древнее . И гнусное.
– Как по-твоему, оно еще вернется?
Быстрый Бен пожал плечами.
– Надеюсь, что нет.
Они продолжали идти по засыпанным обломками улицам, со всех сторон раздавались стоны раненых, какие-то люди, шатаясь от пережитого шока, двигались среди плавающих в солнечном свете клубов дыма и пыли.
Потом Вал поднял руку:
– Слышишь?
Быстрый Бен послушно прислушался.
И услышал где-то впереди – там, у Вечного дома – разрывы «шрапнелей»!
– Да-да, Бен. Пошли, отыщем их.
– Погоди, сапер, что это еще…
– Да Четырнадцатая же, мог бы и сообразить, тупица!
Они ускорили шаг.
– Попадись мне еще Котильон, – прошипел Быстрый Бен, – я его собственным узлом и удавлю.

В шести лигах к северу по утреннему небу плыл белый, как кость, дракон с жуткими красными глазами. Крылья его плавно двигались, под шкурой перекатывались мускулы, ветер свистел между чешуйками и в обнаженных клыках, каждый с саблю длиной.
Дракон возвращался в Летерас после долгого отсутствия.
Силкас Руин предупреждал Ханнана Мосага. И Увечного Бога тоже. Ни тот, ни другой не послушали. Вместо этого они вступили в заговор с Шелтатой Лор и Сукул Анхаду, может статься, что и с самой Менандор. Чтобы встать у него на пути, помешать ему исполнить то, что он был должен.
Мало того, Летерийская империя вела все это время за ними непрекращающуюся охоту, хотя Силкас Руин и предпочел закрыть глаза на оскорбление. Ради аквитора и остальных.
Больше он ни на что закрывать глаза не собирался.
Ни на империю, ни на город, ни на его народ, ни на седу тисте эдур и безумного императора.
Брат Аномандра и Андариста, всегда считавшийся самым хладнокровным из троих, самым жестоким, Силкас Руин летел – белый левиафан, в сердце которого полыхала жажда убийства.
Белый, как кость, с глазами красными, как смерть.

Рулад Сэнгар, пошатываясь, отступил, волоча за собой меч. Пот лил с него ручьем, пряди волос прилипли ко лбу, с них тоже капало. Он наносил удар за ударом, но так и не сумел найти щели в защитной паутине, сплетенной вокруг претендента его каменным мечом. Сейчас их разделяло шесть шагов, но единственными брызгами на истоптанном песке были сверкающие капельки масла, которым для блеска натирали монеты.
Самар Дэв молча, как и остальные зрители, наблюдала за схваткой, гадая, как она закончится, как она вообще может  закончиться. Если Карса так и не пожелает контратаковать…
В этот миг тоблакай поднял меч и шагнул вперед.
К императору.
Вот так все просто. 
Тот с удивленной улыбкой выпрямился и поднял меч в оборонительную позицию.
Кремневый меч вылетел вперед – удар неуклюжий, но нанесенный с такой силой, что одна рука блокирующего его Рулада не удержалась на рукояти, железный клинок резко повело в сторону, и в этот миг зачарованный меч словно бы обрел собственную волю – его острие устремилось в атаку и поволокло за собой императора, который не смог удержать крика.
Клинок вонзился в левое бедро Карсы, пробил кожу, мышцы, едва разминулся с костью и вышел с другой стороны. Тоблакай сделал пируэт и с леденящей душу точностью провел мечом сверху вниз, отсекая Руладу в плече держащую меч руку.
Когда рука, все еще сжимающая оружие, которое теперь соединилось с телом Карсы – оказалось им захвачено, – отделилась от тела Рулада, тоблакай плашмя ударил мечом ему в лицо, отбросив Рулада на песок.
Самар Дэв обнаружила, что сжимает в руке обнаженный клинок, и когда Карса к ней обернулся, она уже глубоко полоснула себя по ладони, шипя древнее заклинание освобождения – выпуская на волю заточенные в нем души, пустынных божков и всех остальных, заключенных в старинном кинжале…
Духи и тени убитых, освобожденные содержащейся в ее крови силой, устремились вперед, хлынули через ряды скамей и далее, на арену.
Под ужасные крики, издаваемые Руладом Сэнгаром, духи ринулись к Карсе, обвили его, поглотили – водоворот хаоса – в один ослепительный миг все вспыхнуло пламенем…
…и Карса Орлонг исчез вместе с мечом императора и все еще сжимающей его рукой.
На песке арены остался один Рулад Сэнгар, из обрубка его плеча хлестало багровым.
Никто не шевелился.

Тень седы Куру Квана пришла к выводу, что обитать внутри железного клинка весьма любопытно. После чрезвычайно длительных исследований, в ходе которых он ощущал присутствие других многочисленных пленников, седа обнаружил способ покинуть кинжал, как только сочтет нужным. Однако его удерживало любопытство, все возрастающее чувство, что обитатели этого темного пространства предназначены для какой-то тайной цели. И они ждут. 
Предвкушение или даже жажда. И преисполненная такой кровожадности, которой Куру Квану терпеть не хотелось.
Он уже подумывал о том, чтобы начать кампанию усмирения, победить остальных духов и подчинить их своей воле. Но он также прекрасно понимал, что вождь не может позволить себе невежества, а в том, что сумеет заставить их открыть секрет, уверен не был.
Так что он предпочел ждать – свойственное ему при жизни терпение после смерти никуда не делось.
Внезапно ощутив вкус крови, хлещущей прямо в рот, и лихорадочный экстаз, который этот вкус в нем вызвал, он испытал определенный шок. Было весьма прискорбно – и даже постыдно – осознать, что внутри его скрывается совершенно животная слабость, однако затем прозвучал призыв на языке Первой империи, и Куру Кван почувствовал, что восстает подобно демону, диким ревом объявляет остальным о своей над ними власти, а потом бросается из клинка наружу, обратно в мир, во главе своего жуткого воинства…
К тому, кто стоит посреди арены. К теломену тартено тоблакаю.
И к пронзившему его ногу мечу.
В этот миг Куру Кван понял, что следует сделать. Понял, какую нужно проложить дорогу – и, увы, что ради этого придется принести в жертву.
Они окружили воина-тоблакая. Потянулись к зачарованному мечу, ухватились за лезвие. С жадностью, оправданной крайней нуждой, присосались к струящейся из ноги тоблакая крови, так что он пошатнулся, – и духи, с Куру Кваном во главе, открыли врата.
Портал.
Со всех сторон ревел хаос, пытаясь их уничтожить, духи один за другим отдавали свои призрачные жизни, принося себя в жертву атакующему их яростному голоду. Но, даже умирая, продолжали толкать тоблакая, прокладывая путь, требуя, чтобы он двигался вперед.
Проснулись и другие духи, окружавшие воина, – те, кого убил сам тоблакай, и имя им было легион.
Вокруг ревела смерть. Давление хаоса пробивало духов насквозь, рвало на части – как много их ни было, как ни мощна была их воля, но движение замедлялось, они не могли пробиться; Куру Кван закричал – высоси они еще хоть чуть-чуть силы из тоблакая, тот бы попросту умер. Они проиграли.
Проиграли… 

Пожилой шаман, сидевший, скрестив ноги, в центре расчищенного круга на старом тартенальском кладбище, вздрогнул, открыл глаза, заморгал. Поднял взгляд на Ублалу Панга, ожидавшего у самой границы круга.
– Давай, парень, – сказал он.
Молодой тартенал всхлипнул и бросился вперед, сжимая в руке нож, который дал ему сам Эрбат, – почерневшее от времени железо, надпись на клинке истерлась почти до полной неразличимости.
Эрбат кивнул, и Ублала Панг, подбежав вплотную, вонзил нож ему глубоко в грудь. Но не с той стороны, где сердце, – Старый Дед не должен был умереть сразу, он должен был высвободить свою силу вместе с кровью и напоить ею мириады духов, поднимавшихся сейчас по всему кладбищу.
– Теперь беги, – выкрикнул Эрбат, падая на бок, изо рта у него пошла кровавая пена. – Быстрей! 
Ублала Панг заскулил, словно ребенок, и кинулся прочь из круга.
Духи собирались – чистокровные и полукровки, иные провели здесь столетия, но теперь наконец пробудились.
И тогда Старый Дед Эрбат показал им их нового бога. А потом, силой собственной крови, – дорогу к нему.

Куру Кван почувствовал, что его словно поднимает гигантская волна, бросает вперед – вокруг снова были духи, целая армия.
Теломены тартено тоблакаи. 
Тартеналы… 
Хаос бросился на них, отшатнулся, атаковал снова.
Духи исчезали сотнями.
Тысячами завывали в агонии.
Куру Кван обнаружил, что находится впереди беспорядочно размахивающего руками и ногами воина-тоблакая, прямо перед ним, и протянул руку назад, словно чтобы схватить его за горло. Взялся покрепче и потянул .
Вода, грохот прибоя, под ногами проседает коралловый песок. Ослепительный жар обезумевшего солнца.
Куру Кван, спотыкаясь, двинулся к берегу – но дальше ему дороги не было.
Берег. 
Он выпустил воина, увидел, как тот выбирается на остров, припадая на пронзенную мечом ногу.
Море за спиной старого седы настигло его, потянуло Куру Квана назад, словно бы с громким вздохом, перевернуло, закрутило.
Вокруг – только вода, струи течения, несущие его в глубину, во тьму.
Они сделали свое дело.
Мы сделали. 
Но морю, друзья, мы не приснимся. 

Посреди арены лежал мертвый император Рулад Сэнгар. Он истек кровью, плоть под монетами сделалась бледной, словно речная глина, и столь же холодной. К потным монетам прилип песок, а кровавая лужа почернела.
Зрители ждали.
Когда же Император Тысячи Смертей восстанет опять.
Солнце поднялось еще выше, звуки боя приближались к стенам дворца.
Если бы кто-то из зрителей поднял голову, он мог бы разглядеть на севере у самого горизонта неясное пятнышко. Которое все росло.

В одном квартале от Вечного дома Скрипач вывел свой взвод на крышу какого-то распотрошенного присутственного здания. В жарком утреннем воздухе плясали частицы золы, весь город, насколько хватало взгляда, был окутан дымом и пылью.
С момента нападения на гарнизон они потеряли след Геслера и его взвода, но Скрипач о них особо не беспокоился. Сопротивление было уже подавлено. Пригибаясь, он подбежал к краю крыши с той стороны, где был Вечный дом, окинул взглядом дворец, потом – улицу под собой.
Ворота. Закрытые, но стражи не видно. И это странно. Куда все подевались? 
Он вернулся к своим солдатам, переводившим дыхание посередине плоской крыши.
– В общем, так, – сказал он, положив арбалет и запуская руку в мешок, – там ворота, которые я достану отсюда «руганью». Потом все вниз, прямиком через улицу и внутрь, не задерживаться, оружие наготове. Убивать всех без разбору, ясно? – Достав стрелу с «руганью», он осторожно зарядил арбалет, потом продолжил инструктаж: – Когда бежим через улицу, Битум прикрывает тыл. Флакон, приготовь все, что у тебя там…
– Сержант!
– Обожди, Корабб. Меня слушай! Направляемся к тронному залу. Флакон движется впереди…
– Сержант!
– …со «шрапнелью» наготове. Дальше ты, Корик…
– Сержант!..
– Во имя Худа, что там у тебя, Корабб? 
Тот показывал пальцем. На север.
Скрипач и остальные повернулись в ту сторону.
И увидели, как прямо на них летит огромный белый дракон.

Попадавшиеся время от времени убитые летерийские солдаты и догорающие ошметки, оставшиеся после взрывчатки, с достаточной уверенностью указали им путь, и сейчас Быстрый Бен и Вал присели на корточки у дверей выгоревшего здания.
– Послушай, – настаивал Вал, – тут крыша – прямо напротив ворот. Я Скрипа знаю, и можешь мне поверить – он на этой крыше, Худ ее раздери!
– Ладно, ладно, сапер, давай, веди. – Однако Быстрый Бен покачал головой. Что-то… не знаю что… 
Они нырнули внутрь. Там едко воняло кислой гарью. Повсюду валялись обугленные обломки – руины рухнувшей империи.
– Сюда, – скомандовал Вал и первым шагнул в коридор, заканчивающийся ведущей наверх лестницей.
Что-то… о боги! 
– Двигай!  – прорычал Быстрый Бен и толкнул сапера в спину.
– Что еще за…
– Быстрей!

Огромный дракон ринулся вниз, прямо к ним.
Скрипач помедлил мгновение, увидел, как дракон разевает пасть, и, понимая, что за этим последует, вскинул арбалет и выстрелил.
Стрела ушла вертикально вверх.
Дракон выбросил заднюю лапу, чтобы ее отбить.
«Ругань» сдетонировала.
Взрыв посбивал с ног стоящих на крыше морпехов, самого Скрипача швырнуло на спину.
Крыша под ними со скрипом и хрустом просела.
Скрипач поймал взглядом окровавленного дракона с большой раной в груди, которого повело вбок, и он начал падать в сторону улицы, разорванные крылья хлопали, словно паруса во время шторма.
Навстречу ему вылетела другая стрела.
Еще один взрыв отбросил дракона назад, на противоположное здание, которое внезапно будто сложилось и рухнуло с оглушительным грохотом.
Скрипач обернулся…
…и увидел Вала…
…а потом бегущего к краю крыши Быстрого Бена, вытянувшего руки, – вокруг него бушевала магия, словно он был носовой фигурой корабля, разрезающего волны.
Скрипач вскочил на ноги и бросился следом за чародеем.
Дракон выбирался из обломков здания рядом с Вечным домом. Он был покрыт жуткими ранами, из них торчали ломаные кости, хлестала кровь. Это представлялось невозможным, однако он снова взмыл в воздух, беспорядочно хлопая драными крыльями, – но Скрипач знал, что поднимает его сейчас магия.
Как только дракон высвободился из-под обломков, ударил Быстрый Бен. В дракона врезалась шкворчащая огненная волна, отшвырнула.
Еще одна.
И еще – дракон, извивающийся под все более мощными ударами, был от них уже в нескольких улицах.
Затем издал душераздирающий вопль, развернулся, поднялся повыше и полетел прочь, даже не оборачиваясь.
Быстрый Бен опустил руки и рухнул на колени.
Скрипач, глядя вслед быстро уменьшающемуся дракону, закинул арбалет на плечо.
– Тебя сюда не звали, – бросил он вслед. – Драконишка задрипанный. 
Потом повернулся и уставился на Вала.
Который, ухмыляясь, смотрел на него.
– Не призрак?
– Нет, не призрак. Скрип, я вернулся. 
Скрипач нахмурился и покачал головой:
– Спаси нас Худ.
Потом обернулся к Быстрому Бену:
– А тебя -то в какой Бездне носило?

Флакон выбрался из провалившейся под ним крыши и уставился на троих солдат. Одного он не знал, хотя ясно было, что это сапер. Да еще и треклятый «мостожог» в придачу.
Корик рядом с ним что-то промычал, потом сплюнул. И добавил:
– Только гляньте на них.
Флакон кивнул.
Странным образом этих слов оказалось вполне достаточно для всего взвода.
Флакон прищурился на быстро удаляющегося дракона. Ну вот, и познакомиться не успели… 

Трулл Сэнгар мягко отвел руки Сэрен и высвободился из ее объятий. Она едва не упала на него следом, настолько ей хотелось, чтобы все продолжалось, – и почувствовала, что в животе словно бы сжался холодный кулак. Она сморщилась и отвернулась.
– Сэрен…
Она лишь махнула рукой и снова встретилась с ним взглядом.
– Мой брат. Родители.
– Да, – сказала она.
– Я не могу делать вид, что они не здесь. Что они ничего для меня не значат.
Она кивнула, боясь хоть что-то произнести.
Он пересек пыльную комнату, отшвыривая ногами мусор, – все хотя бы мало-мальски ценное успели разграбить. Лечь им пришлось прямо на плащах – на глазах у пауков по углам у самого потолка и целой связки летучих мышей под подоконником. Он взял прислоненное к стене имасское копье и, повернувшись к ней, чуть улыбнулся:
– Я способен за себя постоять. А в одиночку смогу двигаться быстро…
– Тогда ступай, – кивнула она, и тон этих слов больно резанул ее саму.
Через мгновение его полуулыбка погасла, он кивнул и шагнул в коридор, ведущий к выходу.
А она бросилась за ним.
– Трулл…
В дверях он обернулся.
– Я понимаю тебя, Сэрен. Все в порядке.
Ничего не в порядке! 
– Прошу тебя, – сказала она ему, – возвращайся.
– Я вернусь. Иначе я просто не могу. Все мое у тебя, все, что от меня осталось.
– А больше мне ничего и не нужно, – ответила она.
Он вытянул руку, ласково погладил ее по щеке.
И ушел.

Трулл Сэнгар вышел из дворика, позвякивая по камням мостовой тыльным концом копья, словно посохом.
И направился в сторону Вечного дома.
Из тени переулка напротив за ним наблюдал Странник.

– Я себя уже получше чувствую.
Брис Беддикт улыбнулся брату.
– Ты и выглядишь получше. Так, значит, Тегол, ты взял себе в слуги Старшего бога?
– В моем положении не до капризов, беру кого получится.
– А почему у тебя теперь глаза разного цвета?
– Точно не знаю, но подозреваю, что Бугг – дальтоник. Знает только два цвета: синий и зеленый, а про коричневый даже не догадывается.
В комнате появился означенный слуга, он же Старший бог.
– Я ее нашел.
Тегол вскочил на ноги.
– Где? Она жива?
– Да, но нам придется… повторить.
– Надо будет разыскать этого мерзавца, этого Танала…
– Уже не надо, – ответил Бугг, переводя взгляд на труп Кароса Инвиктада.
Брис последовал его примеру. По вывалившимся кишкам медленно ползло двухголовое насекомое.
– Это еще что, во имя Странника?
– Верно, – прошипел Бугг сквозь зубы. – Его имя – следующее в списке.
Снаружи, на подворье и на улице за его пределами, собирались горожане. Голоса их звучали как нарастающий гул прибоя. Со стороны Вечного дома донеслось несколько громоподобных взрывов и безошибочно узнаваемый рев магии, но все это быстро утихло.
Тегол повернулся к Буггу:
– Ты слышишь эту толпу? Как по-твоему, удастся нам отсюда выбраться? Я что-то нынче не в настроении для Утопалок. Особенно своих собственных.
Брис хмыкнул:
– Брат, ты просто невнимательно слушаешь. Ты герой. Они хотят тебя видеть.
– Я герой? Никогда бы не подумал, что они догадаются.
– Они и не догадались бы, – с кислым видом проговорил Бугг. – Ормли и Рукет целое состояние потратили на наемных крикунов.
Брис улыбнулся:
– Скромнее надо быть, братец.
– Вот еще. Бугг, отведи меня к Джанат. Прошу тебя.
Брови Бриса Беддикта поползли вверх. Вон оно как. 
Ну и… 
И отлично. 

Один из немногих уцелевших офицеров гарнизона формально капитулировал перед адъюнктом сразу за западными воротами, и сейчас Тавор вступала в Летерас во главе оккупационной армии.
Оставив Кулака Блистига распоряжаться остальными силами, она построила около пятисот выживших морпехов вместе с Кулаком Кенебом, и, добавив к ним собственный конный отряд, направилась к императорскому дворцу. Который здесь весьма некстати звался Вечным домом.
Ехавшая позади Лостары Йил Синн громко вскрикнула, когда над городом появился дракон, затем расхохоталась и захлопала в ладоши, когда по меньшей мере две «ругани» и волна за волной яростной магии обратили его в бегство.
Передовые взводы капитана Фарадан Сорт все еще действовали в городе – чему наблюдались многочисленные свидетельства. Сейчас они были уже во дворце, или как минимум у самого дворца. И, похоже, настроены весьма серьезно. 
Типичный командующий был бы сейчас в бешенстве – где-то впереди творят резню никем не управляемые солдаты, кучка заросших грязью морпехов, позабывших, что такое жить не в лесу, ломится сейчас в двери дворца, ведомая лишь жаждой крови и мести. Разве так она хотела бы объявить о своем вступлении в город? Да эти придурки могут во дворце никого живого не оставить!
И потом, еще этот неубиваемый император. Лостаре Йил не верилось, что такое вообще возможно. «Ругань» между ног, прямо на троне, и его потом месяц будут по клочкам собирать.  А ведь со Скрипача станется. Один шаг в тронный зал, чпок  огромного арбалета, и сержант ныряет обратно в двери, а внутри словно вулкан взрывается. Да он ради такого удовольствия, пожалуй, и себя не пожалеет.
Без сомнения, Тавор на ум должно было прийти то же самое, однако она ничего не говорила. И не требовала от своих солдат поторапливаться – да те и не были к тому способны, особенно морпехи. Они двигались размеренным шагом, из улочек, переулков и боковых проходов начали появляться горожане, чтобы поглазеть на марш. Некоторые даже выкрикивали приветствия, в срывающихся голосах явно слышалось облегчение.
Город выглядел далеко не лучшим образом. Бунты, землетрясение, морантская взрывчатка. Лостара Йил начала понимать, что если явление Охотников за костями что-то и означало для горожан, то это была надежда на возвращение порядка, возрождение цивилизации, закона – как ни странно, на мир.
Однако, адъюнкт, если мы задержимся здесь, все изменится. Так оно всегда и бывает. Никто не любит жить под пятой оккупанта. Это в человеческой природе – придать собственному отчаянию лицо чужеземца, а потом спустить на него всех собак. 
Видишь этих горожан? Светлые, радостные лица? Любой из них может вскорости ударить нам в спину. За самым добрым лицом, за самой ласковой улыбкой может скрываться убийца и насильник. 
Колонна замедлила ход – впереди собиралось все больше и больше народу. То тут, то там люди принимались что-то скандировать. На летерийском, в тоне голосов звучало нечто среднее между требованием и надеждой.
– Адъюнкт, что они такое выкрикивают?
– Имя, – ответила она. – Вернее, кажется, два имени. Одного они называют Спасителем, другого…
– Другого… как?
Она бросила на Лостару быстрый взгляд, поджала губы, потом все же ответила:
– Императором. 
Императором?
– Но я думала…
– Это новый  император, капитан. Похоже, только что провозглашенный.
А нас, выходит, забыли спросить? 
Прямо впереди горожане стояли сплошной стеной, пройти сквозь которую не было никакой надежды, однако навстречу им оттуда кто-то сейчас пробивался.
Адъюнкт подняла руку в перчатке, командуя остановиться.
Наружу из толпы появилась небольшая группа, впереди шла чрезвычайно толстая женщина, за ней – маленький приземистый человечек, в карманах плаща у него, кажется, крысы, следом еще двое мужчин, похоже, что братьев. Оба худые, один – в офицерской форме, другой завернут в драную окровавленную простыню.
Тавор слезла с седла и сделала Лостаре знак поступить так же.
Обе шагнули навстречу группе. Когда они приблизились, толстая женщина отступила на шаг в сторону, с неожиданной грацией взмахнула пухлой рукой и сказала:
– Командующая, позвольте представить вам Бриса Беддикта, некогда – до эдурского завоевания – поборника короля Эгзары Дисканара, а ныне провозглашенного Спасителем. И его брата, Тегола Беддикта, финансового гения и освободителя порабощенных, а также как минимум наполовину достойного любовника, которого любящие подданные прямо сейчас провозглашают новым императором Летера.
Адъюнкт, похоже, потеряла дар речи.
Лостара уставилась на этого самого Тегола Беддикта – хотя, сказать по правде, предпочла бы подольше задержать взгляд на Брисе – и не могла не нахмуриться при виде отвратительной простыни. Вот это – финансовый гений? 
Брис Беддикт выступил на шаг вперед и, как и огромная женщина, заговорил на торговом наречии:
– Мы сопроводим вас к Вечному дому, командующая, где, я полагаю, сейчас находится император без империи, которого следует низложить. – Чуть помедлив, он добавил: – Я полагаю, командующая, что вы здесь в качестве освободителей. И, как следствие, не намерены злоупотребить нашим гостеприимством.
– Под этим вы, видимо, подразумеваете, – ответила адъюнкт, – что у меня недостаточно сил для полноценной оккупации? Известно ли вам, Брис Беддикт, что ваша восточная граница прорвана? И что внутрь империи движется армия союзников?
– Следовательно, вы здесь как завоеватели? – уточнил Брис Беддикт.
Адъюнкт вздохнула, потом расстегнула ремешок и сняла шлем. Стянула перчатку и провела ладонью по коротким, мокрым от пота волосам.
– Храни нас Худ от этого, – негромко произнесла она. – Брис Беддикт, организуйте для нас проход через толпу. – Помедлила, перевела взгляд на Тегола Беддикта и нахмурилась: – Для императора вы что-то не слишком разговорчивы.
Тегол ответил на это жизнерадостной улыбкой, совершенно его преобразившей, и Лостара внезапно совершенно позабыла про его воинственного брата.
Духи песков, что за глаза… 
– Прошу меня извинить, командующая. Не могу не признать, что несколько ошеломлен.
Адъюнкт медленно кивнула.
– Приветствующим вас народом – да, я могу понять…
– Да нет же! Она сказала про минимум наполовину достойного любовника. Меня очень обеспокоила та, другая половина…
– О Тегол! – воскликнула толстая женщина. – Я всего лишь проявила некоторую скромность, ради тебя же самого.
– Скромность – это с твоей-то стороны, Рукет? Да ты хоть знаешь, что это слово вообще означает? Я хочу сказать – ты на себя-то смотрела? Тем более что на тебя трудно не смотреть, если ты понимаешь, о чем я.
– Не понимаю!
– Ну и ладно. – Тегол хлопнул в ладоши. – Фейерверк у нас уже был, приступаем к параду!

Сиррин Канар бежал по коридору подальше от звуков боя. Проклятые чужеземцы ворвались в Вечный дом и убивали сейчас всех без разбора – не предлагая сдаваться или бросать оружие. Только безжалостные стрелы, неутомимые клинки и смертоносные гранаты. Его стражники умирали десятками, поливая своей кровью безупречно чистые стены.
Однако Сиррин дал себе клятву, что с ним такого не произойдет.
Канцлера они не убьют. Он им понадобится, и к тому же это старик. Явно невооруженный, мирный. Цивилизованный. Они обнаружат, что даже стражник рядом с ним вооружен лишь кинжалом на поясе. Без меча, без щита, без шлема, даже без доспехов.
Я мог бы остаться в живых рядом с канцлером. 
Только где же он? 
В тронном зале никого не было.
Император на арене. Безумец все еще продолжает свои дурацкие бессмысленные поединки. Канцлер тоже должен быть там, наблюдая с иронической улыбкой за дебильными глупостями последнего тисте эдура. Это верно – последнего тисте эдура в городе. 
Он заспешил вперед, стараясь оторваться подальше от звуков схватки.
Да кончится уже этот сумасшедший день когда-нибудь?

Канцлер Трибан Гнол отшатнулся. Он внезапно понял – и понимание это ударило его, словно дубиной. Рулад Сэнгар не вернется. Императора Тысячи Смертей настигла… последняя. 
Тоблакай. Карса Орлонг, я не знаю, что ты сделал, не знаю, как – но ты расчистил путь. 
Расчистил путь, и хвала тебе за это. 
Он огляделся и увидел, что немногочисленные зрители успели разбежаться – это верно, стража Вечного дома не устояла, враг был внутри. Он обернулся к стоящему рядом финадду.
– Варат Тон?
– Сударь?
– Здесь все закончено. Соберите солдат, чтобы сопроводить меня в тронный зал, – я буду ждать захватчиков там.
– Да, сударь.
– Ведьму тоже привести – я желаю знать, что здесь произошло. Желаю знать, зачем она распорола себе руку кинжалом. Я желаю знать все .
– Слушаюсь, канцлер.
Арестовал бледную женщину капитан с неожиданной мягкостью, мало того, прошептал ей что-то на ухо, и она устало кивнула в ответ. Трибан Гнол сощурился. Нет, этому новому финадду он не доверяет. Лучше бы здесь был Сиррин.
Когда они направились к выходу с арены, канцлер помедлил, чтобы еще один раз взглянуть назад, на жалкую фигурку, валяющуюся в окровавленном песке. Мертв. Воистину мертв. 
По-моему, я всегда был уверен, что это будет Карса Орлонг. О да, с самого начала. 
Он с трудом подавил желание развернуться, спуститься вниз, пересечь арену и встать рядом с телом Рулада Сэнгара. Чтобы плюнуть императору в лицо.
Некогда. Это удовольствие обождет. 
Но я клянусь, что так и сделаю. 

Спрут помахал им рукой от очередного пересечения коридоров. Скрипач направил остальной взвод к саперу.
– Вот это – главный проход, – сказал ему Спрут. – Просто наверняка.
Скрипач кивнул. Коридор богато украшен, впечатляюще широк, арочный потолок светится позолотой. Внутри никого.
– Ну и – где стража? И в какой стороне тронный зал?
– Понятия не имею, – сообщил Спрут. – Но думаю, что нам налево.
– Почему?
– Да нипочему, просто все, кто пытался от нас сбежать, направлялись более или менее в ту сторону.
– Разумно – разве что с той стороны есть боковой выход наружу.
Скрипач утер пот со лба. Кровопролитие они устроили знатное, однако он не стал сдерживать своих солдат, пусть даже Быстрый Бен и бросал на него укоризненные взгляды. Треклятый Высший маг, как обычно, задирает нос – и где, Худа ради, он набрался такой магии? Бен раньше ничего подобного не демонстрировал. Даже близко.
Он перевел взгляд на Вала.
Все тот же старина Вал. Собственно, с того момента, когда Скрипач его видел в последний раз, он, похоже, вовсе и не постарел. Боги, неужели это правда? Он вернулся. Живет, дышит, пердит…  Он протянул руку и отвесил ему оплеуху.
– Это еще за что?
– Ни за что в особенности, но уж одну-то ты точно заслужил.
– А кто спас твою шкуру в пустыне? А под городом?
– Какой-то злобный призрак, – ответил Скрипач.
– Худ, с этой белой бородой, чтоб ты знал, ты, Скрип, совсем старцем выглядишь.
Заткнись уже. 
– Арбалеты у всех заряжены? Отлично. Спрут, ты идешь вперед, но не спеша и очень осторожно, понял?
Не успели они пройти по коридору и пяти шагов, как из бокового прохода справа появились какие-то фигуры. И снова началась резня.

Битум первым увидел шедшего впереди старика, или пусть даже не первым, но выстрелил-то он точно раньше всех. Стрела вошла ему в голову сбоку, точно посередине левого виска. Все, что внутри, выплеснулось с противоположной стороны.
Потом в него ударили еще стрелы, по меньшей мере две, тощее, но богато разодетое тело развернуло, и он рухнул.
Кучка стражников, сопровождавших старика, отшатнулась – двое тоже получили по стреле, – Битум уже бежал вперед, размахивая мечом и выставив щит. Столкнулся с Кораббом, который делал то же самое, и выругался – тот сумел протиснуться перед ним.
Битум замахнулся мечом, почувствовав внезапное всепоглощающее желание шарахнуть им ублюдка по башке, – но нет, оставим это для врагов…
Которые пятились вдоль коридора, бросая на пол оружие.
– Худа ради! – заорал Быстрый Бен, дернув Битума за плечо, чтобы его опередить, и следом отшвырнув в сторону Корабба. – Они же сдаются, так вас растак! Хватит уже убивать всех направо и налево.
Женский голос из кучки летерийцев тоже выкрикнул по-малазански:
– Мы сдаемся! Не убивайте нас!
Голос наконец-то заставил всех остановиться.
Битум развернулся и посмотрел на Скрипача – как и остальные.
Чуть помедлив, сержант кивнул:
– Хорошо, берем их в плен. И пусть наконец покажут дорогу в тронный зал.
Улыбка подбежала к трупу старика и принялась стаскивать с его пальцев яркие перстни.
Вперед выступил летерийский офицер с поднятыми руками:
– В тронном зале никого нет. Император мертв, его тело на арене…
– Тогда отведите нас туда, – потребовал Быстрый Бен, бросив на Скрипача яростный взгляд. – Я сам хочу убедиться.
Офицер кивнул.
– Мы только что оттуда, но как вам будет угодно.
Скрипач сделал взводу знак двигаться вперед, хмуро взглянул на Улыбку:
– Это потом, солдат…
Та оскалилась, словно собака, у которой отнимают добычу, потом выхватила большой нож и двумя резкими ударами отсекла старику богато украшенные ладошки.

Трулл Сэнгар ступил на песок арены, не отводя глаз от тела, лежащего с противоположной стороны. Монеты тускло блестят, голова запрокинута. Он медленно двинулся вперед.
В коридорах и палатах Вечного дома бушевал хаос. Родителей можно будет разыскать потом, тем более что их здесь скорее всего и нет. Они ушли вместе с остальными тисте эдур. Вернулись на север. На родину. И, таким образом, в конце концов своего младшего сына, Рулада, покинули даже они.
Почему он неподвижен? Почему не возвращается? 
Он подошел к Руладу и опустился на колени. Положил копье. Руки нет, а вместе с ней и меча.
Он взял в ладони голову брата. Тяжелая, лица почти не узнать – столько на нем шрамов, так оно искажено болью. Он положил голову себе на колени.
Мне это приходится делать во второй раз. С братом, чье лицо столь неподвижно. Столь безжизненно. Выглядит столь… неправильно. 
Он тогда попытался в последний раз воззвать к рассудку своего младшего брата, к тому, кем он был раньше. До того, как все случилось. До того, как в порыве неблагоразумной, хотя и вполне объяснимой ярости он на ледяных полях схватил меч.
А Рулад, в очередной раз поддавшись слабости, приказал его остричь . Объявил мертвым в глазах всех тисте эдур. Приковал к скале, чтобы он ожидал медленной, мучительной смерти. Или что поднимется вода.
Трулл вернулся, чтобы простить его. В сердце Трулла непрерывно звучал крик, с которым он, казалось, прожил целую вечность. Ты был ранен, брат. Тяжело ранен. Он поверг тебя, но не убил. Он сделал то, что следовало, чтобы твои мучения прекратились. Но ты это видел по-другому. И не мог иначе. 
В твоих глазах тебя оставили собственные братья. 
Простишь ли ты меня сейчас, брат мой, как я прощаю тебя? 
Разумеется, ответа не будет. Навеки неподвижное, навеки пустое лицо ничего уже не скажет. Трулл опоздал. Опоздал простить и опоздал получить прощение.
Он подумал – неужели Сэрен знала, или хотя бы догадывалась, что его здесь ждет?
При мысли о ней у него перехватило дыхание. Он и не знал, что возможна такая любовь. Сейчас, пусть даже вокруг лишь прах, будущее распускалось перед ним сказочным цветком, источающим невероятный аромат.
Вот что такое любовь. Теперь я понимаю… 
Кинжал ударил его под левую лопатку и дошел до сердца.
Глаза Трулла расширились от внезапной боли, внезапного изумления, он почувствовал, что голова Рулада падает с колен, выскальзывает из рук, лишившихся всей силы.
Сэрен, любовь моя. 
Прости меня. 

Сиррин Канар, оскалив зубы, шагнул назад и выдернул оружие. Последний тисте эдур. Убит его собственной рукой. В мире все еще существует безупречная справедливость. Этим кинжалом он очистил Летерийскую империю, вот она, густая кровь, – капает вниз, стекает к рукояти.
Удар в самое сердце, завершивший его беззвучную поступь; крадучись по песку арены, последние три шага он даже не дышал. Будь благословенна эта тень – прямо под ногами, никакого риска, что она упадет перед ним и предупредит ублюдка. Хотя было одно мгновение, когда тень все же скользнула по песку – треклятая сова, подумать только! – но болван ничего не заметил.
Никакого риска: солнце стоит прямо над головой.
Все тени сжались в комочек, трепеща перед яростным небесным властелином.
Он чувствовал во рту привкус железа, терпкий дар, он наслаждался его холодной резкостью. Сделал еще шаг назад, тело рухнуло набок, прямо на жалкое дикарское копьецо.
Варвар умер. Как тому и следовало, от цивилизованной руки. 
Он услышал какие-то звуки с противоположного конца арены и развернулся.
Стрела ударила его в левое плечо, отбросила назад, он споткнулся о трупы, изогнулся, чтобы удержаться, и все же упал на раненый бок.
Вспыхнувшая боль оглушила его.

– Нет!  – заорал Вал, бросившись вперед и оттолкнув Корика, который обиженно обернулся.
– Корик, чтоб тебя… – начал Скрипач.
– Нет, – оборвал его Быстрый Бен. – Ты не понимаешь, Скрип.
– Извини, сержант, – пожал плечами Корик. – Привычка.
Скрипач смотрел вслед чародею, который следом за Валом устремился туда, где на песке валялись три тела. На пробитого стрелой летерийца сапер не обратил никакого внимания, бросившись на колени рядом с одним из тисте эдур.
– Смотри – на том монеты, – начал Спрут. – Прямо в коже…
– Это император, – пояснил капитан, который их сюда привел. – Рулад Сэнгар. Другой эдур… я его не знаю. Но, похоже, – добавил он, – знают ваши друзья.
Да, Скрипач это видел и сам, и ему сейчас показалось, что здесь все до краев заполнилось болью. Она таилась в последних вздохах, голосила голосом Вала, издававшего сейчас пугающе для него нехарактерные, почти животные горестные вопли. Потрясенный Скрипач обернулся к своим солдатам:
– Всем занять оборону! Капитан, вы и остальные пленные – к стене, и не шевелиться, если вам жить не надоело. Корик, опусти уже свой долбаный арбалет!
Потом зашагал к своим друзьям.
Но чуть было не вернулся обратно, когда увидел лицо Вала – искаженное столь откровенным горем, столь… беспомощное.
Быстрый Бен обернулся и бросил на Скрипача короткий, словно бы предупредительный взгляд, потом чародей шагнул к летерийцу.
Ничего не понимающий Скрипач, которого била дрожь, приблизился к Бену. Встал рядом, опустил взгляд на стражника.
– Будет жить, – заметил он.
Вал позади них прохрипел:
– Вот это вряд ли! 
Голос был даже не похож на человеческий. Встревоженный Скрипач обернулся и увидел, что Вал уставился на Быстрого Бена, словно бы между ними шел сейчас беззвучный разговор.
Потом Вал спросил вслух:
– Бен, ты сможешь? Какое-нибудь место, где… на вечные муки. Сможешь, чародей? Я тебя спрашиваю – сможешь? 
Быстрый Бен обернулся на Скрипача, в его глазах застыл немой вопрос.
Нет же, Бен, разве я могу тут что-то сказать… 
– Скрипач, помоги мне решить. Пожалуйста.
Боги, Бен тоже горюет. Да кем же был этот воин? 
– Ты Высший маг, Быстрый Бен. Делай, что должно.
Чародей повернулся к Валу:
– У Худа передо мной должок.
– Это что, по-твоему, ответ?
Однако Быстрый Бен развернулся, взмахнул рукой, вокруг летерийца возникло темное пятно, целиком поглотило его тело и потом сжалось, словно ушло в песок, не оставив после себя ничего. Только отдаленный вопль, раздавшийся, когда летериец оказался наконец в объятиях того, что его ожидало.
Чародей резко выбросил вперед руку и подтянул к себе Скрипача, лицо его было белым от ярости:
– И не вздумай его жалеть, Скрип. Ты меня понял? Не вздумай его жалеть! 
Скрипач покачал головой:
– Я… я и не думал, Бен. Ни на мгновение. Пускай вопит целую вечность. Пускай вопит.
Быстрый Бен мрачно кивнул и отпустил его.
Над телом тисте эдура рыдал Вал, рыдал, словно человек, для которого потеряны все радости мира и больше никогда не вернутся.
А Скрипач не знал, что ему делать.

Наблюдавший за всем этим из укромного уголка Странник шагнул прочь – с такой решимостью, с которой бросаются со скалы.
Он был тем, кем был.
Нарушителем равновесия.
А теперь, с нынешнего дня – проглоти его Бездна целиком, – еще и творцом вдов.
Поднявшись на невысокую песчаную дюну, Карса Орлонг остановился. Протянул руку к торчащему из бедра мечу и ухватился за лезвие у самого эфеса. Не обращая внимания на впившиеся в плоть зазубрины, вытянул меч наружу.
Из ран выплеснулась кровь, но тут же остановилась. Нога начинала неметь, но на какое-то время ее еще хватит.
Все еще держа зачарованный меч за лезвие, он с усилием двинулся вперед, захромал по траве. Увидел справа, совсем недалеко, небольшую хижину, над которой поднимался дым.
Воин-тоблакай направился к ней.
Подойдя поближе, он уронил железный меч, сделал еще шаг, пригнулся и ухватил шатер снизу за край. Резко дернув вверх, оторвал его целиком от земли и опрокинул вверх тормашками, словно перевернутую на спину черепаху.
Ветер подхватил клубы дыма и унес их прочь.
Перед ним, скрестив ноги, сидело древнее, скрюченное, изуродованное существо.
Мужчина. Бог.
Который поднял на него сощуренные, исполненные боли глаза. Потом перевел взгляд за спину Карсы, и воин обернулся.
Увидев, что появился и дух императора. Рулад Сэнгар, совсем молодой – моложе, чем полагал Карса, – оказавшийся с чистой, незапятнанной кожей довольно красивым. Лежал на земле и будто бы спал.
Потом резко открыл глаза и вскрикнул.
Очень коротко.
Рулад повернулся на бок, вскарабкался на четвереньки – и увидел совсем рядом свой меч.
– Возьми его! – воскликнул Увечный Бог. – Рулад Сэнгар из тисте эдур, мой возлюбленный юный поборник. Возьми свой меч!
– Не бери, – возразил Карса. – Твой дух сейчас здесь – это все, что у тебя осталось, все, что ты есть. Когда я его убью, для тебя настанет забвение.
– Взгляни на его ногу! Он почти такой же калека, как и я! Возьми меч, Рулад, и срази его!
Рулад все еще колебался, стоя на четвереньках и быстро дыша.
Увечный Бог с присвистом вздохнул, закашлялся, потом негромко, словно убаюкивая, заговорил:
– Ты сможешь вернуться, Рулад. В свой мир. И все исправить. В этот раз ты все сделаешь правильно. Послушай, Рулад. Трулл жив! Твой брат жив и сейчас идет к Вечному дому. Идет, чтобы найти тебя. Убей тоблакая, и ты сможешь к нему вернуться, сможешь сказать ему все, что нужно.
– Рулад Сэнгар, ты сможешь попросить прощенья! 
При этих словах тисте эдур поднял голову. Глаза его вспыхнули, и он вдруг показался таким… юным .
Карса Орлонг почувствовал в своем сердце укол жалости.
Рулад Сэнгар протянул руку к мечу.
Кремневый меч опустился и отсек ему голову.
Она покатилась и упала на клинок. Тело задергалось, ноги заколотило судорогой, потом оно застыло, только из обрубка шеи текла кровь. Но все медленней и медленней.
За спиной у Карсы Увечный Бог зашелся резким смехом, потом заговорил:
– Я так долго тебя ждал, Карса Орлонг. Положил столько трудов, чтобы свести тебя с этим мечом. Потому что он твой, тоблакай. Никто не способен владеть им так, как ты. Никто другой не сможет противостоять его проклятию, сохранить рассудок, овладев им. Это оружие для тебя, мой Избранник.
Карса Орлонг развернулся лицом к Увечному Богу.
– Никто меня не избирает. Я никому этого не позволю. Я – теблор Карса Орлонг. Любой выбор – за мной.
– Так выбирай же, друг мой! Отбрось этот жалкий кусок камня. Возьми оружие, сделанное для тебя, и только для тебя.
Карса лишь оскалился.
Глаза Увечного Бога на мгновение расширились, потом он наклонился вперед, над своей жаровней, в которой пылали угли:
– С этим мечом, Карса Орлонг, ты будешь бессмертен. – Он взмахнул узловатой рукой, и в нескольких шагах от них пузырем раскрылись врата. – Тебе туда. Возвращайся на родину, Карса. Объяви себя императором теблоров. Правь вовеки своим народом. О, как им сейчас тяжко! Ты один способен их спасти, Карса Орлонг. А с мечом в руках перед тобой никто не устоит. Ты их спасешь, поведешь их к могуществу – это будет такая резня младших рас, подобной которой мир еще не знал. Ответь, тоблакай! Ответь за все страдания – твои и твоего народа! Пусть младшие содрогнутся! 
Карса Орлонг смотрел на Увечного Бога сверху вниз.
На мгновение его усмешка стала еще шире, потом он повернулся, чтобы идти.
– Не оставляй его здесь! Он твой! Карса Орлонг, он твой! 
Кто-то шел к нему от песчаного берега. Широкоплечий мускулистый мужчина и с ним трое чернокожих бхокаралов.
Карса захромал им навстречу.
Вифал почувствовал, как бешено колотится сердце. Он не ожидал… собственно, он и не знал, чего ему ожидать, знал лишь, что ожидалось от него .
– Тебя здесь не ждут, – объявил гигант с татуированным лицом и раненой ногой.
– Ничего удивительного. Тем не менее я здесь. – Вифал бросил взгляд на лежащий в траве меч. Голова тисте эдура лежала сверху, словно драгоценный дар. Кузнец нахмурился: – Бедный парнишка, он так и не понял…
– Зато я понял, – проворчал гигант.
Вифал перевел взгляд на воина. Потом туда, где скрючился Увечный Бог, потом снова вернул свое внимание гиганту.
– Значит, ты отказался.
– Именно.
– Это хорошо.
– Теперь ты его возьмешь?
– Возьму – чтобы разбить на той же наковальне, где он был выкован. – Он указал на убогую кузню в сторонке.
Увечный Бог зашипел:
– Вифал, ты говорил мне, что сломать его невозможно.
Оружейник пожал плечами.
– Мы всегда это говорим. Так больше платят.
Увечный Бог издал жуткий вопль, закончившийся приступом резкого, сдавленного кашля.
Гигант, в свою очередь изучавший Вифала, спросил:
– Так это ты выковал проклятый меч?
– Я.
Удар тыльной стороной ладони застал Вифала врасплох, отбросил назад. Он хлопнулся на спину и уставился во вращающееся синее небо – в котором внезапно появился глядящий вниз воин.
– Больше так не делай.
С этими словами гигант шагнул прочь.
Мигая от яркого белого солнца, Вифал с трудом повернулся на бок и увидел, как гигант входит в огненный портал и пропадает. Увечный Бог издал еще один крик. Портал с ворчанием исчез.
Один из нахтов приблизил к Вифалу свою страшненькую физиономию, словно кошка. И заворковал.
– Ну да, ну да, – сказал Вифал, отпихивая его в сторону. – Забрать меч. Да. И разбить на хрен.
Мир вращался вокруг него, казалось, что вот-вот стошнит.
– Сандалат, любовь моя, ты все вылила из ведерка? Конечно, моча, но пахло-то все равно пивом? Я бы еще, может, и по второму разу выпил.
Он сумел подняться на ноги, немного пошатался взад-вперед, потом нагнулся и с третьей попытки сумел ухватить меч.
Теперь в кузню. Есть не так уж и много способов сломать зачарованный меч. Например, оружием с еще худшими чарами, но в данном случае такого не существовало. Так что придется воспользоваться старинным секретом оружейников. Чтобы разбить волшебное оружие, верни его назад, туда, где оно родилось. 
Это он и сделает – прямо сейчас.
Увидев, что все трое нахтов таращатся на него, он нахмурился:
– Шли бы лучше воду из лодки вычерпывать. Не хватало еще затонуть в сотне шагов от острова.
Спотыкаясь друг о дружку, создания поспешно кинулись обратно на берег.
Вифал шагал к старой кузне, чтобы сделать то, что должно.
Позади него выл на небо Увечный Бог.
Что за жуткий звук – этот крик бога. Никогда бы его больше не слышать.
В кузне Вифал нашел молот и приготовился вернуть обратно то, что когда-то сделал. Хотя, по правде сказать, понял он, устраивая меч на обросшей ржавчиной наковальне и разглядывая покрытый кровавыми пятнами клинок, это и невозможно.
Потом кузнец поднял молот.
И обрушил вниз.

Эпилог

Пройдя сквозь завесу сумрака,
Она остановилась для трапезы
У Врат Безумия.

Где живые играют с мертвыми
И радостно каркают
У Врат Безумия.

Где мертвые дразнят живых
И говорят, что все напрасно
У Врат Безумия.

Она принесла новорожденное дитя
К запятнанному алтарю
У Врат Безумия.

Сказала: «Вот как должно поступать,
Уничижаясь и надеясь
У Врат Безумия».

И дитя заплакало в ночи,
Объявив, что они явились
У Врат Безумия.

Не слишком ли долог наш сон,
Обещающий лишь страдания
У Врат Безумия?

Увидишь ли ты детское лицо,
Прошепчешь ли ему колыбельную боли
У Врат Безумия?

Возьмешь ли в руку резной ключ,
Чтобы освободить разбитое будущее
У Врат Безумия?
Расскажешь ли дитю, что все напрасно,
Расскажешь про свои игры со смертью
У Врат Безумия?

Мы, здесь стоящие, все это уже слышали
По ту сторону
Врат Безумия.

«Молитва о ребенке» 
Безликие монахи Кабала 

Звяканье вращающейся цепочки разбудило Нимандра Голита, извлекло его душу из обители изнеможения и ужаса. Он смотрел на покрытый пятнами потолок своей комнатушки, сердце в груди отчаянно билось, тело под влажными простынями было скользким от пота.
Этот звук – кажется, он на самом деле…
Его глаза расширились – он снова услышал звяканье.
Вращение, потом два странных щелчка . Потом опять вращение.
Он сел. Замызганный город за окнами спал, утонув во тьме, не освещаемый ни единой луной. Однако… звук все-таки шел с улицы.
Нимандр встал с постели, добрался до двери, вышел в холодный коридор. Ощущая под босыми ступнями пыль и песок, тихонько спустился по скрипучей лестнице.
Открыл дверь и выскочил на улицу.
Да, снаружи черным-черно, но это не сон, не может быть сном!
Шипение цепочки и негромкий щелчок, совсем рядом, заставили его обернуться. Из мрака появился другой тисте анди. Незнакомый. Нимандр громко вздохнул.
Незнакомец крутил на вытянутой руке цепочку, по кольцу с каждой стороны.
– Приветствую тебя, Нимандр Голит.
– Кто… кто ты? Откуда знаешь мое имя?
– Я пришел сюда, на Остров Шайхов, издалека – они ведь нам родичи, ты знаешь об этом? Полагаю, что знаешь, – но речь сейчас не о них, они пока не готовы и, быть может, никогда не будут готовы. В конце концов, по крови они не только анди. Но и эдур. Быть может, даже лиосан, не говоря уже о человеческой. Неважно. Островную… – он усмехнулся, – империю оставим Сумрак.
– Что тебе нужно?
– Мне нужен ты, Нимандр Голит. И твой народ. Иди собери их. Нам пора.
– Зачем? Куда?
– Ты что, и в самом деле еще дитя? – разочарованно воскликнул незнакомец. Кольца звякнули, цепочка туго намоталась на указательный палец. – Я пришел, чтобы отвести вас домой, Нимандр. Всех потомков Аномандра Рейка, Чернокрылого Господина.
– Но где наш дом?
– Ты меня слышишь? Я пришел, чтобы отвести вас к нему! 
Нимандр уставился на него, потом отступил на шаг:
– Он не хочет нас видеть…
– Неважно, чего он хочет. Неважно даже, чего я сам хочу. Разве ты еще не понял. Я – ее герольд! 
Ее?
Нимандр вдруг расплакался, упал на колени прямо на брусчатку и обхватил руками лицо:
– Это… это не сон?
Незнакомец усмехнулся:
– Свои кошмары оставь себе, Нимандр. Можешь таращиться на кровь у себя на руках хоть целую вечность, мне все равно. Ты и сам знаешь, что она была безумна. И опасна. Я тебе вот что скажу – будь она еще жива, я бы убил ее этой ночью прямо здесь, на улице. И довольно об этом.
– Иди собирай своих родичей. И поскорей, Нимандр, пока остров еще во власти Тьмы.
Нимандр с трудом поднялся на ноги и заковылял обратно в жалкую ночлежку.
Ее герольд! Мать Тьма, призовешь ли ты нашего отца, как призываешь нас? 
Но зачем? 
Должно быть, это оно. О да. Наше изгнание – Бездна внизу! – наше изгнание окончено. 

Чик ждал его на улице, крутя цепочку. Что за жалкие создания, если этот Нимандр среди них еще самый лучший. Однако им придется справиться – он не лгал, говоря, что шайхи пока не готовы.
И то была единственная правда из всего, сказанного им этой темнейшей ночью.
И как ты там управился в Летерасе, Силкас Руин? Готов ручаться, что не лучшим образом. 
Ты – не твой брат. И никогда таким не был. 
О Аномандр Рейк, мы отыщем тебя. И ты нам ответишь. Даже бог не может просто так беззаботно взять и уйти, не считаясь с последствиями своего предательства. 
Да, мы тебя найдем. И все тебе покажем. Покажем, каково оно. 
Руд Элаль нашел своего отца сидящим на выветренном валуне у входа в небольшую долину рядом с деревней. Он взобрался на камень и присоединился к Удинаасу, усевшись рядом на прогретой солнцем поверхности.
Молодой ранаг каким-то образом умудрился отбиться от матери, да и от всего стада, и бродил сейчас по долине, жалобно крича.
– Сгодится нам на ужин, – сказал Руд.
– Сгодится, – кивнул Удинаас. – Если у тебя нет сердца.
– Чтобы жить, мы должны есть…
– А чтобы жить и есть, должны убивать. Да-да, Руд, я в курсе.
– Ты здесь еще надолго? – спросил Руд – и чуть не задохнулся. Вопрос, который у него сейчас вырвался, он не мог задать уже очень и очень давно.
Удинаас бросил на него удивленный взгляд, потом снова перевел его на заблудившегося ранага.
– У нее горе, – сказал он наконец. – Горе столь глубокое, что даже я его чувствую – словно расстояние ничего не значит. Ничего . Так оно и бывает, – добавил он без малейшей горечи, – после насилия.
Руд решил, что сил видеть отцовское лицо у него сейчас попросту нет, и тоже стал смотреть на ранага вдалеке.
– Я сказал Онраку, – продолжал Удинаас. – Просто не мог иначе. Просто чтобы… выпустить это наружу, пока оно меня не пожрало. И теперь, конечно, жалею.
– Об этом не нужно жалеть. У Онрака не было друга ближе. Ему было необходимо знать правду…
– Нет, Руд, такое никогда не бывает необходимо . Иногда уместно. Иной раз полезно. В остальное время просто больно .
– Но что ты можешь сделать, отец?
– Сделать? Ничего. Ни для Сэрен, ни для Онрака. Я всего лишь бывший раб. – Мимолетная сухая улыбка. – Живущий среди дикарей.
– Ты больше, чем это, – возразил Руд.
– В самом деле?
– Да. Ты мой отец. И я еще раз тебя спрашиваю – ты здесь надолго?
– Надо полагать, до тех пор, пока не надоем.
Руд еще никогда в жизни не был так близок к тому, чтобы расплакаться. Горло его перехватило так, что он еще долго ничего не мог сказать, прилившие чувства отступали, но очень медленно. Затуманившимся взглядом он следил, как по долине бродит ранаг.
Удинаас продолжил, словно не замечая, какую реакцию вызвали его слова:
– Да и научить тебя, Руд, я ничему особенному не смогу. Разве что сети чинить.
– Нет, отец, ты можешь научить меня самому главному в жизни.
Удинаас бросил на него недоверчивый, подозрительный взгляд.
На гребне холма появились трое взрослых ранагов, стали неловко спускаться к молодому. Тот, увидев их, снова вскрикнул, громче, и кинулся навстречу.
Руд вздохнул.
– Отец, ты можешь научить меня величайшему из своих умений. Как выжить .
Какое-то время оба молчали, Руд не отводил взгляда от ранагов, взбиравшихся на дальний склон долины. Удинаасу, похоже, что-то попало в глаз, и он раз за разом поднимал руку к лицу. Но Руд не обернулся, чтобы ему помочь.
Когда долина наконец опустела, отец поднялся на ноги:
– Похоже, мы с тобой все же проголодались.
– Это дело поправимое, – откликнулся Руд, вставая следом.
– Тоже верно.
Они зашагали обратно к деревне.

Онрак, руки которого были заляпаны краской, затянул кожаные ремни вокруг свертка, закинул его за спину и обернулся к жене:
– Я должен идти.
– Ты уже говорил, – откликнулась Килава.
– Путешествие туда, где упокоилось тело моего друга, облегчит мою душу.
– Несомненно.
– И я должен поговорить с Сэрен Педак. Рассказать ей про мужа, про его жизнь с того дня, когда он вручил ей свой меч.
– Да.
– А сейчас, – закончил Онрак, – я пойду обнять нашего сына.
– Я иду с тобой.
Онрак улыбнулся.
– Ты его только смутишь.
– Да нет же, болван. Я сказала, что иду с тобой. Если ты думал, что я тебя одного отпущу, то ты точно рехнулся.
– Килава…
– Я все решила. Я дам путешествию облегчить твое сердце. Я не стану зудеть тебе над ухом до тех пор, пока у тебя из барабанных перепонок кровь не пойдет и ты не станешь поглядывать, словно бхедерин, где тут ближайший обрыв.
Онрак глядел на нее, чувствуя, что глаза у него мокрые от любви.
– Зудеть? Ни разу не слышал, чтобы ты зудела.
– И не услышишь.
Он кивнул.
– Очень хорошо, жена. Пойдем со мной. Помоги мне исцелиться – пусть даже одним своим присутствием…
– С этого места, Онрак, давай поподробней.
Он разумно предпочел промолчать.
И они отправились прощаться с сыном.

– Как я устал! – воскликнул император Тегол Беддикт, плюхаясь на трон.
– Когда вы успели? – с кислой миной поинтересовался Бугг. – Вы ведь еще ничего не сделали.
– Прошло всего три недели. А я уже объяснял – у меня такой огромный список реформ, что я рискую вообще ничего не успеть.
– Ваше признание собственной некомпетентности не может не восхищать, – откликнулся Бугг. – Из вас выйдет отличный император.
– Ну, – подал голос Брис, стоявший, облокотившись на стену, справа от трона, – в стране воцарился мир.
– Остается только задаться вопросом, – скорчил гримасу Бугг, – надолго ли целая империя в состоянии затаить дыхание.
– Если кто-то здесь и разбирается в задержке дыхания, дражайший слуга, так это ты.
– Вы меня развеселили.
– Мы видим, – улыбнулся Тегол. – «Мы» в данном случае не королевское. Поскольку мы не можем не признать, что так и не научились им должным образом пользоваться, ибо в своей невинности не успели опериться.
Брис сказал:
– Скоро здесь будет адъюнкт, Шурк Элаль тоже хотела с тобой о чем-то потолковать. И вообще, неужели нам нечего обсудить?
Он подождал ответа, хоть какого-нибудь, однако все, чего дождался – недоуменных взглядов от брата и Бугга.
Из бокового входа в шорохе яркой мантии появилась новая канцлер. Брис с трудом удержался, чтобы не поморщиться. Кто бы мог подумать, что она с головой окунется в дурновкусие, словно дорвавшийся до яблока червяк?
– Ах, – произнес Тегол, – канцлер нынче утром выглядит восхитительно.
Выражение лица Джанат осталось холодным.
– От канцлеров не требуется выглядеть восхитительно. Достаточно элегантности и компетентности.
– Неудивительно, что вы так выделяетесь, – пробормотал Бугг.
– Кроме того, – продолжала Джанат, – подобные эпитеты больше подходят Первой наложнице, и это самым красноречивым образом говорит мне, каким местом ты сейчас думаешь, дорогой мой муж. В который уже раз.
Тегол воздел руки, словно сдаваясь, и произнес своим самым рассудительным тоном – что Брису по старой памяти не очень понравилось:
– Я по-прежнему не вижу, почему бы тебе не стать и Первой наложницей.
– Сколько можно вам повторять, – вмешался Бугг, – жена императора называется императрицей. – Он повернулся к Джанат. – Тем самым у вас будет уже три законных титула.
– Не забывай про звание профессора, – заметил Тегол, – которое, как всякий со мной согласится, пересиливает любое другое. Даже супружеское.
– Что ж, – согласился Бугг, – это означает, что уроки для вас теперь никогда не кончатся.
Все ненадолго умолкли, переваривая эту мысль. Потом Тегол завозился на троне:
– Есть еще Рукет! Из нее выйдет прекрасная Первая наложница. И вообще мне последнее время везет.
– Смотри, Тегол, как бы в ней не утонуть, – заметила Джанат.
– Бугг мне не позволит, дорогая. Ну и раз уж мы решили обсудить важные вопросы, пока адъюнкт не зашла попрощаться, – мне тут подумалось, что преде Варату Тону потребуется способный финадд, чтобы содействовать его усилиям по восстановлению и всему такому.
Брис выпрямился. Наконец-то речь зашла о деле.
– И чья же кандидатура пришла тебе в голову?
– Ублалы Панга, разумеется.
– Пойду-ка я лучше пройдусь, – сказал Бугг.

Используя в качестве лома толстый железный прут, Сэрен Педак пыталась отковырять тяжелые каменные плиты у входа в дом. Ее голые руки блестели от пота, пряди волос выбились из прически – скоро она их коротко подрежет. Как приличествует ее нынешнему положению.
Однако сегодня утром перед ней стояла другая задача, за которую она с безжалостным усердием и взялась, не думая о последствиях для собственного тела. Отковыривала тяжелые камни, потом оттаскивала их в сторону исцарапанными, кровоточащими руками.
Когда закончит, возьмет лопату и начнет раскапывать гравийную подложку – так глубоко, как только сможет.
Однако сейчас она никак не могла справиться с центральным, самым большим камнем – и уже стала опасаться, что сил ей не хватит.
– Прошу простить меня за вторжение, – послышался мужской голос, – но вам, кажется, требуется помощь.
Все еще согнувшись над ломом, она подняла голову. Скептически прищурилась.
– Не уверена, сударь, что вам следует так рисковать, – сказала она старику и сразу умолкла. У него были руки каменщика – могучие запястья, большие ладони. Она вытерла со лба пот и, нахмурившись, перевела взгляд на камень. – Понимаю, это выглядит… не совсем обычно. Весь город занимается восстановлением, а я вот…
Старик подошел поближе.
– Ничего необычного, аквитор – вы ведь аквитор?
– Хм, да. Была. Теперь нет. Я просто Сэрен Педак.
– В таком случае – ничего необычного, Сэрен Педак.
Она указала на центральный камень:
– Вот с этим никак не получается справиться.
– Полагаю, это ненадолго. Вы выглядите очень целеустремленной.
Она улыбнулась и тут же вздрогнула – настолько странным было это ощущение. Когда ей довелось улыбаться в последний раз… но нет, о тех временах лучше не думать.
– Однако вам следует проявлять осторожность, – продолжал старик. – Позвольте-ка мне.
– Спасибо, – сказала она и отступила, чтобы дать ему место.
Старик погнул лом первым же движением.
Она вытаращила глаза.
Выругавшись, он отложил лом в сторону, присел на корточки и запустил пальцы под огромный каменный блок.
Потянул, поставил на попа, ухватился руками за края, крякнув, поднял, развернулся, сделал два шажка и уложил поверх остальных. Потом выпрямился и отряхнул руки.
– Когда закончите и будете ставить обратно, наймите пару молодцов покрепче и помоложе.
– Как вы… или ладно. Но все же. Откуда вы знаете, что я собираюсь ставить его на место?
Он поднял на нее взгляд:
– Вам не следует оплакивать его слишком долго, Сэрен Педак. Вы еще нужны. Ваша жизнь нужна.
Поклонился и ушел.
Она смотрела ему вслед.
Ей нужно идти внутрь, взять его меч и каменное копье, чтобы зарыть у порога своего дома. Безнадежно пустого дома.
Но она не могла решиться.
Старик неожиданно вернулся.
– Я отыскал Странника, – объяснил он. – У нас вышла довольно горячая… дискуссия. От него я и узнал о вас и о том, что случилось.
Он что, сумасшедший? Один из этих новообращенных адептов Странника?  Она повернулась, чтобы идти…
– Подождите! Сэрен Педак. Все его, все, что от него осталось, теперь принадлежит вам. Берегите это, прошу вас. Берегите, Сэрен Педак. И себя тоже. Прошу вас.
Он снова ушел, но эти его последние слова необъяснимым образом прозвучали как благословение.
«Все мое у тебя, все, что от меня осталось». 
Незаметно для себя она положила руку на живот.
Пройдет совсем немного, и она станет это делать очень часто.

Так заканчивается седьмое сказание из Малазанской Книги Павших.  

Глоссарий

Аквитор – официальная летерийская должность сопровождающего/доверенного лица при переговорах с другими народами
Андара – храм культа Чернокрылого Господина
Арапаи – самое восточное племя тисте эдур
Ахкрата – племя баргастов
Атри-преда – высший армейский офицер, управляющий городом, поселением или территорией
Барахн – племя баргастов
Баргасты – скотоводческий кочевой воинственный народ
Баст Фулмар – место битвы
Батальон Синецветья – воинское подразделение в Летере
Бенеды – племя тисте эдур
Берег – религия шайхов
Бригада Харридикта – воинское подразделение в Летере
Вердит’анат – Мост Смерти у яггутов
Вечный дом – резиденция летерийского императора
Войны справедливости – легендарный конфликт между тисте лиосан и форкрул ассейлами
Волшебники Оникс – маги анди, правящие Андарой Синецветья
Восход – титул у шайхов
Второй Девичий форт – остров-тюрьма, ныне обретший независимость
Гилани – племя в Семи Городах
Гилк – племя баргастов
Гильдия крысоловов – запрещена в Летере
Ден-раты – племя тисте эдур
Дикая Багровая бригада – воинское подразделение в Летере
Дозорный – титул у шайхов
Докс – летерийская денежная единица
Дрен – летерийский город к востоку от Синецветья
Дшеки – северное племя
«Зорала Хохотун» – юмористическая поэма
Ильгры – племя баргастов
Кабал – народ на архипелаге к югу от Изморья
Канал Квилласа – главный канал в Летерасе
Кенрилл’а – аристократия демонов
Кнут кадаран – оул’данское оружие
К’риснан – колдуны тисте эдур
Крысий дом – штаб-квартира Гильдии крысоловов в Летерасе
Купеческий батальон – воинское подразделение в Летере
Мекросы – народ мореплавателей
Меруды – племя тисте эдур
Нереки – ассимилированный народ в Летере
Нижний рынок – район Летераса
Нит’ритал – племя баргастов
Обсидиановый престол – традиционный трон Синецветья
Отстойное озеро – загаженное озеро в центре Летераса
Оул – город в Летере; также название племени
Оул’дан – равнины к востоку от Дрена
Патриотисты – тайная полиция Летерийской империи
«Пенный волк» – флагман адъюнкта Тавор
Преда – в летерийской армии соответствует командующему или генералу
Престолы войны – корабли Изморья
Ремесленный батальон – воинское подразделение в Летере
Ригта – оул’данский топор
Риназан – крылатая ящерица
Рыба-волк – крупная плотоядная рыба, обитающая в реке Летер
Свободное попечительство – ассоциация предпринимателей Летера
Седа – верховный маг Летерийской империи
Седанс – палата с плитками, представляющими Обители
Синецветцы – ассимилированный народ в Летере
Синяя сталь – летерийская сталь, из которой раньше ковали оружие
Солланты – племя тисте эдур
Сумрак – титул у шайхов
Сэнан – племя баргастов
Убежище – магическая область, окруженная Омтоз Фелллаком
Фараэды – ассимилированный народ в Летере
Фенты – ассимилированный народ в Летере
Финадд – в летерийской армии соответствует капитану
Хироты – племя тисте эдур
«Храбрый Памбр» – юмористическая поэма
Шайхи – ассимилированный народ в Летерийской империи
Эмлава – саблезубый кот